Цветок и конфета

Заметки на желтых стикерах

.

Квартира №10 пахла корицей, яблоками и чем-то безоговорочно счастливым. Катерина, танцуя под тихое жужжание радио на кухне, вынимала из духовки противень. Не пирог, даже не пирожки — это были «корзиночки». Крошечные, с волнистыми бортиками, каждая — для одной осмысленной порции радости. В одной уже золотилось лимонное курд, в другую она аккуратно выкладывала взбитые сливки, украшая их микроскопической веточкой мяты.

Она пекла не для заказа, не для пекарни. Она пекла, чтобы упорядочить мысли, которые кружились, как осенние листья за окном. И чтобы загладить вину. Небольшую, но назойливую, как камешек в ботинке.

Взгляд ее упал на подоконник. Рядом с ее кактусом в форме звезды теперь стоял глиняный горшок с пушистой геранью алого цвета. Растение выглядело слегка обиженно.

«Не моя вина, что у него балкон на северной стороне, а заморозки пришли рано», — мысленно оправдалась Катя, но щеки ее покраснели от воспоминания.

Все началось три дня назад. Ранним утром, выглянув за окно и увидев иней, серебром покрывший крыши, она с ужасом заметила на балконе соседа напротив все ту же герань. И горшок с каким-то колючим чудовищем. И нежную фиалку. Все они буквально кричали о своей обреченности. Соседа — высокого, немного неуклюжего мужчину в очках, которого она иногда встречала в лифте с пакетом из книжного, — видно не было.

Катя действовала на автопилате, как при спасении подгорающего безе. Быстро набросала на желтом стикере:

«Вашей герани страшно замерзнуть! Приглашаю её погостить у меня на кухне до утра. Ваша соседка из №10».

Приклеила записку к его двери, схватила растения (оказалось, их пять!) и переместила к себе, устроив на солнечном подоконнике. На следующий день она вернула их, добавив новый стикер:

«Они в полном порядке. Фиалка просто прелесть».

Ответ пришел к вечеру. На её двери висел чистый, чуть помятый листок из блокнота в клеточку, с аккуратным, почти печатным почерком: «Большое спасибо за оперативное спасение. Алексей из №12. Простите за беспокойство».

Ни смайлика, ни намека на эмоцию. Сухо и вежливо.

Это «беспокойство» её и задело. Она же не из вежливости это сделала! Она искренне переживала за эти зелёные жизни. И тогда Катя решила действовать на понятном ей языке — языке еды. Если слова соседа были как осенний воздух — прохладные и прозрачные, то её ответ должен был быть тёплым и душистым.

Корзиночки остыли. Она выбрала две самые красивые: одну с лимонным кремом и мятой, вторую — со взбитыми сливками и тёртым шоколадом. Аккуратно упаковала в пергамент, перевязала бечёвкой. К пакетику прикрепила новый стикер. На этот раз она думала дольше, кончик языка выглядывал из уголка губ.

**«Алексей из №12, это плата за беспокойство. Домашнее, своё. Надеюсь, фиалка не против. Катя из №10».**

Подойдя к его двери, она замерла на секунду. Из-за двери доносилась тихая, спокойная музыка — что-то классическое, скрипичное. Она представила, как он там, в своей тишине, возможно, читает или поливает те самые спасённые растения. Ей вдруг стало неловко от своей назойливой сладкой атаки. Но деваться было поздно. Катя быстро прилепила пакет с десертом к двери, постучала и, как школьница, бросилась наутек в свою квартиру, притворив дверь, но оставив крошечную щель для наблюдения.

Через минуту дверь №12 открылась. Алексей стоял в мягном свитере цвета хаки, в очках, слегка съехавших на переносицу. Он выглядел удивлённым. Взгляд скользнул по пустому коридору, затем опустился на пакет. Он поднял его, прочёл записку. И тогда случилось то, чего Катя не ожидала.

Он не нахмурился. Не сдержанно кивнул. Уголки его губ дрогнули, а потом растянулись в **улыбке**. Не широкой, а смущённой, удивлённой, но невероятно тёплой. Она преобразила всё его серьёзное лицо, сделала его моложе и мягче. Он покачал головой, будто говоря сам с собой, и, аккуратно придерживая пакет, скрылся в квартире.

Катя прикрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце странно и глупо забилось где-то в горле. Она не спасла пирог, не угодила клиенту, не получила заказ. Она просто подарила соседу две крошечных корзиночки. А он в ответ подарил ей эту улыбку. Она почувствовала, как по её щекам разливается такое же теплое, дурацкое чувство, как запах только что испечённого бисквита.

«Ну вот, — прошептала она пустой квартире, пахнущей корицей. — Началось».

А на кухне в квартире №12 Алексей, отломив кусочек хрустящего теста с нежнейшим лимонным кремом, смотрел на свою спасённую герань и думал, что желтые стикеры, оказывается, пахнут гораздо интереснее, чем он мог предположить.

Глава 2. Теория вероятности и взбитые сливки

Неловкость наступила ровно через два дня и была, как потом подумала Катя, предсказуема, как падение тоста маслом вниз. По закону подлости и соседской жизни.

Она спешила. Ужасно спешила. Утром проспала, кофемашина капризничала, а любимые рыжие перчатки куда-то запропастились. Выхватив из холодильника контейнер с кремом для торта (надо было срочно везти его в пекарню), Катя вылетела из квартиры, пытаясь на ходу застегнуть куртку и поймать ртом кончик шарфа.

Дверь лифта как раз закрывалась. «Стоять!» — выдохнула она, делая последний рывок. Электронный глаз вежливо раздвинул створки.

И там, в кабине размером два на два метра, стоял он. Алексей из №12. В том самом свитере цвета хаки, с холщовой сумкой через плечо, из которой торчал корешок книги и… знакомый пакет из-под её корзиночек, аккуратно сложенный.

Они замерли. Катя с разбегу влетела в его личное пространство, пахнущее теперь не только бумагой и сыростью после дождя, но и едва уловимым ароматом её же ванили. Тишину нарушил только мягкий щелчок закрывающихся дверей и механический гул, уносящий их вниз.

«Д-доброе утро», — выдавила Катя, чувствуя, как жар поднимается от шеи к щекам. Она была уверена, что выглядит как взъерошенная ворона, замотанная в шарф.

«Доброе утро», — кивнул Алексей. Его взгляд скользнул по её рукам, замер на прозрачном контейнере, где нежно колыхался белоснежный крем. Он, казалось, тоже искал, куда деть глаза. В итоге уставился на цифры над дверью, отсчитывающие этажи.

«Спасибо, кстати, за… за десерт», — проговорил он, когда лифт проезжал пятый этаж. Голос у него был тихий, низковатый, очень приятный. «Это было очень… неожиданно. И вкусно».

«А, это пустяки!» — махнула рукой Катя, и это было роковой ошибкой. Контейнер, который она держала не двумя руками, как сокровище, а одной, между боком и согнутой в локте рукой, выскользнул.

Все произошло в замедленной съемке. Пластиковая коробка описала в воздухе неуклюжую дугу и приземлилась прямо между ними, на пол лифта, с глухим шлепком. Крышка отлетела. И примерно половина безупречно взбитых, нежных, как облако, сливок выплеснулась наружу. Небольшая, но очень выразительная белая гора легла на серый пол, а одна капля, предательски роскошная, брызнула на светлый кант его кроссовка.

Катя издала звук, среднее между писком и стоном.
«Ой, нет! Извините! Ой, я сейчас…»

Она присела, забыв про всё, пытаясь собрать крем обратно в контейнер абсолютно бесполезными руками. Это было как пытаться собрать рассыпавшуюся ртуть. Крем размазывался по полу, прилипал к её пальцам. Она чувствовала себя идиоткой, разрушительницей лифтов и своего же профессионального достоинства.

Алексей не засмеялся. Не ахнул с раздражением. Он молча поставил свою сумку, достал из неё — о чудо — не книгу, а упаковку бумажных салфеток. Простых, без узоров.

«Вот, — сказал он просто, присев рядом с ней на корточки. — Давайте так».

Он взял несколько салфеток и стал аккуратно, методично, будто собирая редкий гербарий, снимать основную массу крема с пола. Его движения были точными и спокойными. Каплю со своего кроссовка он просто стер краем салфетки, не придав этому значения.

«Я… я только что уничтожила крем для свадебного торта», — трагически прошептала Катя, глядя на жалкие остатки в контейнере.

«С точки зрения биохимии, вы его не уничтожили, — так же тихо ответил Алексей, не глядя на неё. — Вы просто перераспределили его массу между контейнером и поверхностью пола. А с точки зрения… кулинарии, — он запнулся, подбирая слово, — всегда можно взбить новый. Я прав?»

Лифт мягко остановился на первом этаже. Двери открылись, впуская свежий воздух из подъезда.

Он поднялся, выбросил комок салфеток в урну у почтовых ящиков, затем протянул руку, чтобы помочь ей встать. Катя, красная как её же пирог с брусникой, взяла его за ладонь. Рука была теплой, с тонкими, но сильными пальцами.

