Чужая слава.

Пролог.

Чужая слава
Пролог

Ольга всегда подозревала, что с ней что-то не так — не в трагическом смысле, не в смысле «пора к психологу», хотя подруги иногда советовали, морщась, будто пробовали на язык лимон без сахара, а в смысле бытовом, раздражающем окружающих: она слишком много замечала и слишком мало терпела.
Люди, как правило, терпели. Мужчины — особенно. До определённой отметки. Потом начинали говорить «сложная», «с характером», «холодная» — и уходили искать тёплую, улыбчивую, с мягким голосом и глазами, которые не задают вопросов. Ольга улыбалась на такие диагнозы вежливо, даже по-аристократически, как её когда-то научила мама: губы — вверх, взгляд — прямой, пауза — ровно на полвдоха, и только потом ответ. Эта маленькая дисциплина лица и тела была её бронёй. Люди редко понимали, что броня не для того, чтобы нападать, а чтобы не подставляться.
— Ты опять разговариваешь, как герцогиня, — говорила Лика, единственная, кто не боялся шутить над Ольгой в лоб. — Ты же в Киеве родилась, а не в Версале.
— Версаль меня бы не принял. Там слишком много зеркал, — отвечала Ольга. — А я не люблю смотреть на то, что и так знаю.
Лика смеялась, звенела ключами от машины и уезжала по своим «нормальным» делам: свидания, покупки, споры с начальством, вечные «давай просто жить». Ольга же уходила в то, что считала самым честным и благодарным занятием на свете: в историю.
Она любила историю так, как другие любят музыку — на уровне кожи, дыхания, даже запахов. Для неё даты не были сухими цифрами, а были температурой воздуха, цветом света, скрипом ткани, тем, как шуршит бумага под пальцами. Она могла часами смотреть на старую фотографию и видеть не лица, а то, как человек держит плечо, как он прячет усталость в повороте головы, как на снимке застывает тщательно выстроенная роль. И ей всегда было интереснее роль, чем слова.
Поэтому музей стал её местом почти сразу — не потому, что там тихо и спокойно (тишина в музеях была обманчивой, как и в библиотеках), а потому что там вещи говорили правду. Не ту правду, которую принято произносить на камеру, и не ту, которую люди рассказывают про себя на свиданиях, а настоящую: вот износ на ручке двери — значит, входили часто; вот трещина на фарфоре — значит, падал и склеивали, потому что жалко; вот потёртость на обложке — значит, книгу брали руками, не берегли, читали, жили.
Ольга работала в отделе фондов — звучало скучно для тех, кто представлял музей как постоянный праздник экскурсоводов и школьников, но на самом деле именно там кипела работа. Там не было сценических эффектов, зато были стеллажи, каталоги, перчатки, лампы холодного света и вечная борьба за порядок, точность, условия хранения и адекватные бюджеты.
— Ты можешь быть нормальной? — спросил однажды руководитель отдела, мужчина аккуратный, как архивная коробка, и такой же прямоугольный по характеру. — Ты всегда отвечаешь так, будто читаешь речь в парламенте.
— Это полезная привычка, — сказала Ольга. — В парламенте хотя бы иногда слушают.
Он тяжело вздохнул и перестал пытаться её перевоспитывать. Возможно, понял, что перевоспитывать Ольгу — всё равно что убеждать витрину не отражать свет.
Её семья была ровной и спокойной, как она сама любила говорить — «без драматургии». Родители жили отдельно, но близко; отец преподавал, мама занималась переводами и иногда помогала Ольге с редкими текстами. Они не давили, не требовали срочно выйти замуж и родить им внуков, как это делают многие родители «из любви и беспокойства». Они просто поддерживали её так, как умели: оплатили ей курсы реставрации, иногда подбрасывали деньги «на хорошие материалы», приносили домой книги, которые находили на распродажах, и смотрели на неё с тем самым молчаливым уважением, которое дороже любых комплиментов.
— Ты взрослая, — говорил отец. — И ты упрямая. Это уже твоя судьба.
— Судьба — это когда кто-то сверху решил за тебя, — отвечала Ольга. — А я предпочитаю сама.
Она и правда предпочитала сама. Даже с чувствами. Особенно с чувствами.
