Цветочница для герцога

Глава 1.

Лондонский туман, густой и серо-пряный от угольного дыма, лениво стелился за стеклом витрины, за которым буйствовал единственный на этой улице островок красок — моя лавка «Серебряный росток». Я, Элинор Девон, с гордостью носила звание его хозяйки, третьей по счету. Лавку основала еще моя бабушка, простая, но мудрая женщина с руками, вечно исцарапанными шипами, но с душой, полной нежности. Затем ее дело перенял отец, а теперь вот я. Мы никогда не купались в золоте, но на скромную, честную жизнь всегда хватало, а для людей нашего круга это было настоящей удачей.

После окончания Лондонского училища садоводства и флористики с похвальным листом и восторженными отзывами преподавателей о моем «врожденном таланте» все казалось таким ясным. Меня ждало блестящее будущее. Но они ошибались. Талант тут был ни при чем.

У меня есть секрет, который я не открою никому, даже под страхом смерти. Я умею разговаривать с цветами. Нет, не в прямом смысле, конечно. Но я чувствую их, а они — меня. И я могу вложить в скромный букет каплю удачи для робкого жениха, крупицу уверенности для несмелой дебютантки или утешение для скорбящего сердца. Бабушка называла это «цветочной магией». Это мой дар и моя вечная тайна.

В нашем мире, где герцоги и графы все еще правят балом, а наука и прогресс стараются вытеснить все иррациональное, магия — страшное преступление. Людей, заподозренных в колдовстве, не сжигают на кострах, нет. С ними поступают «цивилизованно»: их объявляют больными, отшельниками, и навсегда высылают на самые гнилые окраины города, где их будут бояться и сторониться. И неважно, что моя магия тихая, безвредная и направлена лишь на помощь. Страх перед необъяснимым всегда сильнее разума.

«Серебряный росток» был в прямом смысле моим домом, ведь жила я в маленькой комнатушке над лавкой. Небольшая лавка с пахнущим деревом прилавком, стеклянными вазами на полках и постоянным ароматом свежих цветов. Здесь я проводила большую часть своей жизни, и именно сегодня мне предстояло выполнить особенный заказ.

Сегодня мне предстояло продемонстрировать свои способности в самом серьезном испытании: нужно было собрать букет для леди Арабеллы Монтгомери, сестры герцога, чья судьба может измениться после одного-единственного бала…

Бал дебютанток! Об этом событии говорил весь Лондон. Для аристократических семей это был один из самых важных моментов в жизни – представить своих дочерей высшему свету. Юных девушек, достигших брачного возраста, впервые выводили в свет, и от того, какое впечатление они произведут, зависело их будущее. На таких балах знатные мужчины искали себе невест, заключались выгодные партии, решались судьбы. Каждая деталь туалета, каждое слово, каждый жест имели значение. И цветочная бутоньерка была не просто украшением – она должна была подчеркнуть характер, достоинства и надежды дебютантки.

– Ну что, друзья, – обратилась я к цветам, расставленным на моем рабочем столе. – Нам нужно создать букет который подарит своей обладательнице поддержку и уверенность.

Я знала, что леди Арабелла была необычайно застенчива. На прошлых светских мероприятиях, как шептались покупательницы, она постоянно пряталась в тени, избегая внимания. И это при том, что она была сестрой самого герцога Монтгомери!

Семья Монтгомери была окутана печальной историей. Родители нынешнего герцога и леди Арабеллы трагически погибли несколько лет назад во время кораблекрушения, оставив двоих детей на попечении родственников и управляющих. Герцог Александр Монтгомери, теперь глава семьи, прослыл замкнутым затворником. Несмотря на свое богатство, молодость – ему всего лишь двадцать девять лет – и завидное положение одного из самых перспективных холостяков Англии, он редко появлялся на публике, предпочитая одиночество в своем родовом поместье. Говорили, что трагедия наложила на него глубокий отпечаток, сделав строгим и недоверчивым. Весь свет гадал, когда же он наконец женится, но герцог, казалось, совсем не интересовался браком.

И вот теперь он решил представить свету свою младшую сестру. Это добавляло событию особой значимости – все с нетерпением ждали, как же проявит себя сестра знатного затворника.

