Чужое Мясо. Книга 2. Волчья земля

Глава 1. Поместье

Утро началось с того же, с чего начиналось каждое утро последних полугода — с боли.

Мартин открыл глаза и первым делом посмотрел на свои руки. Это стало ритуалом, от которого он не мог отказаться. Каждое утро — проверка, напоминание, принятие. Левая заканчивалась культей, замотанной в чистые, но уже пропитавшиеся сукровицей бинты. Кожа под ними чесалась нестерпимо — заживала, сволочь. Пальцев не было, и уже никогда не будет. Он привык к этому виду, но каждое утро, просыпаясь, на долю секунды забывал. И каждое утро память возвращалась вместе с тупой фантомной болью в том, чего больше нет.

Он пошевелил обрубком — привычное движение, чтобы разогнать кровь. Культя отозвалась ноющей болью, но терпимо. Лекарь князя говорил, что через год-два боль утихнет. Врал, наверное. Но Мартин держался. Что ему ещё оставалось?

Правая рука выглядела лучше. Пальцы целы, но ногти... ногти содрали под корень щипцами Иеронима, и новые росли медленно, криво, врастали в кожу. Мартин научился сам подрезать их ножом, хотя первые месяцы Эльсбет делала это за него — у него самого не хватало терпения и ловкости. Теперь он управлялся одной правой почти как раньше — двумя. Почти.

Он сел на кровати, свесив ноги на холодный каменный пол. Тело ломило — старые раны, пыточные шрамы, сломанные рёбра, которые срослись, но ныли на погоду. Каждый сустав, каждая кость, каждый кусочек плоти напоминал о том, через что он прошёл. Иногда Мартину казалось, что он чувствует каждый из ста тридцати семи шрамов по отдельности — они пульсировали, ныли, зудели, будто жили своей жизнью.

За окном было серо, моросил дождь. Осень в этом проклятом месте начиналась рано и длилась долго. Местные говорили, что зима здесь приходит с севера, из-за лесов, и несёт с собой не только холод, но и что-то ещё. Что-то, о чём не принято говорить вслух. Что-то, что заставляет людей запирать двери на засовы и не выходить по ночам.

Мартин потянулся, хрустнул шеей. Встал, подошёл к окну. Стёкол не было — только бычий пузырь, натянутый на раму. Сквозь мутную плёнку виднелся двор, мокрые камни, лужи. У конюшни возился конюх — старый, седой, вечно ворчливый. Загонял лошадей под навес. Дождь усиливался, и старик ругался сквозь зубы, проклиная погоду, своё ревматическое колено и всех лошадей сразу.

— *Смотреть на дождь приятнее, чем на бабу? — раздалось в голове.

Голос Рюдигера всегда появлялся неожиданно, хотя Мартин уже научился чувствовать его пробуждение. Зверь внутри просыпался раньше хозяина и всегда комментировал. За полгода эта привычка не изменилась, хотя сам Рюдигер изменился. Стал тише, реже огрызался, иногда даже говорил почти по-человечески.

— Она спит, — мысленно ответил Мартин. — Пусть спит.

— *Спит она, спит... А ты стоишь, как пень, и смотришь в окно. Лучше бы разбудил да позабавился. Баба для того и создана.

— Заткнись.

— *Сам заткнись. Я дело говорю. Ты её жалеешь, а она, может, и хочет. Бабы — они такие. Хотят, но молчат.

Мартин усмехнулся. Рюдигер не менялся в главном — оставался грубым, циничным, прямолинейным. Но теперь в этом не было злобы. Просто привычка. Привычка быть тем, кем он был всю жизнь.

Он обернулся, посмотрел на кровать. Эльсбет спала, разметав волосы по подушке. За полгода она изменилась до неузнаваемости. Исчезла та затравленность, с которой она жила три года в браке с Рюдигером. Теперь она спала спокойно, дышала ровно, иногда улыбалась во сне. Мартин любил смотреть на неё спящую. Это было единственное время, когда он позволял себе просто быть, не думать, не бояться, не ждать подвоха.