Ей ухаживали. Было несколько мужчин, с которыми было удобно: кофе, кино, разговоры, подарки «без обязательств», попытки взять её за руку так, будто это договор. Один был адвокатом и сразу объяснил ей, что отношения — это инвестиция. Другой был айтишником и говорил о любви как о проекте с дедлайнами. Третий был художником и любил красиво страдать, даже если страдать было не от чего.
Ольга слушала, смотрела, иногда соглашалась на встречи — не из надежды «а вдруг», а из честности к себе: надо пробовать, иначе будешь вечно жить в теории. Но в какой-то момент каждый из них спотыкался об её сарказм, как о ступеньку в темноте, и сразу становился раздражённым.
— Ты слишком умная, — сказал адвокат, обидевшись на то, что она посмеялась над его «инвестициями».
— Это комплимент или диагноз? — спросила Ольга.
Он не ответил. Просто перестал писать.
— Ты слишком требовательная, — сказал айтишник, когда Ольга сказала, что не хочет «просто удобно», а хочет «чтобы сердце горело».
— Я требовательна только к жизни, — ответила она. — К людям я как раз терпима.
— Нет, ты нетерпима, — обиделся он. — Ты хочешь, чтобы было как в книгах.
Ольга пожала плечами.
— Я хочу, чтобы было как в хороших книгах. Это разные вещи.
После этого он стал писать ей реже, а потом и вовсе исчез. Ольга не страдала. Она даже испытывала облегчение — как после того, как выключили слишком громкую музыку в соседней квартире.
Ей нравилась идея любви не как договора и не как удобства, а как настоящего пламени, которое делает человека лучше, смелее, честнее. Она не была наивной — она видела, как люди предают и изменяют, как выбирают «выгодно» вместо «живое», как продают своё время за обещание стабильности. И всё равно упрямо хотела другого.
— Ты влюбишься в какого-нибудь бандита, — сказала однажды Лика. — Тебе нужен мужчина, от которого сердце бьётся, а мозг орёт «не надо».
— Мне нужен мужчина, от которого сердце бьётся, а мозг не чувствует себя идиотом, — ответила Ольга.
Лика усмехнулась.
— Ты невозможна.
— Зато со мной не скучно.
И вот тут Лика была права. С Ольгой действительно не было скучно. Даже самой Ольге.
Потому что у Ольги были свои слабости, тщательно скрытые под образцом дисциплины и иронии: она любила музицировать. Не для публики и не для «вот смотрите, какая я культурная», а потому что музыка успокаивала. У неё дома стояло старое пианино — подарок родителей. Иногда вечерами она садилась, расправляла плечи, клала пальцы на клавиши, и в комнате начинало жить то, чего не хватало в обычной жизни: порядок чувств. Она могла играть Шопена и думать о том, что люди, которые пишут такую музыку, наверное, понимали любовь лучше, чем те, кто о ней говорит.
Ещё она пробовала писать. Несколько рассказов, пару стихов — не плохих, нет. Просто она быстро поняла: ей интереснее не выдумывать мир, а вынимать его из реальности. Ей нравилось восстанавливать. Возвращать вещам историю. Доставать из пыли детали, которые никто не замечал. Она могла часами сидеть над документом, разбирать потускневшие чернила, будто разговаривая с человеком, который давно умер, но всё ещё оставил свой голос на бумаге.
И, конечно, это привело её в реставрацию.
Курсы она закончила с азартом, который удивил даже преподавателей. У Ольги был тот редкий тип терпения, который рождается не из покорности, а из упрямства: если уж взялась — доведёт до конца. Она научилась укреплять бумагу, подбирать составы, чувствовать, где документ «дышит», а где уже ломается. У неё появились знакомые, которые приносили ей подработку: кто-то нашёл у бабушки старые письма и хотел сохранить; кто-то купил на блошином рынке альбом и мечтал его реставрировать.
Иногда ей попадались вещи, от которых внутри возникало странное ощущение — будто ткань времени натянута сильнее, чем обычно. Не мистическое, а очень физическое. Как будто ты держишь в руках не просто предмет, а чужую судьбу, которая всё ещё теплая.
И в один из таких дней музей получил небольшую частную коллекцию для временной выставки. Часть предметов была спорной — атрибуция «по слухам», легенды «по рассказам», документы «по словам». Ольгу это раздражало и одновременно заводило: спорная вещь — значит, можно докопаться до правды.
