Чуть выше уровня ветра

Глава первая

И в человеческом существовании незаметные совпадения, давно наметившиеся сцепления обстоятельств, тонкие нити, соединяющие те или другие случайности, вырастают в накрепко спаянную логическую цепь, влекущую за собой попавшие в её орбиту человеческие жизни. Мы, не зная достаточно глубоко причинную связь, не понимая истинных мотивов, называем это судьбой.

И. А. Ефремов «Лезвие бритвы»

Москва. Июнь 2000 г.

«Кто заказал музыку?» — подумал Макс. В противоположном углу, справа от гроба, в зале прощаний незаметно расположились четыре музыканта: флейтист, арфист, скрипач и виолончелист. Одетые во всё чёрное, с непроницаемыми лицами, казалось, они и играть стараются так, чтобы музыка еле звучала, а при не дай бог одном косом взгляде в их сторону они и вовсе испарятся вместе со своими инструментами.

— Кто заказал музыку? — Макс повернулся к Косте.

— Ты меня спрашиваешь? — Костя посмотрел заплаканными глазами на друга, ткнув себя указательным пальцем в грудь.

— А кроме нас с ними, — он кивнул в сторону музыкантов, — здесь больше не у кого спросить. Вряд ли это Алиса. Она классическую музыку при жизни не особо как-то.

— Честно говоря, не знаю. Наверное, входило в, как это правильнее сказать, в перечень услуг. Я, как ты и просил, договорился о максимально расширенной… — тут он закашлялся.

— Программе похорон, — подсказал Макс и несколько раз ударил товарища ладонью по спине.

— Ну, если так можно выразиться, — Костя наконец откашлялся. — Видимо, туда входят и услуги похоронного оркестра.

— Услуги тайской массажистки туда не входят? — Макс покрутил головой. — Шея затекла очень. Что они играют? Надеюсь, что не Джона Кейджа.

— Кого? — не понял Костя. — По-моему, это Гендель, или Гайдн, но я могу ошибаться.

— А я больше не могу. Давай, пусть финалят, где распорядитель или как его там — зови его, скажи, что мы попрощались.

— Как скажешь. — Костя коротко кивнул и быстро пошёл к входу, где за дверью ждал сотрудник, руководивший процессом кремации. Макс стоял в паре метров от гроба. Хоронили в закрытом. Цветы на крышку вместо него положил его друг детства Костя. Макс больше не мог и не хотел не то что смотреть, но и подходить близко к тому, что осталось от его жены. Ему с лихвой хватило всего этого два дня назад. Следователь оказался парень молодой и оттого ещё дотошно и рьяно исполняющий свои непосредственные обязанности: заставил Макса три раза приезжать на опознание того, что осталось от тела, снова и снова указывая патологоанатому на еле видимые внешние приметы того, что указывало бы на причастность этих конкретных фрагментов к его жене. Шутка ли — две машины, одна из которых всмятку под бензовозом. Столб гари, вызванный пожаром, несмотря на сильный ветер в этот день, был виден на расстоянии километра. И ни одного свидетеля. Она была не одна. Возвращалась с любовником с его дачи. Макс догадывался, но до конца не верил и не следил за женой, но подозревал именно этого мужика. Они работали вместе. Трасса, пять тридцать утра, воскресенье. Два трупа в машине. Теперь всё сошлось, но предъявить можно было теперь только лишь себе. За то, что не удержал жену. Или за то, что оказался дурачком, у которого жена ходила налево, а он пытался жить так, как будто ничего не происходит. Он выплакал все слёзы, тогда, неделю назад. Примерно в это же время у него больше не осталось в душе теплоты, эмпатии и каких-либо вменяемых планов на существование. Тот факт, что его жизнь в тот момент закончилась и началось именно что существование, он принял как самый подлый удар в спину от судьбы и Бога. Открыв последний раз дверь своей души, он указал им на выход. Они покорно вышли, и с тех пор она больше не открывалась. Ни для кого. Несуществующим родственникам жены повезло: были бы они живы, на похороны Макс не позвал бы ни одного из них. Собственным родителям он ничего не говорил несколько дней. Он просто не понимал, как и зачем. Не видел смысла. Не смог переубедить его даже лучший друг детства, которого всё же пришлось позвать. Да и аргументы за были весомы, как-никак. Мало того, что он дружил с его женой, так ещё и взял на себя все организационные обязанности, которые Макс молча и с благодарностью ему делегировал. Про любовника не сказал вообще никому. А зачем, если даже собственная жена не удосужилась при жизни поставить его в известность? Или просто не успела? На вопрос следака, ведущего дело: «Кто это?» — ответил коротко и лаконично: «Хуй знает. Первый раз вижу». Следак понимающе вздохнул и вопросов больше не задавал.