Волосы её разметались по подушке — русые, с рыжеватым отливом, которого раньше не замечал. Щёки порозовели, ключицы перестали выпирать так страшно. Она поправилась — самую малость, но для Мартина это было важнее всего. Значит, кормит хорошо. Значит, не болеет. Значит, жива.

Он подошёл, поправил одеяло, укрыл её плечо. Она вздохнула во сне, повернулась на другой бок и затихла. Во сне она что-то прошептала — его имя? Или просто звук?

— *Любуешься? — снова спросил Рюдигер, но уже тише, без обычной язвительности.

— Любуюсь.

— *Счастливый ты, глист. У меня такой бабы не было.

— Была. Ты её не заслужил.

— *Знаю, — неожиданно легко согласился Рюдигер. — Я вообще много чего не заслужил. Но теперь поздно.

— Не поздно. Мы ещё живы.

— *Живы, — повторил Рюдигер. — Странно. Я думал, сдохну в том подвале. А ты вытащил.

— Мы вытащили. Вместе.

Рюдигер замолчал. Мартин чувствовал его присутствие всегда — как второй пульс, как второе дыхание, как тень, которая стала частью тела. Иногда это раздражало, иногда успокаивало. Странное чувство — знать, что ты не один в собственной голове. Что твои мысли — не совсем твои. Что твои сны — не совсем твои.

Эльсбет пошевелилась, открыла глаза. Увидела его, стоящего у кровати, улыбнулась той самой улыбкой, ради которой он готов был пройти через все круги ада. Ради которой уже прошёл.

— Не спишь? — спросила она сонно, потягиваясь.

— Не сплю. Думаю.

— О чём?

— О нас. О том, что дальше.

Она села, потянулась всем телом, прижалась к его плечу. От неё пахло теплом, сном, немного потом — но Мартин любил этот запах. Живой. Настоящий. Её.

— Дальше будем жить, — сказала она. — Драться, если надо. Любить, если успеваем.

— Умная ты у меня.

— Дура была — давно бы сдохла.

Он поцеловал её в макушку. Она прижалась крепче, пальцами гладила его грудь — там, где под кожей прощупывались бугры шрамов. Сто тридцать семь — она считала. Он не считал никогда. Для него эти шрамы были просто картой боли, по которой можно было прочитать всю его жизнь в этом мире.

Глава 2. Первая кровь

Неделя прошла в тягучем, тоскливом ожидании.

Мартин не ходил в лес. Сказал себе — надо подготовиться, надо понять, надо выждать. Но на самом деле просто боялся. Не тварей — себя. Боялся, что если войдёт туда, то не выйдет. Или выйдет не он. Боялся, что Рюдигер вырвется и не захочет возвращаться. Боялся оставить Эльсбет одну. Боялся всего сразу.

Рюдигер внутри молчал, но Мартин чувствовал его презрение — зверь не понимал промедлений. Для него любое ожидание было трусостью, любая осторожность — слабостью.

— *Тянешь, глист, — прорычал он однажды ночью. Голос его звучал глухо, но в нём чувствовалось напряжение. — Они там, а ты тут сидишь. Как баба, которая боится выйти во двор.

— Я не знаю, что там, — мысленно ответил Мартин. — Если сунуться без подготовки — сдохну.

— *Ты и так сдохнешь, если будешь ждать. Зверь не ждёт. Зверь нападает.

— Я не зверь.

— *А кто? Я внутри тебя. Мы вместе. Значит, и ты зверь. Чем дольше ты тянешь, тем сильнее они становятся. Ты их кормишь своим страхом.

— Страхом?

— *Чую. Они питаются страхом. Как огонь — дровами. Чем больше боишься, тем они сильнее.

Мартин не ответил. Спорить с Рюдигером было бесполезно, да и не хотелось. В чём-то он был прав — ожидание изматывало хуже любой битвы.

Каждую ночь Мартин просыпался от воя. Звук шёл из леса — низкий, гортанный, не похожий ни на волчий, ни на человеческий. В нём было что-то древнее, первобытное, от чего кровь стыла в жилах, а волосы на затылке вставали дыбом. Эльсбет тоже слышала, прижималась к нему, замирала. Они лежали в темноте, слушали, как лес дышит, как стонет, как зовёт.