«Я так виновата, — пробормотала она. — Перед вами и перед женихом с невестой».
«С невестой и женихом я вам не помогу, — сказал Алексей, и в уголке его глаза снова заплясала та самая, угадываемая теперь, искорка улыбки. — А вот донести… это, — он кивнул на контейнер, — до пекарни, если она по пути, могу. У меня как раз в ту сторону».

Катя, все еще в состоянии легкого шока, только кивнула. Они вышли из подъезда вместе. Она несла свой разоренный контейнер, он — свою холщовую сумку с книгой и сложенным пакетом. На его кроссовке все еще виднелось едва заметное влажное пятнышко.

А в душе у Кати бушевал ураган из стыда, нелепого смеха и какого-то нового, щемящего чувства. Она только что устроилa кавардак из взбитых сливок в лифте перед человеком, чье мнение ей, оказывается, уже небезразлично. И этот человек, вместо того чтобы смотреть на нее с ужасом, заговорил о биохимии и предложил проводить.

«Неловкость» — это было слишком мягкое слово. Это был апокалипсис. Самый сладкий и нелепый апокалипсис в ее жизни.

Прогулка до пекарни «У Кати» заняла не больше пятнадцати минут, но для Кати это была целая эпоха. Сначала они молчали. Она нервно комкала в кармане перчатки (которые, как оказалось, были надеты задом наперед), а он смотрел куда-то вдаль, будто изучая архитектуру облаков.

«Вы знаете, — неожиданно начал Алексей, когда они уже сворачивали на знакомую ей улочку, — эта герань… которую вы спасли. Она не простая».

«Не простая?» — удивленно переспросила Катя, радуясь, что тишина наконец-то разбита.

«Сорт называется «Малиновый рассвет». Он довольно капризный. Но после вашего… гостевого визита, она, кажется, решила выпустить новый бутон. В ноябре». Он произнес это с такой серьезностью, будто докладывал об открытии новой планеты, но в его тоне сквозила легкая, теплая ирония по отношению к себе самому.

Катя рассмеялась. Звонко, как колокольчик, забыв на секунду о стыде и потерянном креме.
«Значит, ей понравилось мое гостеприимство! Может, ей еще корзиночку?»

Глава 3. Сад для других чувств

Субботнее солнце, бледное и зимнее, стелилось по стеклянным крышам оранжереи, превращая пространство в райский уголок, где влажно пахло землей, тропической зеленью и чем-то неуловимо сладким. Катя шла за Лёшей по узкой дорожке, и у нее перехватывало дыхание — не от волнения (хотя и от него тоже), а от восторга. Здесь было иное измерение. Высокие пальмы, причудливые лианы, цветы невероятных форм и оттенков. И тишина, нарушаемая только журчанием где-то спрятанного ручейка и шагами.

«Это мое любимое место», — сказал Лёша, останавливаясь перед невысоким деревцем с причудливо изогнутыми ветвями. Он говорил тише, чем обычно, будто в храме. «Здесь планируем сделать главную тактильную зону. Вот тут будут шершавые стволы древовидного папоротника, здесь — бархатистые листья герани «Серый лебедь», а там, под специальными лампами, — «крапивки» колеуса, их можно трогать, они не обожгут».

Он водил рукой по воздуху, рисуя невидимые миры, и его глаза сияли за стеклами очков таким чистым увлечением, что Катя ловила себя на мысли: она готова слушать его часами. Он показал ей чертежи, горшки с будущими «жителями» сада, объяснял про дренаж и состав почвы. Это был его язык, и она старалась понять каждое слово.

«А вот наш первый «подопечный», — с особой нежностью в голосе сказал он, подводя ее к рабочему столу в углу, заваленному землей, горшками и инструментами. На нем стоял небольшой керамический горшок с пышным, ярко-зеленым растением, чьи листья были покрыты мягчайшим, похожим на бархат пушком. — Это пилея «Лунная долина». Ее листья… вот, потрогайте».

Он взял ее руку — осторожно, как берут хрупкий инструмент, — и поднес к листу. Кончики ее пальцев коснулись нежной, прохладной ворсистости. Это было волшебное ощущение.
«Кажется, будто трогаешь мягкое ушко щенка», — прошептала Катя.

Лёша улыбнулся, все еще держа ее запястье. «Да. Именно. Для тех, кто не видит, это целая вселенная в одном прикосновении».

