Чужая рядом

1

Иногда проще жить по инерции.
Куда тянут — туда и идёшь. Не споришь, не задаёшь лишних вопросов. Просто живёшь.

Наверное, моя жизнь всегда была такой.

Не то чтобы плохой.
Просто… чужой.

Словно я всё время шла по дороге, которую выбрал кто-то другой. Шаг за шагом. День за днём. Не задумываясь, куда она ведёт.

Иногда я ловила себя на мысли, что однажды проснусь — и всё изменится.
Что появится какой-то поворот. Новый путь.

Но жизнь редко спрашивает, готов ли ты.

Иногда она просто толкает тебя вперёд.

И в тот вечер я даже не подозревала, что моя дорога закончится в машине с тонированными окнами… рядом с людьми, которые смотрели на меня так, будто я уже им принадлежу.

Машина идёт ровно, почти убаюкивающе. Шум дороги становится однообразным, и я ловлю себя на том, что уже не всматриваюсь в темноту за окном. Фары выхватывают куски пустой трассы, редкие столбы, полосы асфальта. Ничего необычного.

А потом водитель резко бьёт по тормозам.

Меня бросает вперёд, ремень больно впивается в плечо. Я едва успеваю упереться ладонью в сиденье перед собой.

— Что за…

Он не договаривает.

Поперёк дороги стоит чёрный внедорожник. Я даже не понимаю, откуда он взялся — секунду назад дорога была пустой. Теперь он перекрывает нам путь, тяжёлый, неподвижный, с погашенными фарами.

Наша машина останавливается всего в нескольких метрах от него.

На секунду становится очень тихо.

Потом почти одновременно распахиваются двери внедорожника. Из него выходят мужчины. Несколько. Двигаются быстро и спокойно, будто делают это не в первый раз.

Я невольно оглядываюсь назад и замечаю ещё одну машину. Она уже стоит позади нас, перекрывая дорогу.

Мы зажаты.

— Сидите, — тихо говорит водитель, но в голосе слышится напряжение.

Один из охранников уже выходит из машины. Я вижу его через лобовое стекло. Он идёт вперёд уверенно, что-то говорит тем людям — резко, требовательно, будто приказывает им убраться с дороги.

Я не слышу слов.

Зато вижу, как один из мужчин поднимает руку.

Раздаётся глухой хлопок.

Охранник словно спотыкается на ровном месте и падает на асфальт.

У меня мгновенно холодеют пальцы.

— Чёрт… — выдыхает водитель.

Он тянется к рации, но дверь с его стороны уже дёргают снаружи. Резко, без церемоний.

Всё происходит слишком быстро, чтобы я успела хоть что-то понять.

Кто-то рвёт на себя заднюю дверь.

В салон врывается холодный воздух и свет фар. Я инстинктивно щурюсь.

Надо мной нависает чужая фигура.

И в этот момент я понимаю только одно: эти люди остановили эту машину не случайно.

Они приехали за мной.

Меня вытаскивают из машины раньше, чем я успеваю сообразить, что делать. Чья-то рука крепко сжимает локоть, почти до боли, и тянет наружу. Ноги на секунду подкашиваются, когда я оказываюсь на холодном асфальте.

Я машинально оборачиваюсь.

Наш водитель лежит у двери, странно вывернув руку. Чуть дальше — один из охранников. Второго я не вижу, но почему-то не сомневаюсь, что с ним всё так же.

Воздух резко становится тяжёлым. Пахнет гарью и бензином.

— Живая, — говорит кто-то рядом, будто проверяет товар. — Это хорошо.

Чужие пальцы грубо разворачивают меня лицом к свету фар. Я моргаю, пытаясь разглядеть их лица, но вижу только тёмные силуэты.

— Сегодня развлечёмся, — усмехается тот же голос совсем близко. — Готовься, малышка.

По спине пробегает холод.

— Подожди, — лениво отзывается другой мужчина.

Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, будто всё происходящее его даже немного забавляет.

— Сначала к Зангарову отвезём.

Фамилия звучит спокойно, как будто речь идёт о чём-то обыденном.

— Пусть он поиграет. А потом уже мы.

Несколько человек тихо смеются.

Меня снова дёргают за руку и толкают к машине. Я пытаюсь вырваться, но хватка становится только жёстче.

— Тише, — шипит тот, кто меня держит. — Не усложняй себе жизнь.

Что я могу сделать? Умолять? Вряд ли это их остановит. Я бы с удовольствием свернула им шеи голыми руками, жаль только, что я реалистка.

Меня грубо заталкивают на заднее сиденье. Дверь захлопывается почти сразу, и салон наполняется запахом кожи и табака. Мужчины быстро рассаживаются по местам, словно всё давно отработано. Один садится рядом со мной. Я чувствую его взгляд — тяжёлый, изучающий. Он смотрит, но не трогает, и от этого почему-то мало успокаивает.