Иногда Мартину казалось, что в вое можно различить слова. Не на немецком, не на русском — на каком-то другом языке, древнем, забытом. Но слова эти въедались в мозг, оставляли там холодный след.

— *Они зовут тебя, — сказал Рюдигер. — Меня. Нас.

— Зачем?

— *Не знаю. Но просто так не отстанут. Им что-то нужно. И это что-то — мы.

Крестьяне тоже слышали. По утрам они собирались у колодца, перешёптывались, косились на лес. Клаус приходил каждый день, докладывал: у Михеля ещё одна корова пропала, у Франца коза. Находят только кости. Кости, кости, кости.

Мартин отдал приказ: без нужды в лес не ходить, скотину на ночь запирать в хлевах, по ночам выставлять стражу. Крестьяне подчинялись, но роптали. Страх делал их злыми. Они начинали коситься на Мартина — чужак, пришлый, может, это из-за него бесы пришли?

— *Слышишь? — спросил Рюдигер однажды, когда мимо их дома прошла баба и плюнула в сторону крыльца. — Они тебя винят.

— Слышу.

— *И что будешь делать?

— Ничего. Они напуганы. Напуганные люди ищут виноватых.

— *Найдут — убьют.

— Не убьют. Я им нужен.

— *Пока нужен. А когда страх пересилит?

Мартин не ответил. Он и сам не знал.

Петер, сын Клауса, каждый день вертелся у дома Мартина. То дров предложит наколоть, то воды принести, то забор подправить. Мартин знал, зачем он — парню хотелось приключений, хотелось быть рядом с тем, кто не боится леса, с тем, кто убил Иеронима и выжил.

Петер был высоким, широкоплечим, с открытым лицом и ясными голубыми глазами. Он не прятал взгляд, как другие крестьяне, не крестился при виде Мартина. Смотрел прямо, с интересом, с любопытством.

— *Возьми его с собой, когда пойдёшь, — посоветовал Рюдигер. — Мясо молодое, твари на него побегут. Отвлекутся.

— Заткнись.

— *Я серьёзно. Он сам хочет. Видишь, как крутится? Ему лишь бы в драку.

— Он ребёнок.

— *Двадцать лет — не ребёнок. В его возрасте я уже сотню человек убил.

— Ты был чудовищем.

— *Я был воином. А хочешь жить в этом мире — будь воином. Или сдохни.

Мартин не взял. Но Петер не отставал.

— Господин, когда вы пойдёте в лес? — спросил он однажды, помогая таскать дрова. Голос его звучал взволнованно, но твёрдо. — Я с вами. Я не подведу.

— Я сказал — нет.

— Но почему? Я сильный, я умею обращаться с ножом, я не буду обузой! Я быстрее любого из наших, я...

— Ты умеешь умирать? — перебил Мартин, останавливаясь и глядя ему прямо в глаза. — Потому что там, скорее всего, только это и ждёт.

Петер замолчал. Но в глазах его ничего не изменилось. Там горел тот самый огонь, который Мартин видел у себя в первые дни в этом мире, — смесь страха, любопытства и глупой молодой отваги. Огонь, который либо делает человека героем, либо сжигает дотла.

— *Упрямый, — заметил Рюдигер. — Из таких хорошие воины получаются. Если выживут.

— *Не каркай.

— *Я не каркаю, я наблюдаю. Но если он пойдёт с нами, я за ним пригляжу.

— *С чего бы?

— *Он мне нравится. Смелый. И глупый. Таких жалко.

Мартин удивился. Рюдигер редко кого-то жалел.

На седьмую ночь вой из леса стал громче.

Мартин вышел на крыльцо, вглядываясь в темноту. Дождь прекратился, но небо оставалось тяжёлым, низким. Луна иногда проглядывала сквозь тучи, заливая двор серебристым, холодным светом.

Лес молчал, но где-то далеко, за полями, слышался странный звук — будто ветки ломаются, будто кто-то идёт. Много кто-то. Неровный, тяжёлый топот множества ног, чавканье грязи, треск сучьев.

Эльсбет вышла следом, кутаясь в плащ. В темноте её лицо казалось бледным пятном. Она дрожала, хотя ночь была нехолодной.