Я выбрала белые розы – символ чистоты и нового начала. Их бархатистые лепестки казались такими беззащитными, но сами бутоны были упругими и полными скрытой силы. Добавила ландыши – их нежные колокольчики как будто звенели тихой, ободряющей музыкой. И завершила композицию веточкой лаванды. Ее успокаивающий аромат, как мне казалось, мог помочь усмирить дрожь в коленках перед выходом в свет.

Я сделала последний штрих – нежно-серебристая лента мягко обвила стебли, – и отступила на шаг, чтобы полюбоваться работой. И тут же мне пришлось схватиться за край стола, чтобы не пошатнуться. Легкая, но знакомая дурнота накатила волной. «Никогда не привыкну к этой цене, – с грустью подумала я. – Никогда».

Каждый такой букет забирал у меня капельку сил, словно я вплетала в лепестки не только магию, но и частичку собственной жизненной энергии. Я давно стала представлять свой дар как сосуд с драгоценной, медленно пополняющейся влагой. Каждое заклинание, каждая эмоция которую я хотела вложить в букет – уверенность, утешение, надежда – заставляли уровень в сосуде опускаться. Этот букет для леди Арабеллы, такой сложный и насыщенный, стоил мне почти полдня легкой, но изматывающей слабости. Пальцы предательски дрожали, а у висков пульсировала тупая боль, будто я слишком долго смотрела на солнце.

Но ради бала дебютанток можно было и потерпеть. Я научилась рассчитывать силы, как расчетливый купец – деньги. Простой букет-комплимент почти ничего не стоил, а вот на создание настоящего «ключа» к чужой душе, подобного этому, могли уйти дни восстановления. Моя бабушка, первая открывшая мне правду о нашем даре, называла это «цена магии».

«Сила дается не для пустых чудес, дитя мое, – вспомнился мне ее старческий, но твердый голос. – А для помощи. И как любая настоящая помощь, она требует жертвы».

Глава 2.

Утро следующего дня прошло как обычно: несколько покупателей зашли за небольшими букетами. Среди них была миссис Гловер, которая покупала букет для своей дочери несколько дней назад. Она поделилась последними новостями: дочь пошла на поправку, и мы немного обсудили ее здоровье. Провожая миссис Гловер, я улыбнулась ей в ответ на её благодарность. Дверь за ней закрылась, и я, прислонившись к прилавку, позволила улыбке медленно сойти с моего лица. Я потянулась к старой деревянной кассе, выдвинула звякающий ящик. Серебряная монета, которую только что оставила миссис Гловер, одиноко лежала среди медяков. Я мысленно прикинула: этих денег хватит, чтобы завтра заплатить угрюмому мистеру Хиггинсу за свежие хризантемы, но я никак не могла собрать деньги на финальный взнос по закладной, до срока выплаты которой оставалось меньше трех месяцев — дела в лавке шли неважно. Судьба сыграла со мной злую шутку: я могла вдохнуть жизнь в цветы, наполнив их надеждой для других, но оказалась не в силах повлиять на собственное будущее.

Мои пальцы сами потянулись к ближайшему бутону белой розы, коснулись его бархатистых, прохладных лепестков. «Что же нам делать, друзья? — беззвучно прошептала я. — Помогать другим, пока сами медленно увядаем?». Лавка «Серебряный росток» была моим домом, где жила память о бабушке, мое единственное пристанище. Мысль о том, что я могу ее потерять, сжимала мое горло тугим узлом.

Через несколько дней до лавки дошли новости. Леди Арабелла произвела фурор на балу! Она выглядела уверенной и элегантной, и мой букет, как говорили, был идеальным дополнением к ее образу. Вечером того же дня, незадолго до закрытия, ко мне снова заглянул мистер Олдридж. Он пришёл поблагодарить меня и сделать заказ на новый букет. Как он объяснил, букет предназначался для торжественного приёма в герцогском доме в честь успешного дебюта его сестры на первом балу.

Эйфория от слов мистера Олдриджа длилась недолго. Едва его экипаж скрылся за поворотом, а я еще перебирала в памяти его слова о том, что герцог «ценит мое внимание к заказу», как в лавку без стука вошел мистер Крэбб. Его появление действовало на меня как ушат ледяной воды, мгновенно возвращая с небес на грешную землю.

– Мисс Девон, — произнес он, снимая поношенный котелок и оставляя на только что вымытом полу мокрый след. — Кажется, вы не ждали моего визита».

