Цветок печальной любви

Глава 1: Колодец

Говорят, шиповник — цветок печальной любви. Легенда шепчет, что появился он не из семени, а из капель крови бесстрашной девицы, что предпочла острие кинжала ласкам нелюбимого. Упали те алые капли на скудную землю — и проросли дивным кустом в колючей броне, с цветами нежными, как первый румянец, и ягодами целебными, как память о боли, что не убивает, а закаляет. Красивая сказка. Страшная. Романтичная. Но всякая легенда — лишь отголосок забытой правды, семя, которое может прорасти в самом неожиданном сердце.

***

Последний день в приюте «Рассвет» выдался на удивление щедрым. Солнце, словно расплавленное золото, лилось на поляну у опушки леса, превращая каждую травинку в изумрудный клинок. Вика лежала на спине, чувствуя под собой теплый, дышащий землей ковер, и провожала глазами ватные флотилии облаков. Сегодня — точка отсчета. Восемнадцать, аттестат, дорога в город и место в библиотечном колледже. Страшно? Немного. Но куда страшнее — остаться. Ее мечты витали высоко, в той самой лазури: она видела себя среди стеллажей с древними фолиантами, шуршащими страницами, чувствовала тепло взгляда кого-то, чьи глаза будут понимать ее без слов. Жизнь только начиналась, и она была полна решимости выжать из нее все соки, как из спелой летней ягоды.

Внезапно, резко и сухо, будто ломали кость мироздания, раздался хруст ветки из чащи. Вика вздрогнула, приподнялась на локтях. Глаза впились в зеленую стену леса. Ни шевеления, ни шороха. Только маятник стрекозы мерно отсчитывал секунды в знойном воздухе.

— Воображение, — выдохнула она себе под нос, снова опускаясь на траву.

Но едла она закрыла глаза, чтобы вновь погрузиться в грезы, звук повторился. Теперь ближе. Отчетливее. Внутри все сжалось. «Малыши из приюта, — быстро сообразила она, — нарочно пугают на прощание. Ну уж нет!»

— Эй! — крикнула она, вскакивая. — Это не смешно! Выходите!

Ответом была лишь тишина, густая и насмешливая. Возмущенная, она шагнула под сень деревьев.

Лес принял ее, как принимает всех заблудших — сначала робким солнечным глянцем сквозь листву, потом все более глубоким, изумрудным полумраком. Воздух стал влажным, пахнущим прелой листвой, смолой и тайной. Вика шла, сначала ругая проказников, потом просто бродя, очарованная внезапной, дикой красотой этого места. Скрип вековых сосен, перешептывание берез, луч солнца, пробившийся точно в сердцевину папоротника-орляка, — она заблудилась, и тревога потонула в любопытстве.

И вот, в самой чаще, где свет едва пробивался, она наткнулась на него. Колодец. Не просто старый, а древний, будто выросший из самой земли, а не сложенный руками. Камни, поросшие бархатным мхом, сгнившая деревянная ступа над черным зевом. Подойдя на цыпочках, Вика заглянула внутрь. Глазам открылась бездонная, сырая тьма, от которой веяло холодом забвения. Пустота. Но какая-то… звенящая.

Девушка улыбнулась. В голове сама собой родилась мелодия, простенькая, сиротская песенка. Она наклонилась еще ниже и запела, бросив звуки в эту каменную глотку. И колодец ответил ей. Он подхватил ее голос, умножил его, обернул странным, вибрирующим эхом, будто пела не она одна, а все ее возможные судьбы, притаившиеся в глубине. Очарованная, она потянулась вперед, чтобы лучше слышать это многоголосое эхо своего одиночества.

И в этот миг нога резко подкосилась. Мшистый камень под ней внезапно ушел в сторону. Она вскрикнула, отчаянно взмахнув руками, пытаясь поймать равновесие. Но было поздно. Край скользкого камня боднул ее в бедро, и мир опрокинулся. Мелькание зеленого мха, клочка синего неба и нависающей над ней черной пустоты.

Она успела вцепиться пальцами в скользкий камень, ее тело нависло над пропастью, ноги брыкались, отыскивая опору в воздухе. Паника, острая и слепая, затопила сознание.

И тут — голос. Далекий, будто из другого измерения.

— Софи! Софилия!

Пальцы разжались. Камень выскользнул. Она полетела вниз, но не в ожидаемую ледяную воду, а в вихрь ослепительного света и звона в ушах.

****

Свет резал глаза, даже сквозь веки. Воздух пах не сыростью и хвоей, а лавандой, пылью и… воском.

— Софи, родная, очнись, взгляни на меня.

Женский голос, бархатный, полный трепетной тревоги. Вика с трудом разлепила ресницы. Над ней склонялось лицо — незнакомое и прекрасное. Женщина лет сорока, в высокой сложной прическе, с глазами цвета лесного озера, полными слез.

— Слава Богу, ты открыла глаза! Эдуард, иди скорее, она приходит в себя!

В комнату стремительно вошел мужчина, высокий, с проседью у висков и властным, но сейчас смягченным беспокойством лицом. Его одежда — что-то из исторического фильма: камзол, высокие сапоги.

— Наконец-то, — его голос прозвучал как раскат отдаленного грома, но в нем дрожала неуловимая нота облегчения. Он подошел к кровати, взял Вику за руку. Его пальцы были теплыми и шершавыми. — Мы уже думали, ты решила от нас упорхнуть, пташка.

Женщина, не выдержав, обняла его за талию, прижалась к плечу.

— Не говори так, Эдуард. Это была ужасно… Несчастный случай. — Она снова обратилась к Вике, ласково гладя ее по руке. — Ты упала с Агата, милая. Он понес, испугался кролика. Ты уже несколько часов без сознания.

Агат? Кролик? Софи? Мысли Вики метались, как пойманные птицы.

Вика заморгала. Сон, — первая ясная мысль прорезала туман. Очень яркий, очень странный сон. Надо проснуться.

Она лежала не на своей узкой железной кровати в приюте, а на огромной кровати с балдахином из струящегося шелка. Комната… комната была огромной, с резными панелями на стенах, тяжелыми портьерами и массивным туалетным столиком.

— Я… — ее собственный голос показался ей хриплым и чужим. — Я Виктория.

Мужчина и женщина переглянулись. В их глазах мелькнуло замешательство и усилившаяся тревога.

— Доктор говорил о возможной контузии, помутнении рассудка, — тихо произнесла женщина. — Она не узнает нас, Эдуард.

— Софилия, — мужчина сказал твердо, но мягко. — Ты дома. Это твоя мать, графиня Анна Вингерская. А я — твой отец, граф Эдуард Вингерский. Ты в безопасности.