Cry Of Pain: Iron And Blood 3.

Книга.

"Ни слово о правде."
День 341. 06:30:00
Громов Иван Сергеевич. - "Гром."
Оккупированный центральный город.
Оперный театр, Ублингтон.

Громов стоял в центре грандиозного, но теперь истерзанного зала Оперного театра "Аврора". Свет, пробивающийся сквозь зияющие дыры в витражах, выхватывал из полумрака обломки былой роскоши. Бархатные кресла, некогда алые и золотые, были перевернуты, словно поверженные воины. Хрустальная люстра, гигантский паук, застыла под неестественным углом, ее осколки мерцали в пыльном воздухе, как слезы по ушедшей красоте. Воздух был густым, пропитанным едким запахом пороха, горелой проводки и чего-то металлического, острого, как предчувствие беды.

Снаружи, сквозь разбитые окна, доносился непрекращающийся, пульсирующий гул боя. Это была симфония разрушения: резкие, сухие очереди автоматического оружия, глухие удары артиллерии, переходящие в оглушительный рев, когда снаряды находили свои цели. Земля под ногами Громова дрожала от каждого мощного взрыва, заставляя пыль осыпаться с потолка, словно снег с умирающего дерева.

Перед ним, прикованный к резному, богато украшенному стулу, сидел Сэйдэл. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было бледным, но в глазах горел упрямый, почти фанатичный вызов. На массивном дубовом столе рядом с ним лежал ноутбук – черный ящик, хранящий коды к кошмару, который мог обрушиться на этот город, на весь мир. Громов склонился над ним, его голос был низким, ровным, как лезвие заточенного клинка.

"Сэйдэл," – произнес он, его взгляд, холодный и пронзительный, не отрывался от лица противника. – "Ты думаешь, что твоя стойкость – это сила? Это лишь жалкое упрямство, которое приведет тебя к еще большим страданиям. Эти коды… они не просто цифры, Сэйдэл. Они – жизни. Жизни тех, кто сейчас истекает кровью, сражаясь за каждый дюйм этой проклятой земли. Жизни тех, кто уже превратился в прах, потому что такие, как ты, решили играть в игры с судьбой мира."

Громов сделал шаг назад, его рука плавно легла на рукоять пистолета. Звук щелчка затвора, четкий и резкий, эхом разнесся по опустевшему, но все еще величественному залу, словно последний удар сердца.

"Мы знаем, что ты знаешь," – продолжил он, его голос стал чуть жестче, приобретая стальные нотки. – "Мы видели, как ты работал. Ты – лишь винтик в огромной, бездушной машине, которая стремится стереть нас с лица земли. Но даже самый маленький винтик можно вырвать, если знать, где надавить. И мы знаем, Сэйдэл. Мы знаем."

Снаружи раздался особенно мощный взрыв, сотрясший стены театра и заставивший Сэйдэла вздрогнуть. Но он лишь крепче сжал зубы, его челюсти напряглись.

"Ты думаешь, что твоя верность кому-то там, наверху, стоит того?" – Громов усмехнулся, но в его глазах не было ни тени веселья, лишь холодная, расчетливая жестокость. – "Они бросят тебя, как ненужную тряпку, когда ты станешь бесполезен. А ты уже на грани. Посмотри на себя. Ты сломлен. Но еще не сломлен окончательно. Дай нам коды, Сэйдэл. И, возможно, ты увидишь рассвет следующего дня. Не как герой, нет. Как тот, кто сделал правильный выбор в последний, отчаянный момент."

Он подошел ближе, его высокая фигура отбрасывала длинную, угрожающую тень на лицо Сэйдэла. В воздухе повисло напряжение, густое, как дым от пожара, пропитанное запахом страха и решимости. Громов наклонился, его дыхание, теплое и влажное, коснулось уха противника.

"Последний шанс," – прошептал он, его голос стал почти интимным, но от этого еще более зловещим. – "Коды. Или мы найдем другой способ. И поверь мне, Сэйдэл, ты не захочешь узнать, какой это будет способ."

Сэйдэл молчал. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь разрушенные стены, сквозь хаос войны, словно он видел нечто, недоступное другим. Он не раскололся.

Громов выпрямился, в его глазах мелькнула тень разочарования, смешанного с холодной решимостью. Он окинул взглядом зал, где каждый звук боя снаружи казался усиленным, словно сам театр пытался заглушить тишину, повисшую между ним и пленником. Снаружи снова громыхнуло, на этот раз ближе, и осколки стекла посыпались с потолка, словно дождь из бриллиантов, освещенных вспышками далеких взрывов.

"Хорошо," – произнес Громов, его голос теперь звучал как приговор. – "Ты выбрал свой путь. Путь молчания. Но молчание – это тоже выбор, Сэйдэл. И у каждого выбора есть своя цена."

Он сделал шаг назад, его взгляд скользнул по ноутбуку, затем снова вернулся к лицу Сэйдэла. В его глазах не было злобы, лишь холодный, аналитический расчет. Он видел не человека, а препятствие, которое нужно преодолеть.

"Ты думаешь, что твоя верность – это щит?" – продолжил Громов, его слова были обманчиво спокойными. – "Но щиты ломаются. И когда они ломаются, остается только обнаженная плоть. А плоть… плоть помнит. И она говорит. Иногда громче, чем самые громкие крики."

Он медленно обошел стул, его шаги были бесшумными на истертом паркете. Каждый его жест был выверен, каждое слово – удар. Он не кричал, не угрожал в открытую, но сама его аура излучала угрозу, более глубокую и проникающую, чем любой крик.

"Мы не нуждаемся в твоих словах, Сэйдэл," – сказал Громов, останавливаясь позади пленника. – "Мы нуждаемся в информации. И мы ее получим. Вопрос лишь в том, сколько боли ты готов вынести, прежде чем она вырвется из тебя сама. Этот мир умирает, Сэйдэл. И ты умираешь вместе с ним. Но ты можешь выбрать, как именно. Как герой, который пал, защищая свои секреты, или как жалкий предатель, который в последний момент попытался спасти свою шкуру."

Снаружи раздался звук, который невозможно было спутать ни с чем другим – звук приближающегося вертолета. Его рокот нарастал, заглушая даже грохот артиллерии. Громов на мгновение поднял голову, его взгляд устремился к разбитому куполу театра, словно он искал там ответы.

"Время идет, Сэйдэл," – произнес он, возвращаясь к пленнику. – "И каждая секунда приближает нас к точке невозврата. Ты можешь быть частью решения. Или ты можешь стать еще одной жертвой этой бессмысленной бойни. Выбор за тобой. Но помни, что выбор, сделанный в тишине, часто оказывается самым громким."