Чужая . Третья орбита.

Глава 1.

Глава 1

Ольга Воронцова терпеть не могла дождь в аэропортах.
Не обычный дождь, который идёт себе за стеклом и делает мир мягким, серым, как старый шерстяной плед, а именно аэропортовый — с блестящими полосами на взлётном поле, с тяжёлым запахом мокрого керосина, с торопливыми людьми, с чемоданами на колёсиках, которые дрожат и подпрыгивают на стыках пола, будто у каждого из них своя нервная жизнь. Такой дождь действовал ей на нервы сильнее валерьянки и честнее психолога. Он всегда говорил одно и то же: кто-то куда-то летит, кто-то кого-то ждёт, кто-то куда-то опоздал, а ты, милая, как стояла посреди собственной жизни с сумкой и скепсисом, так и стой дальше.
Ольга стояла.
Высокая, широкоплечая, с хорошей спиной женщины, которая в жизни не только сидела в офисном кресле, но и таскала мешки с землёй, банки с огурцами, мокрые палатки, ящики с рассадой и однажды — пьяного соседа, решившего, что зимой на даче можно уснуть в сугробе. Русые волосы, которые в двадцать пять были гуще и упрямее, теперь лежали в коротком хвосте небрежно и честно, без попыток изображать юную нимфу. Лицо у неё было не журнальное и не кукольное — хорошее, живое лицо, с большими серо-зелёными глазами, с чёткой линией рта и тем выражением, какое бывает у женщин, которых жизнь то и дело пыталась согнуть, а они в ответ только сильнее упирались пятками в землю.
На ней были плотные тёмные джинсы, простая футболка, светлый кардиган и куртка цвета мокрого асфальта. На плече висела старая дорожная сумка, в которую, если верить её подруге Мелиссе, можно было уместить полдеревни, мешок картошки и маленькую цивилизацию на случай апокалипсиса.
— Ты опять стоишь так, будто собралась лично отменить рейс силой ненависти, — сказала Мелисса, выныривая из очереди к кофейному автомату с двумя стаканами в руках.
Мелисса Харпер была той породой женщин, которые в пятьдесят выглядят так, будто только что вышли не из самолёта после восьми часов полёта, а из рекламы дорогой спортивной одежды. Загорелая, коротко стриженная, в кроссовках белее совести бывшего мужа Ольги, в лёгкой бежевой куртке и с вечно живыми, насмешливыми глазами. Они познакомились семь лет назад в Крыму, когда Мелисса умудрилась заблудиться на туристическом маршруте, свернула не туда, порвала штаны о колючки и попала прямиком к Ольге на дачу, где та в тот момент копала грядки и ругалась с насосом.
С тех пор дружба у них была крепче, чем у большинства родственников, и гораздо честнее.
— Я не стою, — буркнула Ольга, принимая стакан. — Я морально умираю.
— Это называется jet lag in advance, — с усмешкой сказала Мелисса. — Предварительная смена часовых поясов.
— Не выпендривайся. Сразу перевод.
— Ты устала заранее.
— Вот. Так нормально. А то я сейчас ещё и от английского умру.
Кофе оказался обжигающим и вполне приличным. Ольга сделала осторожный глоток, зажмурилась, глубоко вдохнула и невольно посмотрела в огромные окна терминала. По стеклу медленно стекали дождевые дорожки, за ними плавали огни взлётной полосы, далёкие самолёты казались серебристыми рыбами под чёрной водой.
Америка.
Сама мысль до сих пор звучала немного нелепо. Не потому, что Ольга никогда не летала за границу. Летала. И в молодости, и потом, когда были деньги, время и ещё жила та часть её сердца, которая умела чего-то ждать. Просто сейчас это всё выглядело не как путешествие, а как странная сцена из чужой жизни. Ещё месяц назад она сидела на кухне в своей подмосковной квартире, пила холодный чай, потому что забыла о нём на три часа, и смотрела на дверцу шкафа, в которой отражался кусок коридора — пустой, очень тихий, слишком пустой для квартиры, где двенадцать лет жил мужчина.