Мое сердце провалилось куда-то в пятки. Мистер Крэбб, с его сальным взглядом и вечной папкой под мышкой, был олицетворением моих самых мрачных тревог. Он был тем самым человеком, который держал закладную на лавку — долг моего покойного отца, тяжким грузом висевший на мне все эти годы.

– Мистер Крэбб, — выдавила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Лавка уже закрыта.

– Для клиентов — да, — он без приглашения прошел внутрь, окидывая помещение оценивающим, холодным взглядом. — Но для деловых партнеров — всегда открыта. Я пришел напомнить вам, мисс Девон, что срок окончательной выплаты по закладной истекает через три месяца. Сумма, как вы помните, тысяча фунтов.

Он щелкнул замком своей папки и извлек знакомый лист с аккуратно выведенными колонками цифр. Меня от вида этих чисел затошнило. Тысяча фунтов! Это было состояние, которое я не смогла бы скопить и за несколько лет усердной работы.

–Я… я знаю, — прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Я ищу средства.

– Средства, мисс Девон, нужно не искать, а иметь, — его губы растянулись в улыбке, не сулящей ничего хорошего. — Или… находить альтернативные пути урегулирования вопроса.

Он сделал шаг ко мне, и от него пахло отвратительным одеколоном и дешевой выпивкой. Его взгляд скользнул по моей фигуре с такой откровенностью, что по коже пробежали мурашки.

— Для такой милой и одинокой девушки, как вы, всегда найдется способ рассчитаться. Была бы готовность… к компромиссу.

Я отпрянула, наткнувшись спиной на прилавок. Горький комок подкатил к горлу. Так вот какова цена, он хотел воспользоваться моей неспособностью собрать деньги на выплату по закладной и сделать меня своей любовницей!

— Мой ответ — нет, — прозвучал мой голос тихо, но четко, к моему собственному удивлению. — Я найду деньги. Я заплачу вам. До последнего пенни.

Мистер Крэбб фыркнул, снова надел свой котелок.

— Очень наивно, детка. У вас есть три месяца. А потом… — он бросил взгляд на полки с вазами, на цветы, на треснувшее зеркало, — потом я заберу все это. И вам будет не до гордости.

Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой, впуская в лавку холодный, сырой ветер.

Я осталась стоять после его ухода, дрожа как осиновый лист. Его слова висели в воздухе, ядовитым туманом. Тысяча фунтов. Три месяца.

***

Интрига только начинается. Сохраните книгу в библиотеку и подпишитесь на автора — так вы точно будете знать, когда распустится новый бутон сюжета.

Глава 3. От лица Александра Монтгомери.

Рассвет заливал мой кабинет бледным, безразличным светом. Лондон просыпался где-то там, за окном, но здесь, в особняке на Гросвенор-сквер, царила та же ледяная тишина, что и последние пять лет. Я, Александр Монтгомери, одиннадцатый герцог Уэстминстерский, чувствовал ее вес на своих плечах куда острее, чем любую мантию.

Передо мной лежала кипа писем. Деловые отчеты, приглашения, счета… и та, единственная, от сэра Эдгара Лоуэлла. Я разорвал сургучную печать с привычным, тошнотворным предчувствием. Цифры, даты, юридические термины — все они сводились к одному. Три месяца. Три месяца до моего тридцатилетия. До часа «икс», когда рухнет все, что я обязан был сохранить. Не только титул и состояние. Нечто гораздо более важное. Три месяца, чтобы найти жену. Мысль была настолько абсурдной, что хотелось разбить что-нибудь.

Циничная усмешка сама сорвалась с моих губ. Весь высший свет Лондона был для меня одним большим брачным рынком, а я — загнанным зверем, на которого открыли сезон. Каждая улыбка юной дебютантки, каждый подобострастный взгляд ее матери — все это был расчет. Они видели не меня, а герцога. Кошелек с титулом. Мне предлагали красоту, кротость, благоразумие, но за каждым этим качеством я видел холодный расчетливый блеск охотниц за женихами .

Легкий стук в дверь вывел меня из мрачных раздумий.
— Войдите, — прозвучал мой голос, более резко, чем я предполагал.

В кабинет бесшумно вошел Олдридж.
— Ваша светлость, леди Амелия Синклер напоминает о себе и надеется, что вы сможете принять ее сегодня днем. Она упомянула, что привезет редкие книги из библиотеки своего отца.