Он отпустил ее руку, и она почувствовала, как по коже побежали мурашки. Чтобы скрыть смущение, она потянулась к горшку, желая рассмотреть его поближе.
«Он такой милый, я хочу…»

И тут случилось. Рукав ее объемного свитера зацепился за ручку садового секатора, лежащего на краю стола. Катя рванула руку инстинктивно. Секатор со звоном упал на пол. Она вскрикнула от неожиданности, отпрянула — и задела локотем тот самый керамический горшок с пилеей.

Все произошло в ужасающей тишине. Горшок опрокинулся, покатился по столу и разбился о каменный пол с сухим, окончательным звуком. Ком земли, пронизанный белыми корешками, и само растение — ее чудесная, бархатная «Лунная долина» — лежали среди острых черепков на влажном полу.

Катя замерла, рука прижата ко рту. В ушах зазвенело. Весь теплый, светлый мир оранжереи рухнул и разбился вместе с этим горшком.
«Нет… — выдохнула она. — О, Боже, Лёша, прости… Я не…»

Она посмотрела на него. Он стоял, глядя на осколки, и его лицо было пустым. Не злым, не раздраженным — просто пустым от шока. Эта пустота была в тысячу раз хуже гнева.

«Я сейчас… я соберу…» — она бросилась на колени, начав лихорадочно сгребать черепки и землю, не обращая внимания на то, что острые края впиваются в пальцы. Слезы подступили к глазам, жгучие и горькие от стыда. Она разрушила его мир. Его «вселенную в одном прикосновении». Идиотка в большом свитере, которая не умеет просто стоять и слушать.

Вдруг рядом с ней опустился на корточки он. Аккуратно отодвинул ее дрожащие руки.
«Катя. Стоп. Порежешься».

В его голосе не было упрека. Была усталость и… забота. Он взял совок и щетку и начал методично убирать осколки. Она сидела на холодном полу, сжавшись в комок, и смотрела, как он спасает то, что можно спасти. Он поднял пилею, стряхнул с корней крупные куски земли, осмотрел.
«Корневая система не сильно повреждена, — сказал он больше себе, чем ей. — Стебли целы. Она выживет».

«Лёша, я так виновата… Это же для вашего сада… Я все испортила», — голос ее предательски дрогнул.

Он закончил уборку, выбросил осколки и вернулся. Теперь он смотрел прямо на нее. В его глазах не было той пустоты. Была глубокая, спокойная серьезность.
«Катя. Ты разбила горшок. Керамический. Его стоимость — примерно триста рублей в магазине для садоводов. Ты не разбила мечту. Ты не разбила сад».

Он протянул руку, чтобы помочь ей встать. Она взяла, и он не отпустил ее ладонь, потянув за собой к столу.
«Вот. Новый горшок. Грунт. Дренаж». Он говорил просто, как будто диктовал рецепт. «Мы сейчас ее пересадим. Вместе. И она станет еще крепче. Потому что пересадка, сделанная вовремя, — это благо».

Он насыпал дренаж на дно нового, простого глиняного горшка, потом осторожно установил в центре ком с пилеей. «Держи, пожалуйста». Катя, все еще в шоке, но послушно взяла растение, пока он подсыпал вокруг свежую, темную, пахнущую лесом землю. Их пальцы соприкасались в грунте. Он был теплым и уверенным. Ее — холодными и дрожащими.

Когда последняя горсть земли легла на место, он аккуратно примнул ее вокруг стебля и полил растение из небольшой лейки с длинным носиком.
«Вот и все, — сказал он. — «Лунная долина» обрела новый дом. Спасибо за помощь».

Катя не выдержала. Одна предательская слеза скатилась по щеке и упала на стол.
«За что «спасибо»? Я все разрушила».

«Ты помогла пересадить, — поправил он мягко. — И ты показала мне слабое место в моей планировке. Секатор не должен лежать там, где его можно задеть. Это ценно».

Он вытер руки о тканевую салфетку, затем, после секундного колебания, осторожно большим пальцем стер слезу с ее щеки. Прикосновение было таким легким, что она едва его почувствовала, но оно отозвалось гулким эхом во всем теле.
«Не плачь, пожалуйста. Меня гораздо больше огорчает твоя грусть, чем разбитый горшок».

Она посмотрела на него сквозь влажные ресницы. И тогда он сказал это. Не как просьбу, а как предложение. Как протянутую руку в свой мир, после того как она его чуть не разрушила.

Глава 4. Волонтёрский сезон и проверка чувств

Прошёл месяц. Катя стала неотъемлемой частью команды проекта «Сад ощущений». Она научилась правильно заглублять корни, отличать торфяной грунт от кокосового и знала каждого «зелёного подопечного» по имени. Она познакомилась с другими волонтёрами: сдержанным Максимом, который изучал тифлопсихологию и объяснял, как цвет и форма влияют на эмоции даже незрячих через ассоциации, и весёлой Ирой, потерявшей зрение в детстве и теперь помогавшей «тестировать» тактильные дорожки.