— Что там?

— Не знаю. Но мне это не нравится.

— *Они идут, — сказал Рюдигер. — Я чую.

— Откуда?

Глава 3. Лес

После ночного визита тварей Мартин прождал ещё три дня.

Три дня он вставал на рассвете, выходил на крыльцо и смотрел на лес. Тот молчал. Ни воя, ни шороха, ни единого звука. Тишина давила хуже любого крика. Она была плотной, осязаемой, будто лес затаил дыхание и ждал.

Мартин вглядывался в темноту между деревьями, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение. Ничего. Только неподвижные стволы, только серая хмарь, только тишина, от которой закладывало уши.

Эльсбет ходила за ним тенью, не отпускала далеко, ловила каждое движение. Она боялась, что он уйдёт один, не простившись. Мартин видел этот страх в её глазах, но ничего не мог поделать. Решение уже созрело, оно сидело в нём, как заноза, и чем дольше он тянул, тем глубже она входила.

— *Решился? — спросил Рюдигер на третье утро. Голос его звучал спокойно, почти одобрительно.

— Решился.

— *Когда?

— Сегодня.

— *Не говори ей.

— Скажу.

— *Глупо. Будет плакать, уговаривать, не пускать. Только время потеряешь.

— Пусть. Она имеет право.

Рюдигер фыркнул, но спорить не стал. За полгода он научился понимать эту странную человеческую потребность — говорить правду тем, кого любишь. Сам он никогда такой потребности не испытывал, но в Мартине она была, и с этим приходилось считаться.

Эльсбет стояла у очага, помешивала похлёбку в большом закопчённом котле. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с дымом, делая воздух в комнате тяжёлым и влажным. Она что-то напевала себе под нос — старую песню, которую, наверное, слышала в детстве. Мартин любил слушать её пение — тихое, негромкое, почти интимное.

Услышав его шаги, она обернулась. Улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он готов был на всё.

— Ты чего такой хмурый?

— Мне надо в лес, — сказал Мартин прямо. — Сегодня.

Поварёшка выпала из её рук, с грохотом покатилась по полу, оставляя за собой мокрый след. Эльсбет замерла, глядя на него. Улыбка сползла с её лица, сменившись выражением, которое Мартин ненавидел больше всего — смесью страха, отчаяния и мольбы.

— Нет.

— Надо.

— Я сказала — нет!

Она подошла к нему, схватила за грудки, встряхнула. Сил в ней было немного, но от неожиданности Мартин качнулся. Она била его кулаками в грудь — раз, другой, третий. Не больно, но отчаянно.

— Ты не пойдёшь! Ты не смеешь! Ты обещал, что мы будем вместе! Ты обещал, что не оставишь меня!

— Я иду не умирать. Я иду посмотреть.

— Врёшь!

— Не вру. Мне нужно понять, что там. Сколько их. Чего они хотят. Без этого мы не выживем.

Она ударила его ещё раз, потом ещё, потом выдохлась и просто повисла на нём, уткнувшись лицом в его грудь.

— Я вернусь, — сказал он, когда она затихла. — Обещаю.

Она смотрела на него снизу вверх, и по щекам текли слёзы. Глаза её распухли, покраснели, но в них была не только боль — там была любовь. Такая сильная, что Мартину становилось страшно.

— Ты не можешь обещать. Там твари. Они убьют тебя.

— *Они не убьют, — вмешался Рюдигер. Голос его прозвучал в голове Мартина неожиданно громко. — Я не дам.

Эльсбет вздрогнула — она слышала его голос, хотя Мартин не открывал рта.

— Это он?

— Он. Говорит, что защитит.

— Откуда он знает?

— *Чую, — ответил Рюдигер. — Я зверь. Звери чуют таких. Они не тронут, если не нападать. Пока не тронут.

— Он говорит, что они не тронут, если не нападать.

— А если нападут?

— *Тогда я их порву.

Эльсбет молчала долго. Потом вытерла слёзы рукавом, подошла к столу, взяла нож. Протянула Мартину. Нож был небольшим, с костяной рукояткой, на которой были вырезаны какие-то буквы — стёртые временем, почти нечитаемые.