Я смотрю вперёд, не поворачивая головы.

— Что-то ты тихая какая-то, — усмехается один из них.

Я на секунду поднимаю взгляд, но тут же снова отвожу его.

— Не нахожу подходящих тем для разговора.

Стараюсь держать лицо спокойным, почти безразличным, и снова замолкаю, глядя перед собой.

Они тихо переглядываются и смеются.
— Ну мы тебя и не болтать везём.

Я молчу. Я уже поняла, что точно не для разговоров.

Минут через двадцать машина сворачивает с трассы. Я чувствую это по тому, как меняется дорога — асфальт становится ровнее, шины глухо шуршат по гладкому покрытию. За окном мелькают огни, потом машина замедляется и наконец останавливается.

Я поднимаю взгляд.

Перед нами большой дом. Не просто дом — настоящий особняк. Высокий забор, тяжёлые ворота, освещённый двор. Всё выглядит аккуратно, слишком продуманно. Такие места не строят случайные люди.

У ворот стоит охрана. Двое мужчин в тёмной одежде, спокойные, собранные. Они уже идут к машине, как только она останавливается.

Дверь рядом со мной распахивается. Чья-то рука снова хватает меня за локоть и тянет наружу. Я выхожу, стараясь не споткнуться, хотя ноги всё ещё немного дрожат.

Один из тех, кто меня привёз, толкает меня вперёд.

— Зангарову подарочек, — говорит он с довольной усмешкой.

Слово «подарочек» звучит почти весело.

Охранники не двигаются.

2

Очень содержательная беседа, думаю я. Руки всё ещё трясутся, и я незаметно сжимаю их, пытаясь унять дрожь. Я смотрю в его глаза, он смотрит в мои — спокойно, почти неподвижно, словно проверяет, выдержу ли я этот взгляд. В комнате тихо, настолько, что кажется, слышно даже собственное дыхание.

— Значит так, Арина, — говорит он почти шёпотом. — Тебе сегодня несказанно повезло. Ты проведёшь ночь со мной.

Я зачем-то киваю. Медленно, послушно, как глупая курица. Хотя в голове уже рождается совсем другая реакция, гораздо более резкая и правильная. Только тело почему-то выбирает молчание.

Он замечает этот кивок.

Уголок его рта тянется вверх, улыбка выходит кривой, почти хищной. Он слегка наклоняет голову, разглядывая меня так, будто только что увидел что-то забавное.

— Ишь какая… — тянет он негромко. — Две минуты меня видит и уже в штаны залезть хочет.

Он качает головой, медленно, с насмешкой, от которой по коже пробегает неприятный холодок.

— Быстро ты определилась.

Твою мать. Что за дурдом тут вообще происходит?

Я смотрю на него и пытаюсь понять, серьёзно он это сказал или просто решил поиздеваться. В голове мелькает сразу несколько мыслей, одна абсурднее другой. Ситуация настолько странная, что на секунду кажется нереальной, будто я случайно попала в чей-то чужой, плохо написанный спектакль.

Надо что-то сказать. Тишина между нами становится слишком плотной, почти давящей. Я на секунду собираюсь с мыслями и решаю спросить как можно спокойнее, без резкости.

— Что вообще происходит? — шепчу я.

Он вдруг наклоняется ближе, и его лоб упирается в мой. Это движение настолько неожиданное, что я на секунду замираю. В этом нет ни нежности, ни интимности — просто странная, почти неловкая близость, от которой я даже не сразу понимаю, как реагировать.

Он смотрит прямо в мои глаза, так близко, что взгляд становится почти тяжёлым.

— Мы с тобой знакомимся, Арина, — тихо говорит он.

— Ну, приятно было познакомиться, — говорю я и пытаюсь приподняться.

Он реагирует быстрее, чем я успеваю выпрямиться. Рука ложится мне на плечо и мягко, но уверенно возвращает обратно на подушку. Не грубо — просто так, что становится понятно: вставать он мне пока не собирается разрешать.

Он чуть отстраняется, чтобы снова видеть моё лицо.

— Мы только начали, — спокойно говорит он.

Я на секунду прикрываю глаза. Ну да, конечно. Не прокатило. Было бы слишком просто.

Я снова смотрю на него.

— Ладно… — тихо говорю я. — Объясни, пожалуйста, что ты от меня хочешь?

Голос получается спокойнее, чем я ожидала. Почти деловой.

Он не отвечает сразу. Просто смотрит на меня несколько секунд, будто взвешивает что-то у себя в голове.

— Я сейчас решаю, Арина, — произносит он наконец тихо, — вернуть тебя парням… или оставить себе.