Самого физически мотало, а поток мыслей как будто остановился и превратился в твёрдую, остроугольную песчинку, словно те, что, попадая в раковину, начинают резать и царапать моллюска изнутри, причиняя ему невыносимую боль, отчего тому ничего не остаётся, как выделяя слизь, превратить её в гладкую, драгоценную жемчужину. Слёз и соплей за последние дни Макс выделил предостаточно, но песчинка не собиралась сдаваться. С каждым мигом она росла, являя собой воплощение всё заполняющей пустоты, а своими острыми как бритва краями уже будто пролезла наружу, и Макс физически ощущал, как об них уже режутся его друзья и близкие.

— Я понимаю, — говорил ему Костя накануне похорон, когда они вдвоём сидели в его загородном доме на веранде и пили водку. В пустую квартиру Макса не несли ноги, и он четвёртый день, изображая тень отца Гамлета, бесшумно находился у друга, пугая своей тяжёлой молчаливостью хозяйского пса — тот будто чувствовал эту его песчинку пустоты. — В психологии это называется защитной реакцией организма. Когда уже нервная система не справляется. Я вот, например, в подобных ситуациях засыпаю.

Глава вторая

Япония. Префектура Коти. 1920 г.

Акаматцу заложил крутой вираж на сто градусов, не понижая скорости, в надежде сбросить преследователя с хвоста, но вражеский биплан и не думал отставать. Видимо, за штурвалом сидел настоящий ас — он надавил на гашетку, и Акаматцу физически почувствовал, как левое крыло его стальной птицы прошила пулемётная очередь. Биплан качнуло, и он мгновенно завалился на бок. Стрелка барометрического высотометра дёрнулась и стала медленно сползать справа налево. «Почему я теряю высоту, — подумал Акаматцу, — ведь двигатель и винт не задеты?» Он дёрнул штурвал на себя и влево, но машина не отреагировала на его приказ. Быстро глянув в треснувшее зеркальце, увидел, что хвостовой тросик перебит и его конец болтается сам по себе в восходящих потоках воздуха. «Хорошо, а если вот так?» — подумал он и перевёл тумблер двигателя в режим ОХЭ. Пару секунд ничего не происходило, а затем, будто захлебнувшись в воде, мотор булькнул пару раз и утих. Лопасти винта ещё какое-то время вращались по инерции, пока окончательно не остановились в вертикальном положении. То ли от внезапно нахлынувшей тишины, то ли от того, что биплан, перейдя в режим планирования, стал резко терять высоту, у Акаматцу заложило уши. Внизу до горизонта расстилались рисовые поля его родного острова. Чуть впереди виднелся небольшой водоём, обрамлённый зарослями камышей. Акаматцу закрыл глаза и, отпустив штурвал, скрестил руки на груди. «Быть предначертанному, — подумал пилот. — Пусть ветер несёт меня, а судьба укажет ему направление». На несколько мгновений в мире не осталось ничего, кроме стука его сердца и свистящего шуршания, рождающегося при столкновении воздушных масс, гонимых ветром, с телом его крылатой машины. На мгновенье ему больше всего захотелось, чтобы мир так и состоял из этих двух звуков, но через пару секунд биплан плавно коснулся ледяной резиной шасси земли и, прокатившись по молодым побегам риса метров пятьдесят, въехал в камышовые заросли, остановившись в нескольких метрах от воды.

— Акаматцу! — услышал он знакомый голос. — Акаматцу! — голос у бабушки низкий и надломленный, но не старый. — Акаматцу! Маленький плут! Ты не камышовый кот — вылезай и беги сюда, пока тебя не вытащила оттуда за уши твоя мать!