— Тут есть комплект, который хотят связать с Сонькой, — сказал руководитель отдела, протягивая ей папку. — Ты же любишь такие истории.
— Я люблю факты, — поправила Ольга, хотя внутри, конечно, кольнуло.
Сонька Золотая Ручка была для неё не сказкой, а феноменом. Легенда, которую любили и боялись, миф, который пережил эпоху. Про неё знали все — и никто не знал точно. Слишком много вариаций, слишком много домыслов, слишком много «она была там», «она сделала то», «она говорила это». Соньку любили романтизировать, превращать в красивую сказку о женщине, которая обманула мужчин и систему. Ольга же читала газетные хроники и видела другое: холодный ум, жестокую практичность, умение быть тем, кем от тебя ждут.
В коллекции были газетные листы — настоящие, хрупкие, с пожелтевшими краями, где заголовки кричали, как на рынке: «СЕНСАЦИЯ!», «НЕВЕРОЯТНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ!», «СНОВА ОНА!». Были письма, сомнительные и полуистлевшие. Были украшения — несколько мелких предметов, которые могли принадлежать кому угодно, но владелец коллекции уверял, что это «её». И был один странный предмет — металлический, холодный на ощупь, похожий на маленький монокль с цепочкой, но с такой тонкой работой, что Ольга, увидев, сразу нахмурилась.
— Слишком дорогая вещь для легенды из газет, — пробормотала она.
Она разложила документы на столе, включила лампу холодного света, надела перчатки. Рядом стояла чашка остывшего чая — у Ольги всегда остывал чай, потому что она забывала о простых человеческих потребностях, когда начинала работать. За окном шумел город, но в комнате было тихо, и только бумага шуршала, как сухие листья.
Она взяла один лист, осторожно разгладила, рассмотрела типографский шрифт. Привычно отметила, где очевидная выдумка, где реальный факт, где журналистское «добавим огня». Её внутренний голос работал, как сканер, и иногда язвительно комментировал:
«Конечно, она украла сердце. Сначала украшение, потом сердце. Прекрасная схема, только обычно сердце не отдают добровольно».
Ольга усмехнулась, почти беззвучно. Потом потянулась к моноклю — или к тому, что выглядело как монокль. Хотела рассмотреть крепления, царапины, следы использования. Взяла его двумя пальцами, почувствовала металл — холодный и неожиданно живой, будто предмет только что лежал в чьей-то ладони.
И тогда произошло то самое, что потом в её памяти будет всплывать как кадр, который невозможно вырезать.
Она чуть сильнее сжала оправу — и где-то внутри щёлкнуло. Не громко, а тонко, почти музыкально. Как ломается сухая нитка. И маленькая, невидимая игла — возможно, элемент крепления, возможно, скрытая заусеница, возможно, просто кусочек металла, который должен был быть подточен — вошла ей в палец.
Больно было не сильно. Просто резко. Как укус.
Ольга дёрнула рукой, и капля крови тут же выступила на коже — слишком яркая на фоне белой перчатки. Она моргнула, раздражённая прежде всего тем, что испачкала рабочее место.
— Прекрасно, — сказала она вслух, с той самой аристократической интонацией, которой обычно закрывала разговоры. — Просто прекрасно.
Она сняла перчатку, посмотрела на палец. Капля крови дрожала. Странно было другое: вместе с уколом пришло ощущение, будто кто-то резко повернул ключ в замке внутри её головы. Как будто воздух на секунду стал плотнее. Как будто весь музейный холодный свет отступил, и под ним появился другой — тёплый, золотистый, похожий на отблеск лампы на старой улице.
Ольга подняла взгляд. Стеллажи на секунду поплыли. Бумага на столе стала будто слишком далёкой. В ушах зазвенело тонко, как от слишком высокой ноты.
— Оля? — послышался голос коллеги за дверью. — Ты там?
Ольга хотела ответить. Правда хотела. Она даже открыла рот.
Но вместо слов её накрыло тёплой волной, как будто кто-то накрыл голову тяжёлым, пахнущим пылью пледом. Её тело вдруг стало одновременно лёгким и чужим. Она успела подумать, что надо бы сесть, чтобы не упасть, и успела увидеть — как в замедленной съёмке — как капля крови срывается с пальца и падает на край газетного листа, оставляя маленькое тёмное пятно на чужой сенсации.