Гражданский муж, как любила ехидно уточнять её мать. Не муж. Сожитель. Тот, кто так и не дошёл до загса, но с удовольствием дошёл до её нервов, её зарплаты, её дачи, её зимних заготовок, её борща, её терпения и, в конце концов, до двадцатисемилетней маникюрши по имени Виолетта.
Когда она узнала, что у Георгия есть Виолетта, Ольга не устроила сцену. Не разбила тарелки. Не выла. Не рвала рубашки на груди. Она только очень спокойно спросила, как давно.
Он так же спокойно ответил: «Полгода».
Полгода. Полгода он ел её суп, спал в её постели, спрашивал, где его серые носки, ругался на цены в магазинах, ворчал на погоду и ездил к Виолетте. Полгода. Ольга тогда посмотрела на него долгим взглядом, почувствовала во рту вкус железа и сказала:
— Надо же. А я-то думала, это у меня поясница ноет на дождь. А это, оказывается, рога прорезаются.
Он обиделся. Это было самое поразительное. Он сел на край дивана, с видом смертельно оскорблённого человека развёл руками и начал рассказывать про то, что «всё сложно», «мы давно отдалились», «ты сама вечно в своих грядках, банках и тряпках», «с тобой как с хорошим другом, но уже без искры», и под конец — жемчужина мужской трусости — «ты же взрослая женщина, ты поймёшь».
Ольга поняла.
Настолько хорошо, что в тот же вечер сложила ему вещи в два пакета для строительного мусора, аккуратно приложила сверху зарядку от телефона, которую он вечно терял, и выставила в коридор. Потом села на пуфик, посмотрела на эти два чёрных пакета и вдруг начала смеяться. Не от веселья. От той тупой, звенящей нелепости, которая иногда сильнее слёз. Двенадцать лет жизни уместились в два пакета и зарядку.
Потом, конечно, были и слёзы, и бессонные ночи, и тяжёлая, вязкая злость, от которой ломило виски. Она ходила по квартире, как по чужому музею собственной глупости. Вот кружка, которую он любил. Вот ключница, которую она купила на ярмарке. Вот плед, под которым они когда-то зимой вместе смотрели фильмы. Вот его любимый перец в банке. Вот чёртова отвёртка, которую он положил не туда и которую она всё равно знала, где искать.
Самое унизительное было не то, что он ушёл. И даже не то, что к молодой. Самое унизительное было то, что Ольга продолжала по инерции помнить его привычки ещё недели две. Покупала хлеб, который он любил. Просыпалась в половине седьмого, потому что он вставал в это время. Мысленно откладывала лучшие куски запеканки. Потом спохватывалась и чувствовала себя так, будто предаёт не его — себя.
В тот период Мелисса звонила ей каждый день. Иногда по видеосвязи. Иногда просто голосом. Иногда читала ей новости так, словно это была криминальная хроника про исчезновение здравого смысла у мужчин после сорока.
— He is an idiot, — сообщила она однажды с экрана телефона. — Он идиот.
— Это интернационально, — ответила Ольга, вытирая руки о фартук. — Таких в ООН надо отдельно учитывать.
— Listen to me, — сказала Мелисса. — Послушай меня. Ты сейчас или закопаешь себя в рассаду, или вылезешь из этого болота.
— Я уже в рассаде.
— Поэтому и говорю.
Тогда Ольга только отмахнулась. Она и правда ушла в землю, в работу руками, в бытовое спасение. Утром — рынок, днём — дача, вечером — банки, полки, ящики, перчатки, семена, сушёные травы. Она никогда не была узким специалистом. В юности поступила на агробиологический факультет, отучилась несколько лет, потом жизнь крутанулась, деньги понадобились срочно, мать заболела, учёбу пришлось бросить. Но то, что в неё успели вбить преподаватели с красными глазами и запахом гербария, осталось в голове на всю жизнь.