Акаматцу открыл глаза и потрогал руками свои уши. «Не самые красивые, наверное, немного торчат, — подумал он, — но без них как же? Если ма будет за них тащить, непременно их оторвёт, а без ушей Кимацу никогда не обратит на меня внимание! Делать нечего — надо сдаваться».

— Я выхожу, но это моё решение! — он попытался придать своему голосу басовитость и решительность, какую только можно было придать ему в десять лет.

Высунув лопоухую и коротко стриженную голову из камышовых зарослей, густо расплодившихся вокруг пруда, он прищурил раскосые глаза на палящем солнце и, увидев бабушку в проёме сёдзи, на карачках выполз из кустов. Отряхнув от сырой земли колени и ладони, он поднялся во весь рост. На Сикоку только закончился сезон дождей, и, пока Акаматцу прятался, весь до нитки промок и испачкался — в таком виде он и вправду походил на нашкодившего кота, которого силком вытащили на свет из засады.

— Что ты там делал, негодник? — Морико вышла на террасу и лукаво посмотрела на внука.

Он рос, как стебель бамбука в чаще леса под вечным дождём, быстрым и диким, но весёлым и лёгким, и напоминал ей саму себя в детстве, оттого она никогда не могла сердиться на внука по-настоящему. Дочь мало занималась воспитанием сына — вечно пропадая на работе, она одна, по сути, обеспечивала всю их семью, а его отец — уж лучше и не думать об этом неудачнике. Она не одобрила выбор Реико тогда, одиннадцать лет назад, не понимала, почему та до сих пор не развелась, но не особо лезла со своим мнением, осознавая, что чужие отношения, хоть и касающиеся родной дочери, — не её ума дело. Пускай сами разбираются. Тем более что зять практически не появлялся дома, вечно шляясь в свободное от работы время по портовым кабакам, и не тревожил ни их, ни сына, а возиться с внуком Морико было легко и в радость, если, конечно, не сильно обращать внимание на то, что мелкий бесёнок с каждым годом всё больше и больше становился похож на своего никчёмного папашу как внешностью, так и характером.

— Через час вернётся твоя мать, — Морико шутливо погрозила внуку пальцем. — Умойся, переоденься и иди в дом — время обеда. Я сервировала тебе в ближней комнате.

Сегодня, как, впрочем, и всегда, на обед Морико приготовила клёцки из желудёвой муки, сваренные в овощном отваре из трав и кореньев, щедро сдобренные морской солью.

— Я хочу рис! — требовательно сказал Акаматцу, подойдя к бабушке и учуяв носом запах её такой знакомой, до отвращения однообразной стряпни.

— А я хочу, чтобы ты был послушным мальчиком! — ответила она ему и потрепала по торчащему ёжику волос. — Рис будет на ужин. Рис и рыба. А теперь: марш умываться!

Акаматцу понуро поплёлся к умывальнику.

— Что ты делал в камышах, маленький бесёнок? — спросила Морико, наблюдая, как внук плещется и фыркает над чашей. — Или юному самураю не пристало, что на него пялятся, когда он омывает своё героическое лицо?

Её смех разнёсся по их скромному минке.

— Я не самурай, а лётчик! — щёки Акаматцу раскраснелись от ледяной воды. — Мой биплан был подбит белыми демонами над Харбином, но я умудрился посадить его у нас во дворе, в камышах рядом с прудом!

— Как же ты долетел от Харбина до Сикоку? Это же очень далеко! — взмахнула руками Морико и протянула ему полотенце.

Глава третья

Москва. Январь 2001 г.

— Это что? — спросил милиционер, достав дешёвый шкалик с водкой из её потрёпанного, но ладно сшитого рюкзака. — Злоупотребляем?

От блюстителя порядка разило трёхдневным перегаром и желанием лёгких, пусть и небольших, но быстрых денег. Так, во всяком случае, показалось Маше в первое мгновенье. Он прицепился к ней ни с того ни с сего в этот ветреный день буквально за сотню метров до входа в стриптиз-клуб. Зловонно дыша, мент нарушал все правила — законные и понятийные, вальяжно и без спешки роясь своей маленькой и пухлой ручонкой в её рюкзаке. Маша давно подметила, что все похмельные самцы, встречавшиеся на её пока ещё не очень длинном жизненном пути, что в общении, что в постели были нерасторопны и болезненно бесконечны.