А потом свет выключили.
Мир исчез.
И где-то в темноте, которая не была сном, не была потерей сознания и не была смертью, Ольга успела услышать собственный голос — тихий, отчётливый, совершенно трезвый:
«Только не говорите мне, что это совпадение».
И на этом мысль оборвалась.

Глава 1.

ГЛАВА 1

Первое, что она почувствовала, — запах.
Не резкий, не неприятный, но совершенно неуместный. Тёплый, густой, сложный, как старые духи, которые не пытаются понравиться, а просто существуют. В нём было что-то от лаванды, от мыла, от сухих трав и прогретого дерева. Такой запах не бывает в современных квартирах. Его нельзя получить случайно — только если пространство живёт по другим правилам.
Ольга вдохнула глубже — и тут же поняла, что вдох вышел не таким.
Грудь поднялась иначе. Не свободно. Не так, как она привыкла. Воздух будто упёрся в плотную преграду, распределился странно, непривычно, заставив спину выпрямиться сама собой.
— Прекрасно… — подумала она, ещё не открывая глаз. — Даже во сне мне выдали корсет.
Эта мысль была первой связной. Значит, сознание на месте. Уже неплохо.
Она попыталась пошевелить рукой — и движение вышло медленным, осторожным, как будто тело не доверяло само себе. Пальцы нащупали ткань. Много ткани. Слишком много. Тяжёлой, плотной, скользкой. Не хлопок, не трикотаж, не синтетика. Что-то дорогое. И явно не из масс-маркета.
— Либо я умерла, либо у меня началась очень странная стадия сна, — мысленно констатировала Ольга. — Надеюсь, без спецэффектов.
Она открыла глаза.
Потолок был высок. Не «ой, высокие потолки в старом фонде», а по-настоящему высокий, с лепниной, аккуратной, не кричащей, но безупречно выверенной. Свет был тёплым, не электрическим — живым. Где-то сбоку потрескивал огонь.
Камин.
Ольга моргнула. Потом ещё раз.
— Так, — подумала она спокойно. — Или я сплю, или мне срочно надо пересмотреть отношение к реальности.
Она повернула голову.
Комната была большой, но не показной. Не музейной, что особенно её задело. Вещи не стояли «для красоты» — ими пользовались. Кресло у камина с чуть потёртыми подлокотниками. Стол с аккуратно сложенными бумагами. Шторы тяжёлые, но отодвинутые так, чтобы в комнату проникал дневной свет. Всё говорило об одном: здесь живут, а не позируют.
— Очень качественный сон, — признала Ольга. — Даже пугающе.
— Барыня?.. — раздался рядом осторожный голос.
Она вздрогнула.
Не потому что голос был громкий — наоборот, тихий, почтительный, женский. А потому что он был слишком реальным. С интонациями, паузами, живым дыханием.
Ольга медленно перевела взгляд.
Рядом стояла девушка лет двадцати с небольшим. Простое платье, аккуратный передник, волосы убраны. Лицо — не театральное, не «костюмное», а самое обычное, живое, с тревогой в глазах и привычкой подчиняться.
— Если это сон, — подумала Ольга, — то мой мозг решил меня добить.
— Барыня, вы меня слышите? — девушка сделала шаг ближе. — Вы упали… Господин так испугался…
Ольга моргнула ещё раз.
— Упала? — переспросила она вслух.
Голос был… не её.
Не в смысле «чужой», а в смысле — ниже, спокойнее, с другой вибрацией. Как будто она говорила из другого корпуса, из другого тела.
Это было уже интересно.
— Да, барыня, — девушка облегчённо выдохнула. — Слава Богу, вы очнулись. Лекаря уже позвали, он вот-вот будет. А господин…
— Подождите, — перебила Ольга.
Голос снова прозвучал уверенно, даже властно. Она почувствовала, как девушка тут же выпрямилась.
Любопытно.
— Скажите мне… — Ольга сделала паузу, прислушиваясь к себе. Паники не было. Было любопытство. И профессиональный интерес. — Где я?
Девушка моргнула.
— Как где, барыня?.. У себя. В спальне.
— Прекрасно, — подумала Ольга. — Максимально информативно.