Я сдержал раздраженный вздох. Леди Амелия. Ее настойчивость уже давно перешла все границы приличия.
— Передайте леди Амелии, — произнес я, и мой голос прозвучал как удар хлыста, — что меня не интересуют старые книги. Я занят.

Когда дверь за ним закрылась, я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как стены смыкаются. Нужен был радикальный ход. Отчаянный. Все эти девушки из высшего света были на одно лицо. Мне нужен был кто-то совершенно иной. Кто-то, кто не интересуется моим титулом и богатством.

Мой взгляд упал на вчерашний номер «Светской хроники». Я уже было хотел отшвырнуть газету, когда заметил небольшой абзац на видном месте. И фамилию. Монтгомери.

«ВСЕ ВЗГЛЯДЫ — НА МОНТГОМЕРИ! Вчерашний бал дебютанток подарил свету новую звезду. Леди Арабелла Монтгомери, впервые представленная обществу, затмила самых именитых красавиц сезона. Ее изящное платье нежно-лиловых оттенков было идеально дополнено уникальным букетом, который, без преувеличения, стал главным акцентом вечера. Композиция из белых роз и ландышей, перевитая серебряной лентой, казалась сотканной из лунного света. Но куда больше впечатлило общество обаяние и живой и жизнерадостный характер леди Арабеллы — от робкой дебютантки до уверенной и очаровательной молодой леди, с легкостью поддерживавшей беседы и с искренней улыбкой открывавшей танцевальный вечер. Весь Лондон в один голос твердит: этот триумф — во многом заслуга талантливой флористки мисс Девон из лавки «Серебряный росток», чьи букеты способны подчеркнуть самую суть человека.»

Я перечитал абзац еще раз. Воспоминание о вчерашнем вечере вспыхнуло в памяти с новой силой. Арабелла. Она была не такой, как обычно. Вместо страха и апатии — улыбка, прямой взгляд и сияющие глаза. Она говорила, смеялась, танцевала. И все благодаря какому-то букету. Благодаря этой… мисс Девон.

И тут это случилось. Озарение.

Вот он. Ответ. Мне нужна не аристократка, не светская львица. Простая цветочница. Женщина, чье искусство вдохнуло в мою сестру жизнь и уверенность, чего не смогли сделать годы усилий. В ее работе есть искренняя сила, которой нет в этом лицемерном и притворном мире.

Я резко встал, подойдя к окну. Три месяца. Риск? Безумие. Но это было единственное нетривиальное решение, которое я не пробовал. Эта девушка из «Серебряного ростка» была ключом. К выполнению условий. К спасению Арабеллы. К моей свободе.

Искра в моих глазах разгорелась в холодную, стальную решимость. Мисс Девон… Сегодня же я должен ее увидеть. Игра начиналась.

***

Холодная броня герцога дала первую трещину. Подпишитесь и поставьте звездочку, если хотите увидеть, что скрывается за ней, и чем закончится эта опасная партия.

Глава 4.

Не прошло и недели после бала дебютанток, как в лавку снова зашел мистер Олдридж. На этот раз на его обычно строгом лице играла едва заметная улыбка.

— Мисс Девон, — обратился он ко мне, снимая шляпу. — У меня для вас приятные новости.

Я отложила в сторону секатор, которым подрезала стебли хризантем. Сердце забилось чуть быстрее.

— Его светлость просил передать, что намерен посетить вашу лавку сегодня вечером, после шести. Надеюсь, это время вас устраивает?

У меня пересохло в горле. Сам герцог? В моей скромной лавке?

— Да... Конечно... — наконец выдавила я. — Я буду ждать.

Когда мистер Олдридж ушёл, я опустилась на стул за прилавком. В голове крутилась только одна мысль: герцог Александр Монтгомери лично приедет ко мне. Замкнутый аристократ, о котором ходили легенды, который избегал общества и редко появлялся на публике.

Чтобы успокоить нервы, я принялась наводить порядок в лавке. Расставляла вазы, протирала пыль с полок, подметала пол. Но мысли всё возвращались к предстоящей встрече.

Вспомнился случай с миссис Тэйлор. Пожилая леди приходила ко мне месяц назад за букетом для дочери, которая боялась родов. Я собрала композицию из белых лилий и розовых пионов — цветов материнства и нежности. На следующий день миссис Гловер прибежала в лавку со слезами радости — у её дочери родился здоровый мальчик, а роды прошли удивительно легко.