— Для технических нужд, гражданин начальник, — откуда вдруг вывалилось это блатное «гражданин начальник», Маша не поняла, оттого её бледные от недосыпа и нехватки солнца в эту морозную зиму щёки порозовели, — как у врачей или там технарей — они приборы протирают, скальпели всякие, ну и мы, труженицы вертикального шеста, дезинфицируем агрегат, так сказать, перед каждым выходом. Ну и чтобы не скользил больше надобного.

— Чтобы не скользил, — повторил он за ней, и его глаза сально заблестели, — стрипуха, значит? — и он продолжил шурудить рукой в недрах рюкзака, не отводя от Маши своего мутно-жёлтого взгляда.

— Артистка эротического жанра, — Маша покосилась на входную дверь клуба Divas, где вот уже как год, не очень умело крутясь у шеста, потрахивалась с клиентами, завлекая тех ладненькой фигурой со стоячими грудями первого размера и раскосыми глазами на абсолютно европеоидном лице. Она была молода, красива, в меру глупа, но начитанна и хитра — а как иначе в этом сложном мире в Москве двухтысячных?

— В этом гадюшнике, значит, работаешь? — милиционер неопределённо мотнул головой в сторону клуба.

— Ваши, кстати, любят захаживать в этот гадюшник, между прочим. Ну, товарищ милиционер, паспорт вы мой посмотрели, запрещёнки у меня нет, — она вынула руки из карманов. — Я могу идти?

— Как нет? — и он ловко вынул своей детской ручонкой маленький пакетик с чем-то белым из недр её рюкзака, — а это что, по-твоему?

— Понятия не имею, — Маша уставилась на пакетик в его руке, потом спокойно, не моргая, перевела взгляд с него на улыбающуюся морду лейтенанта, — может, вы мне объясните?

— Вот это, — он потряс им перед её носом, — может легко оказаться твоим, если ты не станешь паинькой и не извинишься за своё плохое поведение перед Павлом Николаевичем, тебе понятно?

«Вот же ж сука, теперь-то, конечно, понятно, — побежали Машины мысли со скоростью спринтера под допингом, — старый козёл не на шутку обиделся, да так, что готов меня посадить. И в этот раз не на свой кривой хер, а прямиком на бутылку. Однако же сильно оскорбился, мудень лысый. Или просто пугает? Какая теперь разница — хреново в любом случае. Надо что-то делать. Но вот что?» Ответ пришёл неожиданно. К служебному входу клуба подходила Светка — одна из знакомых стриптизёрш.

— Светка, привет! — окликнула ту Маша и замахала ей рукой. Расчёт оказался верен — милиционер, скорее на автомате, нежели из-за интереса к какой-то неизвестной Свете, на секунду обернулся в её сторону, но этого было достаточно. Маша изо всех сил толкнула лейтенанта в грудь, пытаясь поймать вылетающий из его руки паспорт, но безуспешно — тот, кувыркнувшись в воздухе, упал на лицо служителю закона через секунду после того, как он сам с глухим ударом копчика об лёд грохнулся на землю. Милиционер, хрипя и извергая проклятия, схватил его и незамедлительно попытался встать на ноги, но, на её счастье, безуспешно: его ноги разъехались, и он опять оказался на земле. «Похуй, — пронеслось в голове Маши, — надо делать ноги!». И она, стараясь не упасть на тонкой ледяной корочке, сковавшей весь город, понеслась что есть мочи в сторону памятника героям Плевны. «Главное, не оборачиваться и не останавливаться, — неслись мысли у неё в голове, пока сама она бежала по подземному переходу, — паспорт, сука, у него остался. В жопу его, сейчас главное — оторваться от этого урода!». Бегом поднявшись по обледенелым ступенькам подземного перехода, она рванула вверх по Ильинскому скверу, забирая влево, туда, к маленькой пешеходной дорожке, где хоть как-то можно было потеряться среди немногочисленных прохожих в этот субботний московский вечер.