— А… — она осторожно продолжила, — который сейчас год?
Горничная побледнела.
— Барыня… — прошептала она. — Вам нехорошо? Может, лекаря быстрее?..
— Спокойно, — сказала Ольга мягко. — Я просто… ударилась головой. Немного путаюсь.
Это было правдой. Просто не в том смысле.
Девушка сглотнула.
— Тысяча восемьсот… — она замялась, — восемьдесят какой-то, барыня. Точно скажу — сейчас спрошу у дворецкого.
Ольга закрыла глаза.
На секунду.
А потом открыла снова.
— Значит, так, — подумала она. — Либо я сплю, либо я в XIX веке. В любом случае истерика мне не поможет.
Она ощутила, как внутри неё поднимается знакомое чувство — вовлечённость. Та самая, что появлялась, когда она брала в руки редкий документ или находила несостыковку в архиве.
— Хорошо, — сказала она вслух. — Спасибо. Как тебя зовут?
— Марта, барыня.
— Марта… — повторила Ольга, пробуя имя на вкус. — Марта, скажи мне честно. Я давно лежу?
— С полчаса, барыня. Вы были в гостиной, потом вдруг побледнели и… — Марта замялась. — И упали. Мы вас сразу сюда, господин велел не беспокоить, но лекаря вызвать.
— Господин, — отметила Ольга. — Интересно.
Она пошевелилась — и тут же почувствовала вес юбок, натяжение корсета, тяжесть причёски. Волосы были уложены высоко, аккуратно, ни одной выбившейся пряди.
— Ну конечно, — мысленно усмехнулась она. — Даже во сне я не могу проснуться растрёпанной.
— Марта, — сказала она спокойно, — принеси, пожалуйста, зеркало.
Девушка кивнула и быстро ушла.
Ольга медленно села. Это потребовало усилий. Тело было сильным, ухоженным, но чужим. Движения — отточенными, как будто когда-то она их уже делала.
— Либо у меня гениальный мозг, — подумала она, — либо я действительно здесь.
Когда Марта вернулась и подала зеркало, Ольга посмотрела — и задержала дыхание.
Лицо было красивым. Не кукольным, не показным. Аристократическим. Спокойным. Чуть бледным сейчас, но с правильными чертами, выразительными глазами, в которых было… слишком много разума для «сонного образа».
— Здравствуйте, — мысленно сказала она отражению. — Похоже, мы с вами теперь знакомы.
— Барыня… — Марта снова встревожилась. — Может, прилечь?
— Нет, — ответила Ольга твёрдо. — Мне нужно знать. Как меня зовут?
Марта посмотрела на неё так, будто у неё под ногами разверзлась бездна.
— Ольга, барыня… Ольга фон…
Имя ударило неожиданно.
Не больно. Но точно.
— Понятно, — сказала Ольга. — Значит, всё логично.
Она откинулась на подушки и впервые за всё это время позволила себе улыбнуться.
— Что ж, — подумала она. — Если это сон — я его проживу. Если нет… тем более.
В этот момент за дверью послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Мужские.
Марта выпрямилась.
— Господин, — прошептала она.
Дверь открылась.
И Ольга подняла глаза — чтобы увидеть мужчину, который, судя по выражению его лица, очень боялся потерять то, что считал своим.
А это, как она прекрасно знала, всегда означало начало сложной истории.

Глава 2.

ГЛАВА 2

Проснулась Ольга не сразу.
Сначала пришёл звук — далёкий, глухой, будто кто-то осторожно закрывал дверь, стараясь не скрипнуть. Потом — тепло. Не то сонное тепло, которое бывает под одеялом, а другое: плотное, обволакивающее, как в комнате с хорошо растопленным камином. И только потом — тело. Чужое, тяжёлое, непривычно собранное, словно каждая мышца жила по строгому уставу.
Она лежала с закрытыми глазами и позволяла этому ощущению развернуться полностью. Не дёргалась, не проверяла реальность, не пыталась вскочить. Опыт подсказывал: спешка — худший советчик, особенно если ты не понимаешь, где именно находишься и кто ты сейчас.
— Если это сон, — подумала она лениво, — то он слишком старательный. А если не сон… тем более не стоит паниковать.
Она вдохнула глубже — и снова упёрлась в знакомое сопротивление корсета. Уже не так резко, как вчера, но всё равно ощутимо. Воздух распределялся иначе, заставляя спину держаться прямо, плечи — собранно, голову — высоко.
— Ну да, — мысленно хмыкнула Ольга. — Расслабиться здесь явно не поощряется.
Она открыла глаза.
Комната была та же. Узнаваемая. И это странным образом успокаивало. Высокий потолок с лепниной, тяжёлые шторы, отодвинутые ровно настолько, чтобы утренний свет не бил в глаза, а мягко растекался по полу. Камин ещё тлел, от него исходило ровное тепло. На столике у кровати стоял поднос — пустой, но аккуратно убранный, как будто кто-то недавно унёс его, стараясь не шуметь.
— Значит, я не проснулась дома, — спокойно констатировала она. — Уже плюс: последовательность сохраняется.
Она приподнялась на локтях и тут же почувствовала лёгкое головокружение — не сильное, но настойчивое, как напоминание.
— Ладно, — пробормотала она. — Принято.
Ольга медленно села, позволив телу привыкнуть к вертикальному положению. Вчерашняя сцена всплыла в памяти с пугающей чёткостью: тревожный взгляд мужа, запах лекарственной настойки, тяжёлый бульон, странное ощущение, будто тело помнит больше, чем сознание.
— Муж, — отметила она про себя. — Уже интересно.
Она огляделась внимательнее, не как человек, впервые попавший в красивую комнату, а как музейный работник, оказавшийся внутри экспозиции без табличек. Каждый предмет говорил о статусе, но без показной роскоши. Кровать — массивная, с резным изголовьем, но без позолоты. Стулья — обтянуты тканью спокойного цвета, без кричащих узоров. На туалетном столике — серебряная щётка, флаконы с духами, аккуратно сложенные перчатки.
Она встала.
Ноги удержали её уверенно. Слишком уверенно для человека, который якобы вчера падал в обморок.
— Запомним, — мысленно сказала Ольга. — Тело меня не подводит.
Она подошла к зеркалу.
Отражение встретило её спокойно. То же лицо, что и вчера, но теперь без бледности. Чёткие линии, выразительные глаза, собранные волосы. Красиво. Очень. И — снова это ощущение — узнавания, которое не имело отношения к памяти.
— Я знаю, как на себя смотреть, — подумала она. — Или, точнее, это тело знает.
За дверью раздался осторожный стук.
— Войдите, — сказала Ольга.
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Марта. Сегодня она выглядела менее напряжённой, но всё ещё настороженной, как человек, который не уверен, можно ли расслабиться.
— Доброе утро, барыня, — сказала она тихо. — Как вы себя чувствуете?
— Как человек, который пережил слишком насыщенный вечер, — ответила Ольга с лёгкой улыбкой. — А вы?
Марта растерялась. Барыня редко интересовалась её самочувствием — по крайней мере, так подсказывало выражение лица горничной.
— Я… благодарю, барыня, всё хорошо.
— Это радует, — сказала Ольга. — Скажите мне, Марта… вчерашний день прошёл обычно?
Марта замялась.
— Ну… как обычно, барыня. Гости, разговоры… господин был недоволен, что вы слишком долго оставались в гостиной.
— Недоволен, — повторила Ольга. — Это слово здесь, похоже, универсальное.
Она подошла к окну, раздвинула шторы чуть шире. За стеклом открывался вид на двор: аккуратно вымощенный, с гравием, клумбами и подъездной аллеей. Всё было… настоящим. Не театральным. Слишком настоящим.
— Марта, — сказала она, не оборачиваясь, — сколько лет я замужем?
Марта снова побледнела.
— Барыня… — прошептала она. — Вы меня пугаете.
Ольга повернулась.
— Не бойся, — сказала она мягко. — Я просто хочу знать.
Марта сглотнула.
— Три года, барыня.
— Три года, — повторила Ольга. — И за эти три года я часто падала в обморок?
— Нет, барыня, — поспешно ответила Марта. — Это… впервые.
— Прекрасно, — сказала Ольга. — Значит, я не истеричка. Уже радует.
Марта не поняла, но кивнула.
— Где сейчас господин? — спросила Ольга.
— Уехал рано утром, барыня. Сказал, чтобы вас не беспокоили и чтобы вы отдыхали.