А был ещё молодой клерк мистер Хопкинс. Скромный, застенчивый парень, который собирался сделать предложение своей возлюбленной. Я дала ему маленький букетик из алых роз и незабудок — символы страсти и верности. Через неделю он вернулся с коробкой конфет и радостной новостью — она сказала «да».

И вот теперь леди Арабелла... Моя скромная способность снова помогла кому-то стать счастливее.

К вечеру я перебрала все цветы в лавке, проверила каждое растение. Надела своё лучшее платье — всё такое же простое, серое, но чистое и аккуратно выглаженное. Волосы убрала в тугой пучок, стараясь выглядеть презентабельно.

Ровно в шесть часов на улице остановился экипаж с гербом Монтгомери. Из него вышел высокий мужчина в тёмном костюме. У него были длинные тёмные волосы, собранные в аккуратный хвост, и пронзительные серые глаза, которые казались слишком взрослыми для его возраста.

Когда он вошёл в лавку, воздух как будто наполнился электричеством. Герцог оглядел помещение внимательным, изучающим взглядом.

— Мисс Девон? — его голос был низким и спокойным.

Я сделала реверанс, как учила меня бабушка.

— Ваша светлость.

— Александр, — поправил он меня. — Сегодня я здесь не как герцог, а как брат, желающий поблагодарить человека, который помог его сестре.

Он подошёл ближе, и я смогла разглядеть его лицо лучше. На его лице читалась усталость, но глаза горели искренним интересом.

— Признаюсь, мисс Девон, поначалу я скептически отнесся к идее заказать у вас особенный букет для бала. Но то, что я увидел на балу… — он покачал головой— Моя сестра была другой. Уверенной в себе, счастливой. И я хочу знать, как вам это удалось.

Я почувствовала, как краснею. Что я могла ему сказать? Правду? Но я не могу раскрыть свой секрет.

— Я... я просто стараюсь почувствовать, что нужно человеку, — осторожно начала я. — И подбираю цветы, которые могут ему помочь.

Герцог внимательно слушал, не перебивая. Его взгляд был тяжёлым, но заинтересованным.

— Для леди Арабеллы я выбрала белые розы — они символизируют новое начало. Ландыши — для лёгкости. И лаванду — для спокойствия.

— И этого достаточно? — спросил он тихо.

Он замолчал, и тишина в лавке стала густой, наполненной невысказанным. Его пронзительный взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, от которых перехватило дыхание, и снова поднялся к глазам. Казалось, он не просто разглядывал меня, а снимал слои, добравшись до самой сути.

Он сделал шаг вперед. Пространство между нами сжалось, и я непроизвольно отступила, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Воздух внезапно наполнился напряжением, словно перед грозой. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то неуловимо мужским и опасным.

— Я видел многих флористов, мисс Девон, — его голос стал еще тише, почти интимным, заставляя меня невольно прислушиваться к каждому слову. — Искусных, талантливых. Но то, что вы сделали... это было какое-то волшебство. Как вы точно узнали, что нужно Арабелле?

Сердце заколотилось в панике. Он что-то подозревал? Чувствовал? Его серые глаза горели странным внутренним огнем — любопытством, смешанным с недоверием и чем-то еще, чего я не могла распознать, но что заставляло кровь приливать к щекам. В его вопросе была попытка разгадать мою тайну.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но заставила себя встретить его взгляд.

— Иногда самое простое решение оказывается самым верным, — улыбнулась я. — Цветы... они умеют говорить без слов.

Герцог задумался, его взгляд скользнул по полкам с растениями.

— Вы знаете, мисс Девон, после... после смерти родителей Арабелла замкнулась в себе. Я перепробовал всё — лучших учителей, психологов, даже возил её на воды. Но ничего не помогало. А ваш скромный букет смог то, что не удалось светилам медицины.

В его голосе прозвучала нота грусти, и мне вдруг стало жаль этого могущественного человека, который не смог помочь собственной сестре.

— Возможно, дело не в букете, а в том, что леди Арабелла была готова измениться, — мягко сказала я. — А цветы просто... помогли ей сделать первый шаг.

Герцог внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вы скромны, мисс Девон. И, возможно, именно в этой скромности и заключается ваша сила.

Улыбка смягчила его черты, придав лицу молодость и открытость.

— Мисс Девон. Теперь я хочу перейти к основному своему предложению, ради которого я приехал. Надеюсь, я не отрываю вас от важных дел и вы сможете уделить мне еще своего времени?

Глава 5.

Я переехала в особняк Александра спустя неделю после нашего договора. Высокие потолки, украшенные позолоченной лепниной, мраморные полы, по которым эхом разносились каждый шаг, и повсюду портреты суровых предков в золоченых рамах. Их глаза, казалось, следили за мной с немым укором, словно говоря: «Что ты здесь забыла, простолюдинка?». Весь его дом напоминал музей, в котором почему -то забыли повесить табличку «Руками не трогать».

Мне выделили отдельную комнату на втором этаже — огромную, холодную, с позолоченной мебелью красного дерева и высокими окнами до пола, выходящими в парк за домом. После своей маленькой уютной комнатки над лавкой я чувствовала себя мышкой в королевском дворце — маленькой, потерянной и совершенно чужой.

Я, Элинор Девон, вчерашняя хозяйка «Серебряного ростка», а сегодня — невеста герцога по трёхмесячному контракту, пыталась освоиться в этой новой роли. Роли, которую мы с Александром тщательно прописали в нашем договоре. Я буду изображать влюблённость на людях, отважу назойливых светских львиц и помогу по возможности своими «наблюдательными способностями» в делах. Он обеспечит мне уроки этикета, гардероб и щедрое вознаграждение, которое спасёт мою лавку. Никаких личных пересечений. Спальни — отдельные. В стенах этого дома мы могли быть просто соседями по коридору, и эта мысль вначале казалась мне спасением. Александр был замкнут, строг и казался таким же холодным, как мраморные полы в холле.

Но если договор был прост, то сам особняк оказался сложнейшей головоломкой. Он не просто был большим — он был огромным и хранил свою древнюю историю, которая давила на меня с первого шага. Каждый скрип паркета под моими скромными туфлями звучал как обвинение: «Ты здесь лишняя». Высоченные потолки с огромными люстрами заставляли чувствовать себя букашкой. А портреты… Боже, эти портреты! Целые поколения Монтгомери в золочёных рамах — мужчины с суровыми взглядами и бакенбардами, дамы в бархате и жемчугах. Их глаза, написанные давно ушедшими мастерами, следили за мной из каждого угла. Они молча спрашивали, перешёптывались красками на холсте: «Кто ты? Что забыла в нашем доме, девица из цветочной лавки?»

А прислуга… Прислуга была живым продолжением этих взглядов. Горничные в накрахмаленных передниках, лакеи в безупречных ливреях — все они двигались по дому с тихой, отлаженной грацией, словно частицы одного большого механизма. И я была для них песчинкой, застрявшей в шестерёнках. Их поклоны были безупречны, «да, мисс», «сейчас, мисс» — звучали вовремя. Но в опущенных ресницах, в едва заметной задержке перед выполнением просьбы, в идеально пустых улыбках я читала одно: оценку. Они оценили моё скромно сшитое шерстяное платье в котором я была в день приезда. Чувствовали, как я неуверенно касаюсь позолоченной дверной ручки, будто боясь оставить след. Слышали, как я по привычке говорю «спасибо» служанке, подающей чай, — для них это было знаком не «воспитанности», а «простонародности». Я была для них не герцогской невестой, а временным недоразумением, странным капризом хозяина, который рано или поздно закончится. И они, всей своей молчаливой, вежливой толпой, ждали этого момента.

И только сам Александр оставался загадкой. Он строго соблюдал дистанцию нашего договора: не заходил в мои комнаты, за завтраком мог весь час просидеть, уткнувшись в газету, его вечера проходили в кабинете за работой. Но иногда… иногда я ловила на себе его взгляд — пристальный, изучающий. Он мог наблюдать, как я, краснея, путаю вилку для рыбы с вилкой для салата, или как замираю перед окном, глядя на дождь в парке. И в эти секунды в его серых, обычно таких ясных и холодных глазах, появлялась какая-то глубина, тень мысли или вопроса, который он себе не позволял задать. От этого взгляда по спине бежали мурашки, а в груди поселялось странное, щемящее чувство — смесь страха и любопытства. Потому что самый опасный момент в любой игре — это когда начинаешь замечать в партнёре живого человека. А я, кажется, начала.