Слова сказаны спокойно, без нажима, но от этого звучат только тяжелее.

Мне почему-то кажется, что он, хоть и явно сумасшедший, всё-таки приятнее тех парней, что привезли меня сюда. Мысль нелепая, почти абсурдная, но она упрямо держится в голове. И всё равно… упрашивать его — странно. Почти унизительно.

— Понятно… — выдыхаю я еле слышно.

Он наклоняется ближе. Так близко, что между нами нет пространства. Я успеваю только вдохнуть, когда его щека медленно касается моей.

Щетина слегка царапает кожу — не больно, но ощутимо. Тёплое дыхание скользит по виску. Он не торопится, проводит щекой по моей щеке медленно, почти лениво, словно проверяет, настоящая ли я, или просто ещё одна странная история этого вечера.

В этом движении нет нежности. И грубости тоже нет.

Просто слишком много близости.

Я чувствую тепло его кожи, запах — тёплый, терпкий, мужской. И от этой неожиданной близости внутри что-то странно сжимается, будто тело не знает, как правильно на это реагировать.

Он задерживается рядом ещё на секунду, почти у самого моего уха.

Его дыхание касается моего уха.

Он задерживается на мгновение, почти касаясь губами кожи, и тихо шепчет:

— Так и быть… беру.

Наверное, в моих глазах всё слишком ясно читается. Потому что он вдруг меняется. Почти резко. Будто щёлкнуло что-то внутри.

Он отстраняется и сильным, уверенным движением поднимает меня с подушки, усаживая напротив себя. Его ладони на моих плечах тяжёлые, горячие. Давления почти нет, но силы в этих руках столько, что спорить даже не приходит в голову.

Теперь он смотрит иначе.

Только что в его взгляде была игра, тёмная насмешка, странное любопытство. Сейчас этого нет. Лицо стало жёстче, черты резче, а в глазах появляется то холодное спокойствие, которое бывает у людей, привыкших решать чужие судьбы.

— Арина, — говорит он тихо, но так, что голос будто ложится прямо между нами.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается.

— Папаню твоего разобрали по частям. И знаешь, что самое интересное? Успокоиться многие всё равно не могут.

Он смотрит на меня прямо, не отводя взгляда.

— Твой отец пролил столько крови, что её ещё долго будут вспоминать.

Слова произносятся спокойно, без злости, без удовольствия. Просто как факт.

— Поэтому тебя ждала очень… короткая и грустная судьба.

Его пальцы на моих плечах чуть сжимаются. Не больно. Но достаточно, чтобы я снова остро почувствовала, насколько он сильнее.

— Но, как я уже сказал, тебе повезло.

Он чуть наклоняет голову, рассматривая меня так, будто только сейчас окончательно принимает решение.

— Я забираю тебя себе.

Эти слова звучат глухо и окончательно.

— В жёны.

Он произносит это так же спокойно, как мог бы сказать о покупке дома или о новой сделке.

— И вместе с тобой — всё, что осталось от наследства твоего отца. То, что ещё не растащили.

Его взгляд темнеет.

— А если будешь перечить мне…

Голос становится тише, но в нём появляется что-то холодное и тяжёлое, как сталь под водой.

3

Ну вот что тут сказать? «Нет, я пошла»? И куда я пойду? От этих ворот я далеко не уйду — это ясно даже без особых раздумий.

Мозг ещё только пытается собрать хоть какой-то ответ, но слова вырываются раньше.

— Хорошо, — говорю я.

Он смотрит на меня несколько секунд, будто проверяет, всерьёз ли я решила, что у меня здесь есть право на ответы.

Уголок его рта едва заметно дёргается.

— А тебя, Арина, никто и не спрашивал.

Голос звучит тихо, но в нём появляется жёсткость, от которой внутри что-то неприятно сжимается.

Он чуть наклоняется ближе. Теперь его взгляд тяжёлый, тёмный, без той насмешки, что была раньше. В нём остаётся только холодное спокойствие человека, который привык, что его слова не обсуждают.

— Теперь твоя задача слушать… и выполнять.

Его пальцы на мгновение сжимаются на спинке кровати рядом со мной, будто ставят точку в разговоре.

— Глядишь, поживёшь ещё.

Ну да, думаю я. Что-то я тут совсем развякалась. Вообще-то могла сейчас лежать где-нибудь в овраге… по частям. А вместо этого сижу на мягкой кровати и разговариваю с человеком, который, похоже, только что решил мою судьбу.

Наверное, за это ещё и благодарной надо быть.

Поэтому я старательно киваю.

Он больше не выглядит игривым. Будто всё, что было до этого, — лишь короткая прихоть, мгновение развлечения, которое уже закончилось.

Лицо становится жёстче. Взгляд холодный, тяжёлый, без намёка на улыбку.