— Конечно, — мысленно хмыкнула Ольга. — Контроль — прежде всего.
— Передай, пожалуйста, — сказала она вслух, — что я благодарю его за заботу. И что чувствую себя значительно лучше.
— Сейчас же, барыня.
Когда Марта ушла, Ольга осталась одна. И впервые за всё это время позволила себе подумать всерьёз.
Итак.
Она — Ольга. Это имя звучало привычно, как родное. Совпадение? Возможно. Она замужем. Муж — человек властный, сдержанный, явно не склонный к откровениям. Дом — богатый, статусный, без показной роскоши. Общество — светское. Время — конец XIX века.
— Если это сон, — подумала она, — то мой мозг превзошёл сам себя. А если нет… тогда это редкий шанс.
Эта мысль не пугала. Наоборот — будоражила.
Ольга всегда любила историю не как набор фактов, а как пространство возможностей. И сейчас она находилась внутри него. С телом, которое знает правила. С именем, которое открывает двери. С ролью, которую можно сыграть по-своему.
— Даже если я проснусь, — подумала она, — я хочу прожить это правильно.
Она позвонила в колокольчик.
Через минуту снова появилась Марта.
— Помоги мне одеться, — сказала Ольга. — И подбери что-нибудь… спокойное. Без излишнего пафоса.
Марта кивнула с облегчением. Похоже, спокойная барыня её устраивала больше, чем бледная и молчаливая.
Пока Марта помогала ей одеваться, Ольга внимательно наблюдала за процессом. Корсет, нижние юбки, платье — всё это было неудобно, но логично. Как сложный механизм, в котором каждая деталь имеет смысл.
— Вы сегодня другая, — неожиданно сказала Марта.
— В каком смысле? — спросила Ольга, не оборачиваясь.
— Спокойнее, — Марта пожала плечами. — И… как будто смотрите иначе.
— Я просто хорошо выспалась, — ответила Ольга. — Иногда этого достаточно, чтобы увидеть мир трезво.
Когда она была готова, Марта провела её в небольшую гостиную. Завтрак уже ждал: фарфор, серебро, свежий хлеб, фрукты, чай.
Ольга села за стол и вдруг поймала себя на мысли, что делает это слишком уверенно. Слишком по-хозяйски.
— Интересно, — подумала она. — А если это тело знает больше, чем я готова признать?
Она ела медленно, осознанно. Вкус был насыщенным, настоящим. Не фастфуд, не компромисс — еда, приготовленная для жизни, а не для галочки.
В какой-то момент она заметила, как Марта бросает на неё странные взгляды.
— Что-то не так? — спросила Ольга.
— Нет, барыня, — поспешно ответила Марта. — Просто… вы обычно завтракаете быстро. И почти не разговариваете.
— Люди меняются, — сказала Ольга спокойно. — Даже в рамках одного утра.
Марта кивнула, но в её глазах мелькнуло сомнение.
После завтрака Ольга попросила принести ей бумаги.
— Какие именно, барыня? — уточнила Марта.
— Любые, — ответила Ольга. — Письма, счета, приглашения. Всё, что связано с моими делами.
Марта замялась, но выполнила просьбу.
Когда Ольга осталась одна с бумагами, она почувствовала знакомое удовольствие. Бумага — не враг. Бумага не врёт. Она просто фиксирует следы.
Она перебирала письма, приглашения, счета, и постепенно начинала чувствовать контуры жизни, в которую попала. Благотворительные вечера. Пожертвования. Имена, которые повторялись. Люди, которые ждали от неё определённых шагов.
— Интересно, — подумала она. — Очень интересно.
К обеду пришло письмо от мужа. Короткое, сдержанное. В нём было всё: забота, контроль, дистанция.
Она прочитала его дважды.
— Он боится, — решила Ольга. — Но не меня. Чего-то большего.
В этот момент она поняла главное: эта женщина — Ольга — уже жила на грани. Не в смысле опасности, а в смысле роли. Она играла. Играла долго. И, возможно, устала.
Ольга отложила письмо и медленно улыбнулась.
— Что ж, — подумала она. — Если я здесь, значит, пришло время сменить правила.
Она ещё не знала, к чему это приведёт. Но одно было ясно: назад дороги нет.
А значит, пора знакомиться с этой жизнью ближе.