Через пять минут, ворвавшись с мороза в накуренное помещение клуба «Китайский лётчик Джао Да», она, расталкивая разомлевшую от алкоголя и травы московскую публику, напролом ринулась вглубь зала к барной стойке, за которой в должности бармена вот уже пару лет тут работал её старинный школьный друг Виталик.

— Эй, аккуратнее! — воскликнул он, когда она обрушилась на барную стойку, тяжело дыша. — Клиентам рюмки посшибаешь! И кто за тобой гонится такой страшный?

— И тебе привет, — она схватила чей-то стакан с виски, и, не дожидаясь, пока его хозяин — бородатый мужик, похожий на одного из гитаристов группы ZZ Top, не начал возмущаться, быстро опрокинула его содержимое в себя, — очень надеюсь, что теперь уже никто!

Бородатый повернул голову в её сторону и в недоумении поднял одну из своих густых бровей наверх. Получилось больше комично, нежели угрожающе.

— Спокойно! — она протянула руку к хозяину стакана в останавливающем жесте. — Я заплачу вам за два.

— Плати, хули! — согласился бородатый.

Глава четвертая

Япония. Префектура Ибараки. Город Цутиура. 1928 г.

Трясущегося от холода и скудного рациона, стоящего по пояс в воде Акаматцу окружали ещё семьдесят четыре таких же, как он, подростка, загнанных в море в этот солнечный день непреклонным инструктором. Все они пытались рассмотреть в безоблачном, залитом утренними солнечными лучами небе звёзды. И как только красные, воспалённые от солёной воды и недосыпания глаза замечали на небосклоне хотя бы одну из них, следовало быстро отвести взгляд в сторону и моментально вернуть его назад, чтобы определить, смогут ли они увидеть её опять и в ту же секунду.

— Смотрите внимательнее! — кричал им инструктор в жёлтый мегафон с берега. — Заметить вражеский истребитель с расстояния в несколько тысяч метров ничуть не легче, чем увидеть звезду днём! А пилот, который первым заметит противника и начнёт маневрировать, чтобы выйти на исходную позицию для атаки, получит в бою решающее преимущество. Именно из таких мелочей и складывается лётчик-истребитель!

И инструктор не врал. Просто мелочей было слишком много, и каждый из семидесяти пяти курсантов, отобранных из тысячи пришедших в военную школу города Цутиура, рассмеялся бы любому в лицо, назови он то, чем они здесь занимаются, мелочами.

Как только со звёздами было покончено, они плыли. Пятьдесят метров за тридцать секунд. Кто не укладывался в норматив, получал сильный удар по заднице и снова плыл. Когда заканчивались заплывы, начинались упражнения по задержке дыхания. Пятьдесят метров под водой и девяносто секунд не дышать. Не уложился в норматив — удар по заднице и снова под воду. Затем следовал шест — ненавистный до дрожи во всех частях тела любого курсанта. Десятиметровый металлический дьявол, взобравшись по которому, нужно было провисеть на одной руке на его вершине не менее десяти минут. Не справился — удар по заднице и снова лезь наверх. А сколько раз они прыгали с подкидной доски в бассейн — и сосчитать сложно. Как утверждали те же инструкторы, это развивало в парнях чувство равновесия, которое должно было помочь управлять истребителем при выполнении фигур высшего пилотажа. Как только курсанты осваивали прыжки в воду, им приказывали прыгать с вышки на твёрдую землю. В полёте следовало совершать два или три сальто и приземляться на ноги. Если кто-то ошибался и повреждал себе при падении ногу или руку — отправлялся в лазарет. Но только после сильного удара по заднице. Потом всё повторялось снова.

Вообще акробатика составляла важную часть их жизни в военном училище первые два месяца, и все сумасбродные и сумасшедшие, как им тогда казалось, требования инструкторов требовалось выполнять, иначе отчисление было неизбежным. Их даже заставляли стоять на голове, сначала по пять минут, потом по десять. Акаматцу научился стоять двадцать минут, а в это время его единственный появившийся здесь приятель Сабуро Сакаи прикуривал сигарету и вставлял ему её в рот. Пока инструкторы не видели, друзья развлекали себя как могли.