С Лёшей они были… идеальной командой. Он — мозг и энциклопедия, она — руки и душа, способная найти подход к любому, будь то колючий кактус или застенчивый школьник на экскурсии. Они работали плечом к плечу, их пальцы часто встречались в земле, они пили чай из одного термоса, обсуждая графики полива. Но всё это было в рамках. В рамках волонтёрства, дружбы, соседства.

Именно это «в рамках» начало сводить Катю с ума. После того дня с разбитым горшком и предложения стать волонтёром, в её душе расцвели надежды. Но с тех пор Лёша не сделал ни одного шага вперёд. Он был неизменно добр, внимателен, предупредителен. Он мог задержаться, чтобы проводить её до дома, если стемнело, или принести ей баночку мёда, когда она простудилась («Мёд с чабрецом, хорошее противовоспалительное»). Но это была та самая, до абсурда воспитанная, забота. Как о коллеге. Как о соседке. Как о… подопечном волонтёре.

Кате начало казаться, что она всё придумала. Его улыбку в день корзиночек, его взгляд, когда он стёр её слезу, сам факт приглашения в волонтёры — всё это было лишь проявлением его врождённой, чудаковатой вежливости и желания вовлечь полезного человека в свой проект. Мысль обжигала сильнее пара из духовки.

«Я превращаюсь в ту самую девушку, которая принимает любое «здравствуйте» за признание в любви», — с горечью констатировала она, разговаривая по телефону с подругой Юлей.

«Кать, стоп! — отрезала Юля. — Ты не такая. Значит, почва для сомнений есть. Нужен тест. Явный, недвусмысленный, чтобы снять все вопросы».

«Какой? Спросить: «Лёш, мы тут копаемся в земле, это у нас роман или подготовка к огороду?»

«Господи, нет! Ты же его спугнёшь! Нужно действие. Сигнал, который нельзя истолковать двояко. У тебя же есть этакое… убийственное чёрное платье? Не то, в котором в пекарню, а то, короткое, с этими… лямочками-паутинками?»

«Есть… — неуверенно протянула Катя. — Но мы же встречаемся, чтобы везти в оранжерею новую партию грунта. На грузовике!»

«Идеально! — захихикала Юля. — Контраст — твой лучший друг. Ты в платье-убийце посреди мешков с землёй. Если он и после этого будет рассказывать тебе про кислотность почвы, не отрывая глаз от этикетки на мешке, — значит, он либо слепой, либо монах. А если запнётся, покраснеет, поведение изменится — бинго! Твои догадки верны».

Идея казалась Кате безумной. Но отчаяние и желание наконец узнать правду были сильнее. В субботу утром, вместо привычных джинсов и свитера, она надела То Самое Платье. Чёрное, облегающее, с дерзким вырезом на спине и тончайшими бретелями. Надела туфли на небольшом каблуке (совершенно непрактично) и нанесла ярче обычного помаду. В зеркале смотрелась вызывающе и чужо. «Иду на войну», — подумала она, закусив губу.

Лицо Лёши, когда он открыл дверь, было шедевром немого кино. Его взгляд скользнул по ней — от туфель до помады — и застрял где-то на уровне дверного косяка. Он сглотнул.
«Катя… мы же… грунт вести».

«Я знаю, — бодро сказала она, чувствуя, как горит всё лицо. — Это не помешает».

Всю дорогу до склада в его старенькой машине царило гробовое молчание. Катя понимала, что выглядит полной идиоткой. Он украдкой поглядывал на неё, но не сказал ни слова. На складе, принимая мешки, грузчики свистели ей вслед. Лёша хмурился и становился между ней и ними, но по-прежнему молчал. В оранжерее, пока они разгружали мешки в подсобке, Ира ахнула: «Кать, ты куда так?!» (она случайно столкнулась ней когда они сожали цветы) Максим просто поднял бровь. А Лёша… Лёша погрузился в работу с удвоенной силой, обсуждал с заведующим маркировку грунта и ни разу не посмотрел на неё прямо.

Последняя надежда рухнула. Катя стояла посреди мешков, чувствуя себя нелепой, голой и совершенно разбитой. Платье, задуманное как оружие, стало её позорным столбом. Юля ошиблась. Он был не слепым. Он был просто… равнодушным. А её поведение сегодня было верхом глупости.

