Чужие. Променявший на чужих детей

Пролог

Я помню его руки.

Не те, что сжимают сейчас руль чужого автомобиля в моих кошмарах. А другие — те, что три года назад дрожали, когда он впервые взял на руки нашу дочь. Грубые, сильные пальцы горца, привыкшие сжимать руль и подписывать контракты, тогда бережно, словно величайшую драгоценность, придерживали крошечный комочек в розовой пеленке.

— Смотри, Сумая, — сказал он осипшим голосом, и я увидела слезы в его глазах. — Смотри, какая она... наша.

Аниса. Наше солнце. Наша кровь.

Он сам перерезал пуповину. Стоял рядом с акушеркой, бледный, но решительный, и когда сделал этот разрез — выдохнул так, будто совершил подвиг. А потом наклонился ко мне, поцеловал в мокрый лоб и прошептал:

— Ты подарила мне вечность, Сумая. Я никогда этого не забуду.

Я верила. Я была готова поклясться чем угодно — этой землей, этим небом, этими горами за окном, — что он никогда не предаст. Что такие мужчины не предают. Что моя материнская интуиция, мое женское чутье не могли ошибаться.

Я ошибалась.

Я вспоминаю тот день, когда рухнул мой мир. Тот день, когда я увидела его с другой. Вернее, сначала я увидела детей — мальчика и девочку, которые выбежали ему навстречу и повисли на шее. А потом из машины вышла она — высокая, ухоженная, с победной улыбкой. И он улыбнулся им всем. Моей улыбкой. Той самой, что была только для меня и Анисы.

Я стояла за углом его офиса с трехмесячной дочкой на руках и смотрела, как мой муж, отец моего ребенка, сажает чужих детей в свою машину. Как он смеется. Как целует ту женщину в щеку.

В тот момент пуповина, которую он перерезал при рождении дочери, перерезала меня саму. Надвое. Навсегда.

— Ты променял нас, — сказала я ему вечером, глядя в эти глаза, которые еще вчера казались мне родными. — Ты променял свою кровь на чужих детей.

Он молчал. Он не оправдывался. Он просто смотрел на меня с какой-то странной, непонятной мне тогда болью и молчал.

— Если ты сейчас не скажешь ни слова, — прошептала я, чувствуя, как внутри все обрывается, — между нами все кончено. Я уеду. Я заберу дочь. И ты никогда ее не увидишь.

Он молчал.

И я уехала.

Три года я растила Анису в Москве. Три года я убеждала себя, что ненавижу его. Три года я вычеркивала его имя из всех анкет, из всех разговоров, из своей души.

Но каждую ночь мне снились его руки. Те самые, что перерезали пуповину. Те самые, что держали меня в объятиях. Те самые, что так и не остановили меня тогда, у двери.

А сегодня он нашел меня. Прилетел в Москву. Сел напротив в дорогом отеле и сказал:

— Я хочу видеть свою дочь.

И я посмотрела на его руку. На безымянном пальце правой руки блестело гладкое обручальное кольцо. Не то, которое я сняла с него три года назад. Новое.

Внутри меня закричало все. Но я улыбнулась той холодной улыбкой, которой научилась за эти три года, и ответила:

— Ты навсегда останешься тем, кто с легкостью променял ее на чужих детей.

Он хотел что-то сказать. Я не дала.

Я встала и ушла.

Но сейчас, сидя в темноте детской и слушая дыхание спящей дочери, я смотрю на свою руку. Там, под тонкой цепочкой с кулоном в виде гор, висит его кольцо. То самое, старое, которое я сняла с него три года назад. Которое он тогда бросил мне в лицо со словами: «Делай что хочешь». Которое я ношу на шее все эти годы, сама не зная зачем.

Зачем я его храню?

Может, потому что где-то в самой глубине души, под слоями обиды и боли, теплится дурацкая, ничем не объяснимая надежда?

Или потому что пуповину можно перерезать однажды, но кровь — она навсегда.