Горничная Марта, высокая худая женщина с вечно поджатыми губами, помогала мне распаковать единственный чемодан.

— Ваш гардероб, мисс, — сказала она, развешивая мои скромные платья в громадном дубовом шкафу, — потребует значительных дополнений. В особняке Монтгомери принято одеваться соответственно статусу.

Ее тон был безупречно вежливым, но в каждом слове чувствовалась ледяная насмешка. Я лишь кивнула, сжимая в кармане заветный ключ от лавки — свою единственную связь с прежней, настоящей жизнью.

На следующее утро у меня было запланировано знакомство с теткой герцога, которая хотела дать мне очередной урок этикета. Меня должны были разбудить в семь чтобы я успела собраться и подготовиться. Но часы в моей комнате пробили восемь, а никто так и не явился за мной чтобы сообщить о прибытии гости. Я поняла, что слуги решили “забыть” про меня. Одевшись впопыхах, я выскользнула из комнаты в надежде найти гостиную самостоятельно.

Коридоры особняка были настоящим лабиринтом. Я блуждала по бесконечным анфиладам комнат, встречая по пути слуг, которые указывали мне направление с таким видом, будто делали одолжение.

— Вам налево, мисс, — говорил один лакей, пряча ухмылку.

— О, он ошибся, вам направо, — поправлял другой, когда я, послушавшись первого совета, оказывалась перед дверью в кладовку.

После десяти минут блужданий я наконец услышала знакомые голоса из-за двери в гостиную. Оказалось, я прошла мимо нее три раза.

В гостиной меня ждала леди Агата — тетка герцога, высокая худая дама в строгом черном платье, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки.

— А, наша гостья соизволила присоединиться, — проговорила она, осматривая меня с головы до ног. Ее взгляд задержался на моих руках — все еще немного шершавых от работы с цветами. — Надеюсь, вы извините нашу бестактность, что начали завтракать без вас.

Мы сидели за большим обеденным столом, уставленным хрупким фарфором и огромным количеством столовых приборов, в которых я еще не разобралась до конца. Леди Агата восседала в бархатном кресле, как королева на троне, а я чувствовала себя школьницей на экзамене.

Глава 6.

Прошло несколько дней с моего переезда в особняк, но чувство, что я живу в огромном музее, не проходило. Однажды после полудня, когда я перебирала свои скудные книги, пытаясь хоть как-то скрасить одиночество, в дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась я, ожидая увидеть горничную Марту с каким-нибудь поручением от герцога.

Но в дверь вошла не горничная.

Девушка в нежно-лиловом платье остановилась на пороге, словно бабочка, залетевшая не в ту комнату. Она была высока и изящна, с пепельными волосами, собранными в мягкий узел, из которого выбивались непослушные пряди. И глаза… большие, серые, как дождевые облака — точь-в-точь как у Александра. Но в них не было его брони. В них была глубокая, тихая грусть, такая знакомая мне по собственному отражению в зеркале в самые трудные дни.

— Мисс Девон? — голос у нее был тихий и чистый. — Я не помешала?

Я вскочила так резко, что чуть не опрокинула стул. Леди Арабелла. Сестра герцога.

— Вовсе нет! Войдите, пожалуйста, — засуетилась я, машинально поправляя простенькое платье.

Она вошла, и ее взгляд, мягкий и внимательный, скользнул по комнате. По моим книгам, расставленным на полке, по засохшему бутону в стакане на подоконнике, по простому деревянному гребню на туалетном столике.

— Позвольте мне поблагодарить вас, — сказала она без предисловий, и в ее глазах вспыхнуло что-то живое. — За тот букет. Это было… это было как глоток свежего воздуха после долгой духоты.

Я почувствовала, как замирает сердце.

— Это просто цветы, ваша светлость… Арабелла.

— Нет, — она покачала головой и села на край кресла, жестом приглашая меня сесть рядом. — Вы не понимаете. После… после того как мы потеряли родителей, мир для меня словно выцвел. Александр пытался всё исправить. Он окружил меня лучшими врачами, купил дом, нанял компаньонку… Но всё это было как красивая, но пустая ваза. Пока в ней не появились ваши цветы.