Когда они остались одни, чтобы переложить последние мешки, терпение Кати лопнуло. Слёзы, которые она сдерживала весь день, подступили к горлу.
«Лёша, хватит».

Он обернулся, держа в руках мешок. На лбу у него выступил пот.
«Что?»

«Хватит, пожалуйста, делать вид, что ничего не происходит! — выпалила она, и голос её задрожал. — Я больше не могу! Я не могу больше гадать! Сегодня я надела это дурацкое платье, чтобы… чтобы понять! И теперь я чувствую себя полной дурой, потому что ты даже не смотришь на меня!»

Он осторожно поставил мешок на пол.
«Катя, я…»

«Нет, давай начистоту! — она вытерла ладонью предательскую слезу, смазав тушь. — Можно ли считать наше общение романтичным? Хоть чуть-чуть? Потому что я… я считала. С самого начала. Со стикеров, с лифта, с этого сада. Я думала, что между нами что-то есть. А теперь мне кажется, что я всё придумала, а ты просто очень, чертовски вежливый сосед и руководитель волонтёров!»

Она закончила, тяжело дыша, в роскошном платье, испачканном по подолу землёй, с размазанной косметикой. Зрелище было жалкое и откровенное.

Лёша стоял, не двигаясь. Он снял очки, медленно протёр их краем свитера, снова надел. Его лицо было бледным.
«Ты думаешь, я не смотрел на тебя сегодня? — тихо спросил он. — Катя, я боялся посмотреть. Потому что если бы я посмотрел на тебя в этом платье… в этом невероятном, совершенно непрактичном для оранжереи платье… я бы не смог думать ни о каком грунте. Я бы забыл, как меня зовут».

Он сделал шаг к ней.
«Ты спрашиваешь, можно ли считать наше общение романтичным. Я не знаю. Я плохо разбираюсь в этих… категориях. Я знаю, что думаю о тебе, когда ты не рядом. Что сохраняю в телефоне фото этикеток от понравившегося чая, чтобы купить тебе. Что придумываю поводы зайти в пекарню, даже когда мне не нужен хлеб. Что ночь после тех корзиночек я почти не спал, потому что перебирал в голове все наши разговоры у лифта. И что сегодня, когда ты вышла в этом платье… мне стало страшно. Потому что ты вдруг стала из мира моих тихих, понятных чувств — существом из другого, яркого, пугающего измерения. К которому я не знаю, как подступиться».

Глава 5. Корни и крона

После того поцелуя мир не перевернулся. Он просто расфокусировался на секунду, а затем встал на место, но стал другим — более четким, насыщенным и невероятно хрупким. Катя чувствовала каждое прикосновение его пальцев на своей спине сквозь тонкую ткань платья, слышала, как громко бьется его сердце рядом с ее ухом.

Они стояли так, пока не заскрипела дверь в дальнем конце оранжереи — приходил сторож. Это заставило их разомкнуться, но Лёша не отпустил ее руку. Его ладонь была твердой и теплой.

«Пойдем?» — тихо спросил он, и в его голосе звучала не привычная вежливость, а какая-то новая, глубокая интонация. Причастность.

«Пойдем», — кивнула Катя.

Он довез ее до дома, но машину поставил не у подъезда, а в дальнем углу двора, в тени старых лип. Выключил двигатель. В салоне пахло землей с его ботинок, ее духами и чем-то новым — молчаливым, сладким напряжением.

«Катя, я…» — он начал и запнулся, глядя на руль. «Я не знаю, как это делается правильно. Все эти… этапы».

Она улыбнулась в темноте. Ей вдруг стало его безумно жалко и безумно мило.
«Лёш. Мы же не проект составляем. Где пункт 1.4: «Романтические намерения, согласование». Мы можем просто… продолжать. Только теперь ты можешь держать меня за руку без повода. И… целовать. Если захочешь».

«Я хочу», — быстро и честно сказал он. И снова поцеловал ее, уже в полумраке автомобиля, и этот поцелуй был чуть увереннее, но все таким же вопросительным и бережным.

Так и началась их странная, прекрасная, пугающая «фаза продолжения».

Первая неделя была похожа на танец двух очень осторожных ежей. Они виделись каждый день, но теперь Лёша, заходя за ней, чтобы идти в оранжерею, не просто стучал, а обнимал ее у порога, быстро и смущенно. Он приносил ей не просто мед «как противовоспалительное», а маленькие, нелепые подарки: камешек необычной формы, найденный на дорожке, засушенный между страницами книги листок, похожий на сердечко. Катя отвечала потоком — пекла специально для него пироги с той самой «правильной» клюквой, покупала термос получше, чтобы их чай дольше оставался горячим, и могла просто так, среди разговора, взять его руку и прижать к своей щеке.

Но параллельно этому новому языку продолжал звучать старый — язык их общей жизни. Были соседи, которые начинали улыбаться, встречая их вместе у почтовых ящиков. Была работа в оранжерее, где теперь все украдкой поглядывали на их пару, а Ира подмигивала Кате. Были ее ночные смены в пекарне и его дежурства по поливу в выходные.

Именно быт и подбросил первую щепку в разгорающийся костер.

У Кати сломался кран на кухне. Не просто подтек, а устроил настоящий потоп в полночь. В панике она позвонила Лёше. Он прибежал через три минуты, в трениках и растянутом свитере, с сумкой с инструментами (у него, как выяснилось, была такая). Полчаса ковырялся в трубах, перекрыл воду, починил прокладку. Все это время Катя металась вокруг, вытирала лужи и чувствовала себя обузой. Опять кризис, опять он спасает.

Когда он вымыл руки и вытер их ее полотенцем, она не выдержала.
«Извини, что опять вваливаюсь со своими проблемами. Ты же устал, тебе завтра рано».

Он посмотрел на нее с немым удивлением. «Катя. Ты позвонила мне. Я твой… — он запнулся, не решаясь сказать «парень». — Я рядом. Это не проблема, это… логично».

«Но это всегда так! — взорвалась она, не сама понимая, откуда берется этот ком обиды. — Лифт, герань, кран! Я вечно в какой-то беде, а ты вечно меня спасаешь. Это же не романтика, это… служба спасения!»

Он помолчал, аккуратно складывая инструменты.
«А я разве не попадал в беду?» — тихо спросил он.

«Когда?!»
«Все время. Моя беда — это неумение говорить. И жить среди людей. И отличать романтический интерес от вежливости. И ты меня спасала. Каждым своим стикером. Каждой корзиночкой. Каждым разговором, когда я уходил в свои дебри. Ты вызволяла меня оттуда».

Катя замерла. Она никогда об этом не думала.
«Но это же не то…»
«Это в точности то же самое, — перебил он. — Только у нас инструменты разные. У меня — разводной ключ и знания о кислотности почвы. У тебя — взбитые сливки и способность превратить любой бардак во что-то теплое. Разве это не равноценый обмен?»

Он подошел и обнял ее, пахнущий металлом, водой и собой.
«Перестань вести счет, — прошептал он ей в волосы. — Мы не на соревновании. Мы… сажаем одно растение на двоих. У него должны быть и крепкие корни, которые держатся за землю, и красивая крона, которая тянется к солнцу. И то, и другое важно. Поняла?»

Катя кивнула, уткнувшись лицом в его свитер. Поняла. Впервые за неделю этой сладкой, но выматывающей неопределенности, она поняла. Их отношения — это не сценарий из ромкома. Это живой, растущий организм. Со своими поломками, поливами, случайными сквозняками и тихими солнечными часами.

«Значит, я — красивая крона?» — хмыкнула она сквозь подступающие слезы облегчения.
«Ты — и крона, и солнце, и иногда очень необходимый дождь из взбитых сливок», — серьезно сказал он. И поцеловал макушку ее головы. «А теперь иди спать. А то завтра на экскурсию к школьникам проспишь. Без твоих историй про «пирог, похожий на кактус» они заскучают».

И она послушалась. Потому что в его словах не было вежливости. Была правда. Грубая, неуклюжая, пахнущая прокладками для кранов и влажной землей — но их общая правда. И это было лучше любой романтики из кино.

Глава 5.2: Безопасность прежде всего

Глава 0.5: Безопасность прежде всего

Их первый раз случился не в порыве страсти, а скорее, как логичное продолжение вечера. После дурацкого, но такого важного разговора о финансах, после неловкого, но честного признания в чувствах, после объятий на диване, которые длились так долго, что начало светать. Просто тихо, в полумраке, когда слова закончились, а тепло от другого человека стало единственным необходимым аргументом.

Но даже в этом тумане первых, робких прикосновений, где каждое движение было вопросом и открытием, мозг Лёши, выдрессированный годами научной работы, не отключился полностью. Он работал на фоновом режиме, как сторожевой пёс.

Когда поцелуи стали глубже, а руки — смелее, найдя путь под мягкую ткань её свитера, он вдруг замер. Его пальцы, только что так уверенно исследовавшие изгиб её спины, дрогнули и остановились.

Катя почувствовала это и приоткрыла глаза.
«Что? Что не так?»

Лёша отстранился на сантиметр. В свете уличного фонаря, падавшем сквозь щель в шторах, его лицо было серьёзным до боли.
«Катя. Извини. Нам нужно… обсудить. Процедуру безопасности».

Катя, чей разум плавал где-то между восторгом и сонной негой, с трудом перевела это на человеческий язык.
«Ты… о чём?» — прошептала она, её щёки горели.

Лёша сел на край дивана, провёл рукой по лицу. Он казался не смущённым, а сосредоточенным, как перед важным экспериментом.
«О предохранении. У меня нет… с собой ничего. И я не знаю твоего… медицинского анамнеза и предпочтений в этом вопросе. Начинать половой контакт без выяснения этих параметров и без соответствующих средств — безответственно. И опасно».

Он говорил ровно, чётко, как на лекции. И в этом не было ни капли романтики. Но зато была та самая, обескураживающая честность, которая и привлекла её в нём с самого начала.

Катя приподнялась на локте. Стыд, досада, разочарование — всё это прокатилось волной, но улеглось, столкнувшись с его абсолютно искренней озабоченностью. Он не отвергал её. Он пытался обезопасить их обоих. По-своему.
«У меня… стоит спираль, — выдохнула она, чувствуя, как говорит о чём-то интимно-медицинском с почти незнакомым мужчиной. — Поставила год назад. И… я проверялась. Всё чисто».

Лёша кивнул, обрабатывая информацию.
«Спираль — эффективный метод. Но он не защищает от инфекций, передающихся половым путём». Он посмотрел на неё прямо. «Я последний раз сдавал комплексный анализ полгода назад. Результаты отрицательные. Я могу показать тебе скан, если это важно».

Мысль о том, чтобы смотреть медицинские справки перед первым сексом, была настолько абсурдной, что Катя фыркнула. Потом рассмеялась. Тихим, нервным смешком.
«Боже, Лёш… Ты… ты уникальный. Ты прямо сейчас, когда… вот ЭТО происходит, говоришь о сканах анализов?»

Он нахмурился, не понимая, смеётся ли она над ним.
«Это важно, — повторил он. — Здоровье — не та сфера, где можно полагаться на удачу или доверие на слово. Это данные. Их нужно проверять».

Катя села, обхватила колени руками. Её возбуждение поутихло, сменившись странной, тёплой усталостью и… уважением.
«Хорошо, — сказала она. — Покажи завтра. Я верю тебе. И… у меня тоже есть свежие анализы. Для справки». Она помолчала. «А сейчас… что нам делать? С твоей точки зрения, с учётом… параметров?»

Лёша задумался. Его взгляд стал аналитическим.
«При наличии у тебя внутриматочной спирали и при взаимном доверии к предоставленным данным о состоянии здоровья, риск нежелательной беременности и заражения ИППП минимален. Однако, для дополнительной безопасности и моего собственного спокойствия…» Он запнулся, и в его голосе впервые за весь разговор прокралась неуверенность. «У меня в аптечке есть презервативы. На всякий случай. Мы можем… их использовать. Для первого раза. Чтобы исключить любые, даже гипотетические риски».

Катя смотрела на него — серьёзного, растерянного, абсолютно искреннего в своём желании всё сделать «правильно» и безопасно. И её сердце сжалось от нежности, смешанной с лёгким безумием всей ситуации.
«Давай, — кивнула она. — Используем. Для исключения гипотетических рисков».

Он встал, прошёл в ванную, вернулся с маленькой, неприметной упаковкой. Процесс её вскрытия в полутьме занял у него неловко долгое время. Катя наблюдала за его сосредоточенным лицом, за дрожью в пальцах, и поняла: он так же волнуется, как и она. Просто выражает это иначе.

Когда наконец всё было готово, он снова посмотрел на неё, и в его глазах уже не было только учёного. Был просто человек.
«Можно?» — тихо спросил он, и в этом одном слове было всё: и просьба, и надежда, и обещание быть осторожным.

«Можно, — прошептала Катя в ответ и потянула его к себе. — И спасибо. Что спросил».

Их первый раз был не страстным и не диким. Он был медленным, неуверенным, временами смешным (когда простыня завязалась узлом, а он попытался её распутать с научным прилежанием). Но он был безопасным. И в этом была своя, особенная романтика. Романтика заботы, которая начинается не с цветов и обещаний, а с неудобного, но честного разговора о презервативах и справках. С взаимного уважения настолько глубокого, что оно включает в себя и ответственность за здоровье друг друга. С самого первого раза. С самого первого прикосновения, которое стало возможным только после того, как все «процедуры безопасности» были тщательно (хоть и очень неуклюже) соблюдены.