Ольга умела отличать ряд грибов с первого взгляда, знала, как пахнет мокрая лисичка и как выглядит бледная поганка в молодом возрасте, понимала, какие травы можно сушить вместе, а какие друг друга «съедят» по аромату, как перевязать руку, если под рукой нет ничего, кроме старой футболки и аптечки из машины, как разжечь костёр сырыми ветками, если очень надо, как натянуть тент, если внезапно сорвало погоду, как не паниковать в лесу и как по звуку понять, не закипел ли уже компот в подвале. Всё это в последние годы казалось никому не нужными остатками старой жизни. А теперь, судя по всему, кто-то в американском исследовательском центре готов был заплатить за такие навыки очень серьёзные деньги.
Когда Мелисса впервые рассказала ей о проекте, Ольга подумала, что подруга шутит.
Это случилось поздно вечером, когда за окном по апрельскому стеклу стучал дождь, а у Ольги на кухне пахло жареным луком, мокрой землёй из пакетика с рассадой и немного тоской.
— Есть программа, — сказала Мелисса, сидя в телефоне так близко к камере, что на экране был виден только её лоб и один глаз. — Частный консорциум, космические технологии, искусственный интеллект, адаптивное спасательное оборудование, биометрия, стресс-тесты, моделирование поведения в замкнутой среде.
— Ты сейчас ругаешься? — спросила Ольга, пересыпая семена томатов в баночку.
— Я сейчас пытаюсь не упростить.
— Упростила бы для старой колхозницы.
— Не начинай. Ты не старая и не колхозница. Идея в том, что они делают автономную спасательную систему нового поколения. Не просто капсулу, а почти самостоятельный модуль с ИИ-помощником, который способен анализировать состояние человека, принимать решения, выбирать маршрут, сохранять жизнь в аварийной среде и адаптироваться без постоянного контроля оператора.
— Мне уже страшно.
— Мне тоже. Но платят очень много.
Ольга тогда фыркнула.
— Все самые плохие идеи в мире начинаются со слов «платят очень много».
— А самые хорошие, между прочим, тоже. Им нужны женщины.
— Замечательно. Теперь я ещё и в клубе по интересам.
— Слушай дальше. Им нужны не модели и не военные. Им нужны люди с устойчивой психикой, с хорошей физиологией, без критических хронических диагнозов, с практическими бытовыми навыками, способные не потеряться без кнопки «вызвать помощь». И, да, женщины по тестам переносят ряд перегрузок и сенсорного стресса стабильнее мужчин.
— Значит, наконец-то официально признали, что мы терпим дольше.
— Именно.
— И чего ты от меня хочешь?
Мелисса тогда замолчала, а потом, очень мягко, сказала:
— Хочу, чтобы ты встала с места. Хотя бы ради злости. Хотя бы ради денег. Хотя бы ради того, чтобы у Георгия через полгода отвисла челюсть, когда он увидит тебя живее всех живых.
Ольга долго молчала. Потом взяла стакан с уже холодным чаем, посмотрела в тёмное окно, где качались голые ветки яблони, и неожиданно для самой себя спросила:
— А лететь далеко?
— В Неваду. Потом ещё внутренний перелёт. Объект закрытый. Всё серьёзно.
— А ты?
— Я с тобой.
— А если тебя выберут, а меня нет?
— Тогда я всё равно тебя туда вытащу, хотя бы посмотреть Америку.
— Терпеть не могу, когда ты улыбаешься голосом.
— Это потому, что я права.
Теперь они стояли в аэропорту, и было уже поздно отступать. Ольга думала, что по дороге в Америку будет волноваться сильнее. На деле тревога пришла потом, в Лас-Вегасе, где неон даже днём выглядел так, будто миру стыдно за собственный вкус, а воздух был сухой, горячий и пах то ли пылью, то ли кондиционерами, то ли дорогим бессмыслием.
Потом был ещё один перелёт на маленьком самолёте, потом дорога по шоссе, потом машина с затемнёнными стёклами, водитель в форме без выражения лица и ограждения, за которыми начиналась ровная, выжженная земля с редкими кустами, словно кто-то выскреб с неё всё лишнее и оставил только небо, жар и камень.
Комплекс вырос посреди этой сухой тишины неожиданно. Не как голливудская база с башнями и сверкающими куполами, а как что-то гораздо опаснее — функциональное, холодное, геометрически уверенное в себе. Серебристо-серые корпуса, низкие, широкие, частично уходящие в землю; переходы из матового стекла; антенны и вышки на расстоянии; площадки, где тихо стояли машины без логотипов; зеркальные панели, которые отражали раскалённый воздух.
Ольга посмотрела на всё это, прищурилась и сказала:
— Если отсюда ночью выйдет кто-то в белом халате и спросит, не хочу ли я пожертвовать печень на благо науки, я не удивлюсь.
Мелисса расхохоталась.
— Welcome to the future. Добро пожаловать в будущее.
— Выглядит как очень дорогая тюрьма.
— Все передовые технологии мира так выглядят.
Внутри было прохладно до мурашек. Чистый воздух пах металлом, пластиком, озоном и чем-то таким, что Ольга в голове определила словом «стерильные деньги». Им выдали бейджи, забрали телефоны, провели через три сканера, два коридора и один зал ожидания, где уже сидели другие участницы программы.
Женщин оказалось девять.
Разных.
Очень разных.
Две совсем молодые, лет по двадцать пять, стройные, подтянутые, с лицами людей, которые привыкли, что им в жизни всё объясняют красивыми презентациями. Одна темнокожая женщина лет сорока с короткими седыми прядями у висков и руками хирурга — узкими, длинными, спокойными. Полная рыжая с веснушками и заразительным смехом, которая с ходу призналась, что пришла ради денег и из принципа доказать бывшему мужу, что она «пока ещё не развалилась». Тихая азиатка с лицом школьной учительницы. Худая, нервная блондинка с дёргающимся веком. Ещё две, про которых Ольга сразу подумала, что они, возможно, бывшие спортсменки или спасатели.
И она.
В своём возрасте, со своей русской упрямой спиной, с руками, которые умели держать и тяпку, и иглу, и котелок, и термос, и дурное настроение.
Ольга села в кресло, поставила сумку к ногам и сказала Мелиссе вполголоса:
— Слушай, а нас точно не на конкурс последних выживших отбирают?
— Если отбирают, ты там возьмёшь гран-при за взгляд, которым можно остановить медведя.
— Медведь бы обиделся.
Потом начались тесты.
Сначала обычные — давление, кровь, кардиограмма, снимки, сканирование сетчатки, суставов, мышечной плотности, реакции на свет и звук. Потом странные — капсула сенсорной изоляции, где нужно было двадцать минут лежать в тёплой темноте и не паниковать. Потом зал, в котором им по очереди предлагали решить бытовые задачи при ограниченном наборе предметов: как добыть воду, как закрепить ткань на неровной поверхности, как согреть руки без электричества, как выбрать пригодное из набора условно съедобных образцов.
Ольга в какой-то момент перестала нервничать и начала раздражаться. А раздражённая Ольга работала лучше, чем взволнованная.
Когда ей положили на стол десяток пластиковых контейнеров с изображениями грибов и попросили разложить их по степени опасности, она подняла бровь так высоко, что молодой ассистент у терминала чуть не сел мимо стула.
— Вы серьёзно? — спросила она. — Это у вас тест или издевательство?
— Please proceed. Пожалуйста, продолжайте, — ответил ассистент.
— Да иду я, иду.
Она разложила всё меньше чем за минуту. Потом поправила два контейнера.
— Этот у вас не просто ядовитый. Этот под вопросом, если после заморозка, варки и при полной потере человеком здравого смысла. А этот вот вообще почему тут? Это съедобный гриб, если не собирать его у трассы и не пытаться пожарить на машинном масле.
Ассистент что-то быстро записал.
Потом был другой тест. Им выдали по рюкзаку, по три верёвки, нож, металлическую флягу, два карабина и отправили в огромный симуляционный отсек, где нужно было за час устроить себе ночлег, добыть «воду» из конденсатора и обозначить безопасную зону.
Ольга посмотрела на металлические конструкции, на искусственные камни, на ткань, на свет, который постепенно переводили в режим сумерек, и вдруг почувствовала, как внутри у неё что-то щёлкнуло. Словно ей снова тридцать два, они с друзьями на Байкале, ветер бьёт в палатку, кто-то орёт у костра «не так натянула», она смеётся, ругается и одновременно делает всё правильно.
Руки сами вспомнили.
Узел. Натяжение. Угол. Выбор места. Проверка грунта. Защита от ветра. Самое смешное было то, что две молоденькие участницы рядом с ней сначала пытались спрашивать у потолка, где тут инструкция.
— Девочки, — не выдержала Ольга, — если на вас сверху рухнет небо, вы тоже будете ждать QR-код?
Они посмотрели на неё так, будто им на чистом английском сказали какую-то очень резкую правду.
Потом попросили помочь. Она помогла.
К вечеру Мелисса, растрёпанная и счастливая, плюхнулась рядом с ней на скамью у стены и, жадно отпив воды, сказала:
— I hate them. Ненавижу их.
— За что?
— За то, что мне сорок девять, а я сейчас чувствую себя так, будто меня сначала разобрали, потом собрали не той отверткой.
— Значит, живая.
— А ты чего такая довольная?
Ольга пожала плечом.
— Да я не довольная. Я просто наконец-то занята чем-то, кроме жалости к себе. Это бодрит.
Мелисса посмотрела на неё долгим, очень тёплым взглядом.
— Вот за этим я тебя и притащила.
Ночевали участницы в гостевом блоке. Комнаты были небольшими, почти гостиничными, только слишком правильными. Кровать, тумба, глухой шкаф, встроенный душ, панель на стене, где температура и освещение менялись одним касанием. Ольга, привыкшая дома к старому ночнику, к скрипу половиц на даче, к запаху сушёной мяты в шкафу, чувствовала себя в этой комнате как в коробке для ценной, но слегка уставшей техники.
Она долго не могла уснуть. Лежала на спине, смотрела в потолок, слушала тишину кондиционера и думала, что если сейчас встать и уехать, никто, наверное, не осудит. Деньги деньгами, приключение приключением, но во всём этом было что-то слишком гладкое. Слишком безличное. Слишком уверенное в праве измерять, выбирать, решать.
Ольга перевернулась на бок, подложила руку под щёку и усмехнулась в темноту.
— Ну давай, мать, — пробормотала она себе под нос. — Дожила. В пятьдесят лет лежишь в американском бункере и надеешься, что тебя не увезут в космос. Отличный жизненный план.
От нервов в голове сама собой всплыла песня, которую когда-то любила мать. Ольга тихо, почти беззвучно протянула: — Я люблю тебя до слёз... И тут же фыркнула. — Ага. Спасибо. Уже налюбилась.
Утром объявили финальный этап отбора.
Именно тогда стало ясно, что речь идёт не о группе испытателей. Нужен был один человек. Один.
Женщин собрали в просторном зале с высокими экранами. За стеклянной стеной виднелся круглый отсек, похожий на стык медицинской лаборатории и декорации к очень дорогому фантастическому фильму. Белый пол, мягкий голубоватый свет, дуги оборудования, прозрачная капсула в центре, похожая не то на саркофаг, не то на кокон.
Капсула была красивой. Именно это Ольге не понравилось больше всего. Слишком красивой для вещи, в которую человека кладут по-настоящему.
Перед ними выступал мужчина лет шестидесяти, сухой, с серебристыми волосами и лицом человека, привыкшего покупать не только чужое время, но и чужое молчание. Он говорил спокойно, без нажима, но его голос был таким, каким обычно зачитывают решения, которые уже приняты.
Речь шла о прототипе автономного спасательного модуля, способного работать в условиях экстремальной среды, о биометрической синхронизации, о поведенческой адаптации, о выборе кандидата не комиссией, а центральным аналитическим контуром. Последнее Ольге особенно не понравилось.
— То есть, — сказала рыжая участница, поднимая руку, — выбирать будет не человек?
— Финальное решение примет адаптивный интеллект системы, — ответил мужчина.
— Великолепно, — вполголоса сказала Ольга. — Всю жизнь мечтала понравиться кофеварке.
Мелисса ткнула её локтем в бок, чтобы не ржала так явно.
Потом их попросили по очереди войти в индивидуальные кабины для последнего цикла считывания параметров.
Ольга вошла в свою с совершенно дурным ощущением, что стоит на пороге чего-то, после чего уже не получится сказать: «Ладно, я пошутила».
Кабина оказалась узкой, округлой, с полупрозрачными стенами. Внутри было прохладно. По полу шла тонкая полоса света. Когда дверь закрылась, Ольга увидела перед собой мягко вспыхнувшую голографическую панель.
«Кандидат 7. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие».
— А если я не хочу? — пробормотала она.
«Вопрос зафиксирован».
— Вот зараза.
Свет усилился. Что-то тихо зажужжало. По запястью, куда ещё вчера поставили имплантационный датчик, прошла лёгкая тёплая волна. Ольга стиснула зубы.
— Мелисса меня убьёт, если после всего этого выберут не её, — сказала она вслух, просто чтобы не молчать. — Хотя нет. Сначала она обидится. Потом скажет, что так и знала. Потом заставит меня ехать куда-то ещё.
«Отмечена вербальная разрядка стресса».
— Господи, ещё и комментирует.
Потом стало совсем тихо. Настолько, что она услышала собственное дыхание. А через мгновение — странное ощущение. Не боль. Не укол. Не ток. Скорее будто кто-то огромный и безликий очень внимательно посмотрел на неё изнутри. Не на лицо, не на кожу, не на голос. Глубже. На память. На привычки. На то, как она однажды в пятнадцать лет заблудилась в лесу и не запаниковала, а вышла к просеке по мху и звуку трассы. На то, как в девятнадцать ставила палатку под дождём и смеялась. Как в тридцать четыре выхаживала мать после операции. Как в сорок восемь, с температурой, всё равно ехала на дачу спасать теплицу после ночного заморозка. Как резала себе палец и молча перематывала его старой простынёй. Как в феврале могла топить печку и не жаловаться. Как в марте знала, какой грунт брать под рассаду перца. Как в апреле понимала по запаху, что земля прогрелась. Как в июне отличала съедобное от опасного. Как в августе могла часами молчать у костра и не сходить с ума от тишины.
Ольга резко открыла глаза, хотя ей казалось, что она и не закрывала их.
— Эй, — тихо сказала она. — Вы там что делаете?
Свет погас.
Дверь открылась.
Когда она вышла, ноги у неё почему-то были ватными. Мелисса сразу поднялась с кресла.
— Ты белая, как холодильник.
— Спасибо, подруга.
— Что случилось?
— Меня, кажется, сейчас просканировала очень умная табуретка.
— Значит, всё нормально.
— У тебя поразительный талант делать ещё страшнее.
Итоги объявили через два часа.
Два часа женщины ходили по залу, сидели, пили воду, делали вид, что им всё равно. Ольга сначала пыталась считать плитки на полу, потом мысленно составляла список дел на даче, потом представила лицо Георгия, если он узнает, что она участвует в секретном американском проекте, и немного повеселела.
Когда на экране появился список и прозвучало её имя, она не сразу поняла, что это её имя.
— Candidate selected: Olga Vorontsova.
Рядом кто-то тихо выругался. Рыжая разочарованно выдохнула. Мелисса крепко сжала Ольгину руку.
— Это ты, — сказала она.
— Я вижу, — ответила Ольга, хотя в тот момент как раз ничего толком не видела.
Мир на секунду стал слишком ярким, слишком резким, слишком настоящим. Она стояла, слушала собственную кровь в ушах и думала только об одном: вот ведь чёрт.
Потом всё завертелось.
Подписи. Согласия. Допуски. Последний медосмотр. Разговор с тем самым сереброволосым директором, который объяснял ей, что процедура безопасна, что риски минимальны, что модуль не будет покидать контролируемую среду, что задача заключается в ограниченном автономном цикле в условиях экспериментального моделирования.
— То есть в космос вы меня не запускаете? — спросила Ольга.
Мужчина чуть заметно улыбнулся.
— В прямом смысле нет.
— А в кривом?
— Мисс Воронцова, все параметры под полным контролем.
— Когда мужчина в дорогом костюме говорит мне «всё под контролем», мне хочется проверить окна.
Он оценил шутку и даже не обиделся. Это Ольге не понравилось ещё сильнее.
Самое тяжёлое было прощание с Мелиссой.
Они стояли в маленькой комнате перед шлюзовой дверью. У Мелиссы на глазах блестела влага, но голос она держала бодрым, почти злым.
— Если ты сейчас передумаешь, я тебя не осужу.
— А если не передумаю?
— Тогда, sweetheart, — милая, — сделай им там всем красиво и не сдохни.
Ольга фыркнула, а потом вдруг крепко обняла её. По-настоящему. Долго. Так, как обнимают не на публику, а когда страшно до внутренней дрожи.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— За что?
— За то, что вытащила.
Мелисса отстранилась, посмотрела ей в лицо и, как всегда, рубанула точно:
— Я не вытащила. Я только пнула. Вылезла ты сама.
Ольга кивнула. Глубоко вдохнула. И пошла дальше.
Её провели по изогнутому коридору с мягкой белой подсветкой. За стеклом мелькали помещения, люди в форме, панели, экраны, движущиеся руки роботов-манипуляторов. В центре финального отсека стояла капсула.
Теперь она казалась ещё красивее.
И ещё опаснее.
Прозрачная крышка была приподнята. Внутри — контур человеческого тела, гибкие фиксаторы, тонкие ленты датчиков, серебристые узлы у изголовья, мягкая подголовная подушка. Всё это походило на странную смесь медицинского саркофага и дорогой колыбели для человека, которого собираются куда-то отправить без права голоса.
— Вам необходимо лечь, — сказала женщина-оператор. — Процедура займёт ограниченное время. Возможно ощущение дезориентации, изменения температуры, кратковременные сенсорные всплески.
— Звучит как отпуск мечты, — пробормотала Ольга.
Она сняла куртку. Потом кроссовки. Потом, чуть помедлив, положила ладонь на гладкий край капсулы.
Пластик был тёплым.
Ольга вдруг очень ясно увидела перед собой не стерильный отсек, а свою кухню дома. Старую керамическую кружку с отколотой ручкой. Пучок сушёного чабреца у окна. Клетчатое полотенце. Потрёпанный табурет. Дачный участок весной. Пар от земли. Лопату у крыльца. Глупую морду соседского кота, который вечно воровал у неё рыбьи головы. Мелиссу, матерящуюся на русском с чудовищным акцентом. Мать, которая когда-то говорила: «Не бойся менять жизнь, только не жди, что она спросит разрешения».
— Ну что, — тихо сказала Ольга самой себе. — Пошли, мать.
Она легла.
Фиксаторы мягко, но твёрдо обхватили запястья и голени. У изголовья раскрылся веер тонких дуг. Холодный воздух коснулся шеи. Свет сверху стал мягче. Где-то глубоко внизу корпуса пошла вибрация — не сильная, но такая, от которой тело сразу понимает: началось.
— Ольга Воронцова, — произнёс нейтральный голос. — Подтвердите готовность.
Она хотела сказать что-нибудь умное. Или язвительное. Или хотя бы героическое. Но вместо этого совершенно по-русски, по-женски, без пафоса сказала:
— Господи, благослови дур.
И сама усмехнулась.
— Готова.
Крышка опустилась.
На мгновение Ольга увидела своё отражение — лицо под прозрачным куполом, большие глаза, чуть вздёрнутый подбородок, прядь волос у виска, напряжённый рот. Не красавица. Не героиня плаката. Просто женщина, которую жизнь уже один раз переломала, а теперь, кажется, собиралась швырнуть ещё дальше.
Свет стал голубым.
Потом белым.
Потом исчез.
Сначала ей показалось, что она падает.
Потом — что летит.
Потом — что её будто вытягивают сквозь слишком узкую иглу. Всё тело свело холодом, а в следующую секунду бросило в жар. Где-то снаружи завыла сирена. Не человеческим голосом, а металлическим, длинным, чужим. Капсула дёрнулась. Ольга распахнула глаза и увидела не потолок экспериментального отсека, а вихрь света, который не мог быть ни лампой, ни проекцией, ни чем-либо нормальным.
Перед прозрачной крышкой её капсулы вращалась чернота.
Живая.
Свернувшаяся в спираль, прошитая синими, фиолетовыми, серебряными жилами света, как если бы ночь сошла с ума и начала рваться на части. В этой черноте не было дна. Не было края. Она притягивала взгляд так, что Ольга почувствовала: ещё немного — и её стошнит не телом, а душой.
Сирена усилилась.
Голос, который до этого был ровным и безликим, теперь говорил быстрее, ниже, жёстче.
— Critical anomaly detected. Обнаружена критическая аномалия. — External field breach. Нарушение внешнего поля. — Autonomous reroute engaged. Активирован автономный аварийный маршрут.
— Да вы издеваетесь... — выдохнула Ольга, но звука почти не было.
Капсулу качнуло так, что у неё потемнело в глазах. Где-то посыпались искры. Свет стал красным. Потом опять белым. Она услышала, как что-то гулко хлопнуло — словно дверь размером с дом захлопнули у неё над головой. Потом тяжесть исчезла совсем.
Тело потеряло вес.
Ремни впились в руки. В животе поднялась ледяная пустота. В висках застучало. Ольга попыталась вдохнуть глубже и поняла, что воздух пахнет уже не стерильной лабораторией, а горячим металлом, озоном и чем-то горьким, как если бы проводка горела не снаружи, а у неё прямо в крови.
Перед глазами вспыхивали строки, символы, незнакомые индикаторы. На миг ей показалось, что она видит звёзды.
Не картинки.
Настоящие.
Они были не там.
Совсем не там.
Сердце ударило так сильно, что стало больно.
— Мелисса, — шепнула Ольга в белый гул. — Если я выживу, я тебя убью.
А потом мир раскололся.
Без взрыва. Без киношного грохота. Без красивой вспышки.
Просто в одну секунду всё — звук, свет, тяжесть, воздух, память о комнате, о комплексе, о земле, о дожде за стеклом аэропорта — разошлось, как ткань под слишком сильными руками.
И Ольга Воронцова, женщина из XXI века, которая умела отличать поганку от шампиньона, чинить молнию на старой куртке, варить борщ, ставить палатку под дождём и переживать предательство не умерев, полетела в такую тьму, о существовании которой никто на Земле не должен был знать.
Последнее, что она почувствовала, было странно человеческим.
Не ужас.
Не боль.
Обида.
Потому что, если уж жизнь решила окончательно сойти с ума, могла бы хотя бы предупредить заранее, чтобы она взяла с собой нормальные носки.