— Мне сейчас за свою доброту седые волосы зарабатывать придётся, — говорит он тихо.

Слова звучат спокойно, почти буднично. Но в этом спокойствии чувствуется что-то опасное, как натянутая струна.

Он смотрит на меня внимательно, будто проверяет, дошёл ли смысл.

— Поэтому сиди молча. И жди здесь.

Голос становится ниже.

— Пока я не передумал брать тебя в жёны.

Странно. Очень странно.

У него какая-то особенная манера убеждать. Он даже не старается, не давит, не повышает голос — просто говорит, и слова ложатся так уверенно, что им почему-то начинаешь верить.

Я ловлю себя на совершенно нелепой мысли: будто это я сама сюда пришла. Сама сижу на этой кровати и почти прошу, чтобы он решил оставить меня.

От этой мысли становится не по себе.

Он на мгновение касается моего подбородка, проводит пальцами медленно, почти задумчиво, заставляя поднять голову. Взгляд у него тяжёлый, внимательный, и от этого прикосновения по спине пробегает холодок.

— Сейчас я уйду, — говорит он спокойно. — Отправлю парней по домам. Сообщу родным… радостные новости.

В его голосе нет радости. Скорее холодная ирония человека, который уже всё решил.

Он чуть сильнее сжимает пальцами мой подбородок, удерживая взгляд.

— А твоя задача простая.

Слова падают медленно, весомо.

— Меньше говорить. Не делать глупостей. И больше не пытаться лезть ни к кому в штаны.

Он отпускает меня так же резко, как коснулся, и на секунду задерживает на мне взгляд — тёмный, предупреждающий.

— Мне не нравится, когда меня разочаровывают.

Он уходит так же, как и вошёл — уверенно, без лишних движений. В каждом шаге чувствуется привычная власть человека, который не сомневается, что его решения выполнят.

Дверь за ним закрывается.

Я остаюсь сидеть на краю кровати.

И даже не пытаюсь всё это переварить. Кажется, если начну разбирать по частям то, что только что произошло, голова просто не выдержит. Поэтому я просто сижу, глядя в одну точку, и позволяю тишине медленно заполнять комнату.

Я сижу ещё какое-то время, не двигаясь, просто глядя перед собой.

Потом в дверь тихо стучат.

Она открывается, и на пороге появляется тот самый охранник, который привёл меня сюда. В руках у него поднос. Он заходит быстро, почти не глядя на меня.

— Ужин, — коротко говорит он.

Ставит поднос на столик у кровати, будто выполняет обычное поручение, но при этом старается держаться подальше.

— Душ за той дверью.

Он кивает в сторону двери у стены и почти сразу направляется к выходу.

— Спасибо, — машинально говорю я.

Он даже не отвечает. Только кивает и торопливо выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Я смотрю на неё несколько секунд.

Клянусь, он будто боялся задержаться рядом со мной лишнюю минуту. Как будто есть риск, что я сейчас вскочу и начну… совращать его.

Я тихо выдыхаю.

Что за дурдом.

Я всё-таки подхожу к столику. Есть не хочется, но желудок неприятно сводит, и я понимаю, что сегодня почти ничего не ела. Овощное рагу с мясом оказывается тёплым, сок холодный, рядом лежит какая-то мягкая булочка. Всё простое, но неожиданно нормальное. Как будто это обычный ужин в обычном доме, а не странная пауза между похищением и внезапным предложением брака.

Я ем медленно, почти механически, не особенно чувствуя вкус.

Потом поднимаюсь и иду к той двери, на которую указал охранник.

Душ оказывается современным, аккуратным, почти безликим — стекло, светлый камень, холодный свет ламп. Горячая вода немного приводит в порядок голову. Я долго стою под струями, позволяя воде стекать по плечам, будто она может смыть весь этот безумный вечер.

Не смывает.

Я моюсь, вытираюсь, надеваю то, что нахожу в ванной — мягкий халат, явно не мой, но чистый и тёплый.

Когда я выхожу обратно в спальню, на секунду даже не понимаю, что именно не так.

Потом взгляд падает на кровать.

И я замираю.

На ней, совершенно спокойно, лежит мой будущий муж.

— Что смотришь? — спокойно говорит он, даже не поднимаясь. — Это вообще-то моя кровать.

Я так и стою у двери, сжимая пояс халата. Он лежит совершенно свободно, будто всё происходящее — самая обычная часть его вечера

— А мне где спать? — осторожно спрашиваю я.

Он медленно переводит на меня взгляд, будто этот вопрос кажется ему почти забавным. Несколько секунд просто рассматривает меня — мокрые после душа волосы, чужой халат, растерянность, которую я, похоже, уже не очень хорошо скрываю.