Она говорила о настигшей её депрессии, а о том, как все краски мира померкли, как звуки стали глухими, а каждый день — тяжелой обязанностью.

— Белые розы… — прошептала она, глядя в окно. — Мама их обожала. А ландыши пахли в нашем саду в Кенте. Этот букет будто вернул мне кусочек того времени. Не память, а… ощущение. Ощущение, что я могу быть собой. Хотя бы на один вечер.

В этот момент из-под кровати послышался шорох, и на коврик выскочил мой недавний друг мышонок Мурзик. Он уселся на задние лапки и умывал мордочку, совершенно не смущаясь нашим присутствием.

Арабелла ахнула, но не от страха. На ее лице расцвела удивленная, детская улыбка.

— Ого! Вот это да, кажется мышонок вас совсем не боится!

— Это Мурзик, — с гордостью представила я. — Он может заходить сюда когда хочет. Мы с ним договорились о взаимном ненападении, с ним мне не так одиноко.

— Он очарователен! — Арабелла рассмеялась, и ее лицо сразу помолодело. — И какой умный! Понял, что в этой комнате можно найти и печенье, и друзей. Раньше в нашем доме всегда были кошки, они бы с ним не церемонились.

— Он выживает и приспосабливается, — сказала я. — Как и все мы.

Мы смотрели, как Мурзик деловито обнюхивает ножку кресла, и это простое, глупое зрелище растопило остатки неловкости. Арабелла рассказала, как Александр изменился после моего переезда в его особняк.

— Он стал… мягче, — заметила она осторожно. — С тех пор как вы здесь. Вчера он спросил мое мнение о переплете для старого альбома. Раньше он просто отдал бы приказ. В его глазах… появился свет. Тот самый, который я не видела с тех пор, как мы были детьми.

Она помолчала, играя складками платья.

— Он несет на себе чудовищный груз, Элинор. Не только поместье и ответственность за меня. Есть… условия. В завещании нашего деда. Они касаются женитьбы, сроков… Если Александр не выполнит их, он может потерять всё. Не только титул. Всё, что он пытается сохранить для нашей семьи. И я знаю, он выбрал вас не просто так. Сначала я боялась, что это отчаяние заставляет его действовать опрометчиво. Но теперь… теперь я вижу, что это, возможно, лучшее его решение за долгие годы.

В её словах не было намёка на наш договор, только глубокая, сестринская надежда. И страх — страх за брата, который всю жизнь пытался быть несгибаемой скалой для них обоих.

Молчание между нами было не неловким, а полным понимания. Она потеряла родителей разом, в катастрофе, Александр пытался сделать для нее все что мог, заменяя родителей. Я теряла свою семью медленно, год за годом, но от этого не становилось легче.

— Я тоже очень близка была с бабушкой, — тихо начала я, глядя на сплетённые пальцы. Говорить об этом было непривычно и больно, но в тихой грусти Арабеллы была такая беззащитность, что хотелось ответить тем же. — Она основала нашу лавку, «Серебряный росток». У неё были руки, вечно исцарапанные шипами, но такие тёплые. Она научила меня не просто составлять букеты, а… чувствовать их. Говорила, что в каждом цветке живёт маленькая душа, и к ней нужно найти подход.

Я замолчала, собираясь с мыслями. Воздух в комнате казался гуще.
— После неё лавку вёл отец. Он был не таким волшебником, как бабушка, но честным тружеником. А потом… потом он заболел. Долго и тяжело. Лекарства, врачи… — мой голос дрогнул. Я никогда вслух не произносила следующую часть. — Чтобы оплатить всё это, ему пришлось заложить лавку. Он не говорил мне, пока был жив. Узнала я уже после… от того самого человека, который держит закладную. Он дал мне три месяца. Всего три месяца, чтобы найти сумму, которую я не смогла бы скопить и за несколько лет.

Я подняла на Арабеллу глаза и увидела в её огромных, серых глазах не жалость, а острое, живое сочувствие. Она понимала. Понимала цену потери дома, пусть и по-другому.
— Поэтому я здесь, — призналась я, и это прозвучало как самое честное, что я сказала с момента приезда. — Ваш брат предложил мне сделку. Деньги, которые спасут лавку. Которая — не просто бизнес. Это память о бабушке, последнее, что осталось от отца… мой единственный дом. Иногда, чтобы сохранить одно, приходится на время стать частью чего-то совершенно другого.