Через два месяца в параллель изматывающим физическим тренировкам начались теоретические, а затем и практические обучения лётному делу. Дни, наполненные тренировками и обучением, пролетали незаметно. Не заметили они и того, что к середине учебного года их стало вполовину меньше.

— Вот скажи мне, — обратился однажды перед сном Сакаи к Акаматцу, свесив голову вниз, туда, где под ним на самой нижней койке в изнеможении валялся его друг. Их разместили на трёхъярусных кроватях в небольшой плохо проветриваемой и мало освещённой спальне учебной школы. — Почему я здесь — ты знаешь. Я рассказывал тебе: карьера военного — единственный шанс выбиться мне в люди. Ты тоже вроде не из богатой семьи, ведь так?

— Не из богатой, — согласился Акаматцу и посмотрел блестящими в темноте глазами на приятеля, — я бы даже сказал, что из очень бедной. Но военный чин и высокая зарплата — это не то, что меня интересует, веришь?

— Почему не верю — ещё как верю! — Сакаи ловко и бесшумно спрыгнул со своей койки вниз и уселся на край кровати Акаматцу. — А ещё больше поверю, когда ты мне расскажешь правду.

— Правду? — Акаматцу сел, подбив маленькую подушку себе под спину. — Какая правда тебе нужна? То, что ты не переплывёшь Касумигауру в самый погожий и безветренный день? Так это все знают!

— Можно подумать, ты переплывёшь! — хитро улыбнулся Сакаи и хлопнул приятеля по плечу. — Зачем ты здесь, если не хочешь стать военным и тебе не нужны деньги и почёт в обществе?

— Могу попробовать объяснить тебе, — задумчиво сказал Акаматцу, — но боюсь, ты ничего не поймёшь.

— То, что ты несколько лет ходил в школу, а я умею разве что писать, не ставит тебя выше других, умник! Не такой уж я и тупой, поверь! Ты давай, рассказывай, — Сакаи уселся поудобнее. — А что не будет понятно — объяснишь своему тугоумному другу.

Акаматцу не раз замечал, как Сакаи называет его своим другом. «Хочется ему так думать — пускай», — думал он, но для себя в душе давно понял: в этой чертовски сложной жизни не до друзей, в ней каждый друг другу волк, а в училище ещё и конкурент.

— Помнишь, я как-то рассказывал тебе о Кимацу?

— Та девчонка, с которой ты дружил в детстве и у которой отец был лётчиком! — закивал Сакаи. — Ему ещё, кажется, ноги отрезали после неудачного боя.

— Всё так, — подтвердил Акаматцу. — Я был влюблён в неё тогда, да и сейчас, говоря по секрету — а ты, я надеюсь, умеешь хранить секреты, ничего не изменилось.

— По-прежнему её любишь? — прошептал Сакаи.

Глава пятая

Москва. Январь 2001 г.

Внутри здание аэровокзала «Шереметьево-2» походило на огромный муравейник: за кажущимся хаосом этой структуры скрывалась отточенная годами функционирования упорядоченность. Только муравьишки, в отличие от настоящих, были тут взволнованно-суетливы. От каждого второго пахло алкоголем — выпить на дорожку, отметить возвращение, просто согреться, ввалившись с мороза в огромное запотевшее помещение аэропорта, пропахнувшего столовкой, прелыми синтетическими свитерами и несвежим потом вперемешку с дешёвым парфюмом. Колосс на глиняных ногах упал, железный занавес рухнул и обозначил направления, в которых теперь можно было двигаться при наличии денег, но вот что двигаться за бугор в домашнем, не переодевшись из рейтуз с пузырями если и не в элегантную тройку, то хотя бы соответственно месту назначения и климатической зоне, — лёгкий моветон, это отъезжающим на время или навсегда объяснить как-то забыли. Или не посчитали нужным.

Всю ночь Маша провела, скрючившись на узких жёстких сиденьях зала ожидания, подложив себе под голову рюкзак. Переложив в него всё из сумки, принесённой сестрой, она выбросила ту за ненадобностью — меньше поклажи, да и руки свободны. Всё удобнее.

