Цветут фиалки

Здесь всю жизнь цветут фиалки. Над ними небо, под ними — земля. Я где-то между небом и землёй. Лежу, заласканная солнечными лучами до острых веснушек на щеках, подсунув ладони себе под затылок. В животе урчат бабушкины пирожки с картошкой, ранняя вишня и целая кружка домашнего кваса.
Конец мая слишком короткий, чтобы тратить время на ерунду, а жизнь несётся, и я в её потоке несусь, как облака над головой.
Раз облако — оно похоже на собаку, два — на воздушный корабль, три — силуэт с острым носом и подбородком, как у сказочной ведьмы. Небо полно историй и картинок, стоит только к нему приглядеться. Фиалки рассыпают слабый аромат, который впитывается в мою кожу и забранные в косички волосы.
Скоро их выжжет солнце, и к августу я стану почти белой, а кожа наоборот — потемнеет, как у папуаса. Так папа называет меня, когда мама крутится вокруг моей причёски утром первого сентября. Каждый год из последних пяти. Следующее первое сентября отправит меня прямиком в среднюю школу. Фиалки будут цвести с моего первого дня на даче и до последнего, и я обязательно попрощаюсь с ними в последний день, когда будем уезжать. А сейчас...
Раз облако — оно похоже на бабочку, два — на танцующих лебедей, три — пианино с откинутой крышкой; музыка сама собой звучит в моей голове, и я покачиваю бледной коленкой в такт.

Здесь всю жизнь цветут фиалки. Я собираю маленький фиолетовый букет, пахнущий сладкой свежестью, засовывая один цветок себе за ухо, а сердце моё обласкано лучами первой любви.
Федька — мой друг детства, сосед по даче, с начала следующего года — одноклассник. Мы и не думали, что это может с нами произойти. Столько поцарапанных коленок, украденных яблок и нагоняев от бабушки за то, что «шатаемся допоздна без дела», а теперь, в конце этого мая, вдруг всё как-то изменилось.
Мне совершенно некуда деть руки, поэтому в венок из одуванчиков, я вплетаю фиалки. Жёлтый с вкраплениями фиолетового выглядит красиво, почти как его глаза, горящие янтарём, а на глубине радужек рассыпаны тёмные «камушки». Он зовёт меня Милкой, а я его — дураком, и лето, наконец, кажется бесконечным, как музыка в моём сердце.
Я прыгаю под облаками, танцую, пока жду его на «нашем месте». Ведь вчера прямо тут он меня поцеловал. Поцелуй этот пах фиалками и украденной у отца сигаретой. Я не боялась, что нас увидит бабушка, но боялась, что это лето вдруг закончится также быстро, как остальные. Но именно это лето тянется медленно и сладко, как густой липовый мёд, и поцелуй за поцелуем обволакивают, как его ладонь обволакивала мою, когда мы шли плечом к плечу по посёлку.
Ноги, длинные глупые ноги, стали вдруг лёгкими и летучими, будто на их месте выросли крылья. И я лечу, лечу, потому что вдруг научилась летать. В пятнадцать я узнала, что летать можно, когда рядом есть тот, кто дарит чувство полёта.
Федькины шаги шуршат травой, и я смеюсь, бросаю в него своим венком, а он ловит его на лету и смеётся в ответ. Поцелуй тянется, как целая жизнь. А музыка звучит в голове, и мы покачиваемся в её такт, держась за плечи и губы друг друга.

Здесь всю жизнь цветут фиалки. Даже по вечерам они не закрывают своих нежных бутонов, и я поливаю их солью собственных слёз. Унижение. Предательство. Боль. У всех этих чувств два имени — Федька и Полина.
Федьку я даже могу понять, он стал совсем взрослым, а четыре года отношений — бесконечный срок, когда тебе девятнадцать. Но Полина? Мы же были подругами! Мои кулаки давят несчастные фиолетовые бутончики, и я падаю лицом в кустики фиалок, пропитываю их слезами, вдыхаю свежий, сладкий аромат и густой запах чернозёма.
Он танцевал с ней. