Чужая вина

Глава 1

Ханна Монро

Жизнь щелкнула меня по носу.

— Я не виновна. Я не виновна. Я не ви-нов-на, — уже больше получаса я билась затылком о бетонную шершавую стену. Поджав ноги под себя, раскачивалась в попытках успокоиться. Предательские слезы катились по щекам. — Не виновна, я не виновна.

— Эй, Ягненок, да заткнись ты уже, — шумный рокот заполонил все пространство. — Спать мешаешь. А если не заткнешься, я тебе помогу.

Мне хотелось закричать во все горло. Но я зажала рот, чтобы моя новоиспеченная соседка не подошла. Я здесь меньше суток, но уже обзавелась доброжелателями.

— Ты в жопе, дорогуша. Смирись и дай мне поспать.

Я замерла, прислушиваясь к дыханию за спиной. Соседка не двигалась. Заснула? Или просто ждала, когда я снова начну плакать? Если в зале суда я думала, что хуже и быть не может, то перевод в женскую исправительную колонию штата Массачусетс показал мне наглядно, какой наивной дурой я была. Фрэмингем. Здесь отбывали срок серийные убийцы вроде Кристен Гилберт, что четвертовала своего бойфренда и разбросала останки по двум штатам. Здесь гнила за решеткой Анджела Паркс — та самая, что заказала собственных родителей ради страховки, а потом пять лет изображала примерную дочь в ток-шоу. Здесь сидела Лиэнн Холланд, которая отравила троих мужей мышьяком, а позже писала любовные письма своему адвокату. Чудовища в юбках. Хищницы. Женщины, чьи лица печатали в газетах с заголовками «Дьяволы во плоти».

А теперь и я.

Эта мысль была настолько абсурдной, что я едва не рассмеялась вслух. Истерическим, срывающимся смехом, который Сиенна, моя давняя подруга, приняла бы за рыдания. Я, Ханна Монро, три года ходившая к психоаналитику, потому что не могла заставить себя сказать мужу, что его шутки за ужином меня ранят. Я, которая уволилась из престижной клиники, потому что Виктор однажды сказал: «Дорогая, нам не нужны твои деньги, будь всегда дома, создавай уют, ходи на мероприятия со мной». Я променяла свою карьеру на благотворительные обеды, и теперь находилась в одной клетке с женщинами, которые реально отнимали жизни. И получали за это срок.

Я попыталась представить себя на месте той же Кристен Гилберт. Как надо ненавидеть, чтобы так поступить? Какой холод должен быть внутри, чтобы разбрасывать части тела по шоссе, например? У меня не получалось. Я ведь даже жуков в саду так и не вытравила. Виктор злился, а я не могла, брезговала ядами, не прибегала к помощи садовника и попросту жалела эту живность. А теперь меня ставят в один ряд с теми, кто четвертует людей…

Мои внутренности скручивала неведомая сила, щеки горели, глаза опухли, в горле стоял ком, который душил сильнее, чем руки воображаемого убийцы. В горле запершило, я всхлипнула. Слезы снова подступили, обжигая носоглотку. Я закусила костяшку пальца так сильно, что почувствовала металлический привкус крови.

Не смей! Не смей реветь!

— Хватит скулить, Ягненок, — глухо донеслось сверху из темноты.

Единственная полоска света из общего коридора разрезала камеру по диагонали, выхватывая кусок стены и край моей койки. Я замерла, вжав голову в плечи. Мне совсем не хотелось злить свою соседку. Эти три с лишнем часа, что я в новой камере, она была добра. Нет, это слово не про это место. Скорее, безразлична. А безразличие здесь — это роскошь, почти подарок.

Потому что девушки в окружной тюрьме Саффолка, где я была до суда, — настоящие фурии.

Я видела, как одна ударила другую головой об раковину просто за то, что та дольше положенного мыла руки. Брызнула алая кровь на кафель, и никто из надзирателей даже не обернулся. Женщина сползла на пол, а нападавшая спокойно встала к раковине, будто ничего не случилось.

Теперь боль была валютой, а жалость — признаком слабости, за которую наказывают сразу и без предупреждения. Таким людям нечего терять, их души чернее черного. Если там вообще хоть что-то сохранилось. И перед судом несколько дней мне посчастливилось провести время в их приятной компании. Если бы не моя уверенность в невиновности, я бы уже свела счеты с жизнью. После пережитого будет сложно не тронуться умом.

Я сжалась в комок, обхватив колени руками, и уткнулась лицом в оранжевую колючую ткань комбинезона. От нее пахло чужим потом, дешевым стиральным порошком и еще чем-то химическим, въевшимся в волокна. Этот запах будет преследовать меня теперь до конца моей жизни. Господи, да меня похоронят в этом уродском комбинезоне… Потому что моя семья откажется забирать тело убийцы.

В животе противно засосало. Последний раз я ела, кажется, вчера. Нас выстроили в коридоре окружной тюрьмы в шесть утра — даже не объяснили для чего. Просто зачитывали фамилии и велели собрать вещи. Меня назвали второй. Я думала, может, моей маме или Сиенне удалось договориться об апелляции так быстро? Встреча с новым адвокатом? Надежда глупая, детская, но она теплилась где-то под ребрами, пока меня вели по узком обшарпанному коридору.

Оказывается, меня официально переводили в настоящую тюрьму. Но перед этим сжалились и решили накормить.

Пластиковый стаканчик с бежевой жидкостью, которую здесь называли американо, но пахла горелой резиной. И то, что здесь именовали кашей, — серый, склизкий комок в мятой одноразовой тарелке, дрожащий как желейный десерт. Я смотрела на эту массу и почувствовала, как желудок подкатывает к горлу. Рядом женщина с опухшим лицом — кажется, ее звали Дарла, сидела за хранение, — ела прямо руками, зачерпывая и отправляя в рот, чавкая и довольно жмурясь.