— Возьми. Это мой. Материн подарок. Он острый. Он... он меня спасал не раз.

Мартин взял нож. Лезвие было коротким, но широким, удобным для реза. На рукоятке — стёртые временем буквы, которые он не мог прочесть. Он провёл пальцем по лезвию — острое. Достаточно острое, чтобы резать плоть.

— Спасибо.

— Вернись, — сказала она. — Просто вернись. И верни его.

— *Меня тоже, — усмехнулся Рюдигер.

— И его верни, — добавила Эльсбет, будто услышала.

Мартин поцеловал её. Долго, крепко, стараясь запомнить вкус её губ, тепло её тела, её запах. Запах дыма, трав, её собственного тела — чистый, живой, родной.

— Вернусь.

Она не пошла провожать. Осталась стоять у порога, глядя ему вслед, пока он не скрылся в лесу. Мартин обернулся только раз — увидел её маленькую фигурку на фоне серого неба и заставил себя не думать о том, что видит её в последний раз.

Лес встретил Мартина тишиной.

Не обычной лесной тишиной, когда слышно, как падают иголки и шуршат мыши в подлеске. Другой — мёртвой, давящей, абсолютной. Даже ветер не шевелил ветки. Даже птицы молчали. Даже насекомые не жужжали — ни одного комара, ни одной мухи.

Тишина эта была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать — липкую, холодную, враждебную. Она давила на уши, на глаза, на грудь, не давая дышать полной грудью.

Мартин шёл медленно, вглядываясь в каждую тень. Топор в правой руке, нож Эльсбет за поясом. Левая культя ныла — на погоду, на страх, на всё сразу. Он чувствовал, как под бинтами пульсирует боль — старая знакомая, верная, как пёс.

— *Чуешь? — спросил Рюдигер.

— Что?

— *Пахнет. Мертвечиной. И ещё чем-то. Древним.

Мартин принюхался — и правда, ветер нёс сладковатый запах гнили. Не сильный, но достаточный, чтобы желудок сжался. Запах этот был не просто запахом разложения — в нём чувствовалось что-то ещё. Что-то живое, но нечеловеческое.

Глава 4. Знамения

Ночь после визита тварей выдалась тревожной.

Мартин не спал — сидел на крыльце, сжимая топор, и вглядывался в темноту. Лес молчал, но в этом молчании чувствовалась угроза — как в затаившем дыхание хищнике. Рюдигер внутри тоже не спал — ворочался, рычал, прислушивался.

— *Ушли, — сказал он под утро. — Пока.

— Надолго?

— *Не знаю. Но скоро вернутся.

Мартин кивнул. Он и сам это чувствовал.

Когда небо начало светлеть, он пошёл будить людей. Надо было готовиться. Надо было работать.

Колодец вычистили на рассвете.

Крики разбудили всех затемно. Мартин прибежал первым и увидел то, от чего у него похолодело внутри.

Вода в колодце была красной.

Не розовой, не мутной — именно красной, густой, будто кто-то вылил в неё ведро крови. На поверхности плавали обломки костей — рёбра, позвонки, часть черепа. Они кружились в медленном хороводе, сталкивались, расходились, снова сходились.

— Матерь божья... — прошептал кто-то сзади.

— *Играют, — прокомментировал Рюдигер. — Кости в воду бросили. Чтобы вы пили.

Мартина передёрнуло. Он вспомнил, что ещё вчера вечером пил воду из этого колодца.

— Не пить, — приказал он. — Никому. Воду не брать.

— А что нам делать? — спросила Грета, молодая вдова. — Пить-то надо?

— Будем собирать дождевую. А этот сейчас вычерпаем.

Клаус, пересилив себя, подошёл ближе.

— Это... это человеческие кости?

— Похоже на то.

Староста перекрестился.

— Они осквернили колодец. Теперь тут нечисто.

— *Нечисто было с самого начала, — хмыкнул Рюдигер. — Просто вы не знали.

Работали весь день, с утра до вечера. Вычерпывали красную воду вёдрами, вытаскивали обломки костей, скребли стенки скребками. Клаус распоряжался, покрикивал, но голос его срывался. Он то и дело крестился и бормотал молитвы.