Проснувшись по будильнику своих старых электронных Casio за пару часов до вылета, она кое-как доковыляла до туалета, где долго и задумчиво писала, сидя на зассанном стульчаке платного, но оттого не менее загаженного туалета, полусонно почистила зубы древней зубной щёткой и попыталась расчесать волосы, превратившиеся за ночь в клочки пакли. Справившись с шевелюрой, попутно выдрав достаточное их количество, она выползла в зону регистрации. Не без труда отыскав нужную стойку, встала в очередь. Оформляла вылетающих девушка с усталым, безразличным взглядом и безупречно отточенной улыбкой. Такой, с которой смотрит клоун-убийца за секунду до того, как выпустить кишки пузатому карапузу с измазанным мороженым лицом на утреннике, устроенном в честь его шестилетия.

— Где здесь кофе найти, вы не в курсе? — раздался мужской голос из-за её спины, и Маша каким-то внутренним чутьём поняла, что обращаются именно к ней. Она обернулась. Говорят, любой женщине хватает трёх секунд, чтобы, взглянув на мужчину, она поняла, хочет ли она от него ребёнка или же убить. Тут, видимо, система дала сбой, потому что где-то внизу живота возник симбиоз сразу двух противоречащих друг другу желаний: отдаться этому незнакомцу и бежать от него подальше. Или бежать от него со всех ног, а потом, поняв, что спастись не удастся — отдаться ему со всей страстью, на которую только способна самка фертильного возраста. Перед ней стоял мужик лет сорока — сорока пяти, с пронзительными глазами, в которых читалось тотальное, но при этом лёгкое безразличие к миру и всем его производным. Но это безразличие имело скорее природу некоего понимания глубинных процессов в целом и человеческой сущности в частности, нежели надменное ощущение собственного превосходства над миром как такового. На щеках мужчины красовалась трёхдневная щетина, волосы на голове были хаотично, но при этом стильно взъерошены, и было непонятно, результат ли это работы парикмахера или же естественный хаос. Выглядело отпадно. Так же отпадно, как потёртая рокерская куртка тёмно-коричневого цвета и такого же цвета потёртые, но модные джинсы. Пахло от незнакомца коньяком и дорогим парфюмом. Он сам походил на хороший выдержанный коньяк в старой, со стёртой этикеткой, бутылке. Ценника нет, но сразу понимаешь — вещь дорогая и с историей.

— Простите, что? — переспросила Маша, глядя на мужчину.

— Кофе, напиток такой, по утрам обычно пьют, — ответил он и улыбнулся белоснежной улыбкой.

«Ровные и белые», — подумала она, а вслух почему-то произнесла:

— Что-нибудь не идеальное?

— В мире? — он поднял бровь и внимательно посмотрел на Машу. — Он соткан из неидеального.

— В вас, — Маша удивилась тому, что произнесла это вслух.

— В принципе, то же самое. Так как насчёт кофе?

— Вы приглашаете меня на кофе?

— А вы согласны?

— А почему я должна быть против?

— Вы меня совсем не знаете.

— Я должна чего-то опасаться?

— По-вашему, я вызываю недоверие?

— Тут не будет однозначного ответа.

— Тогда предлагаю получить посадочные, — он кивнул в сторону дамы с улыбкой клоуна-убийцы, — тем более что наша очередь вот-вот подойдёт, и вместе поискать кофе, если, конечно, это вас не обяжет.

— Не обяжут поиски?

— Совместное распитие.

— Что может обязать в совместном распитие кофе? Беседа по душам?

— Беседа подразумевается?

— А как же без неё.

— Исключено, — согласно кивнул он, — никаких бесед.

— Мне подойдёт. Заменим беседу сигаретой. Вы курите?

— Обязательно. Я ещё и пью.

— Это чувствуется.

Через двадцать минут они, зарегистрировавшись на рейс, курили и потягивали дешёвый кофе из пластиковых стаканчиков — лучшее, что смогли отыскать здесь, стоя на улице, под сигналы непрерывно подъезжающих к входу машин.

— В Японию, значит, летите? — спросила Маша, облокотившись на одну из бетонных колонн входной группы, по-дурацки пытаясь придать своей позе чуточку грации с небольшим налётом эротичности. Получалось шлюховато, будто ночная бабочка озябло стоит в ожидании редкого клиента.