Воду слили в канаву за огородом, стенки обмазали известкой — Клаус сказал, что это от порчи помогает. Мартин не верил в порчу, но спорить не стал. Людям нужна была вера во что-то, кроме топоров и заборов.

К вечеру колодец был чист. Марта, старая знахарка, бросила в воду пучок сушёных трав и прочитала молитву — «от скверны». Люди расходились подавленные. Страх висел в воздухе, густой, как туман.

— *Это только начало, — сказал Рюдигер. — Они будут давить. Пока не сломают.

— Знаю.

— *И что будешь делать?

— Держаться. И работать.

Начались три дня тяжёлого, изнурительного труда.

Забор укрепили. Врыли дополнительные колья, заострили верхушки, обмотали колючей проволокой — Мартин нашёл её в старом сарае, остатки от прежнего хозяина. Проволока была ржавая, но острая. Если твари полезут, хоть задержатся. Мартин собственноручно проверял каждый кол, каждый узел, каждое крепление. Руки саднили, культя ныла, но он не останавливался.

Ров выкопали неглубокий — всего по пояс, но широкий. На дно налили воды из ближнего болота. Вода была мутной, вонючей, но это лучше, чем сухая яма.

Мужики дежурили по ночам. Мартин разделил их на четыре смены, сам вставал в каждую — проверял, не спят ли. Спали, конечно. Люди не привыкли к ночным бдениям, глаза слипались, тела валились с ног. Но после того как он вылил ведро ледяной воды на двоих особо ретивых сонь, стали бодрее.

Петер дежурил каждую ночь. Отказывался спать, говорил, что не устал. Мартин знал, что врёт — видел тени под глазами, дрожь в руках, сбивчивую речь. Но не спорил. Понимал. После того, что парень видел на хуторе, сон был не отдыхом, а пыткой.

Эльсбет почти не спала. Она металась между домом, кухней и забором, носила еду, поила водой, подбадривала. Иногда Мартин ловил её взгляд — тревожный, выжидающий. Она боялась. Но держалась.

— *Хорошая баба, — сказал Рюдигер однажды ночью, когда Эльсбет уснула прямо за столом, уронив голову на руки. — Крепкая.

— Знаю.

— *Ты её береги.

— Берегу.

— *Плохо бережёшь. Она на пределе. Видишь, как спит? Как убитая. Так спят только те, кто больше не может.

Мартин промолчал. Рюдигер был прав — Эльсбет действительно была на пределе. Но что он мог сделать? Увести её отсюда? Она не пойдёт. Оставалось только быть рядом.

Он подошёл, осторожно поднял её на руки — культя подрагивала от напряжения, но он справился. Отнёс в спальню, уложил на кровать, укрыл одеялом. Она что-то пробормотала во сне, улыбнулась и затихла.

— *Нежности, — проворчал Рюдигер. Но в голосе его не было злобы.

Мартин вышел на крыльцо. Лес молчал. Но тишина эта была тяжёлой, как перед грозой.

На четвёртый день случилось то, чего Мартин боялся больше всего.

Проснулся он от крика. Кричала женщина — пронзительно, страшно, на одной ноте. Мартин выскочил из дома, даже не успев натянуть рубаху. Топор сам прыгнул в руку.

На крыльце стояла Эльсбет — бледная, с расширенными глазами. Она указывала в сторону колодца, но не туда, где была вода, а выше.

— Там... там...

Мартин поднял голову и замер.

На ветке старого дуба, что рос у самого забора, висело тело.

Мужское, раздетое догола, с неестественно вывернутыми руками и ногами. Кожа была серой, с синюшным отливом, глаза выколоты, изо рта торчал какой-то предмет. Мартин присмотрелся — кость. Человеческая кость, берцовая, воткнутая в горло так глубоко, что торчал только конец.

Тело медленно раскачивалось на ветру, будто кто-то невидимый подталкивал его.

У колодца уже собрались люди. Кто-то крестился, кто-то плакал, кто-то просто стоял, не в силах отвести взгляд. Мария, та самая, у которой ребёнок болел, стояла ближе всех и кричала, кричала, кричала, пока не сорвала голос.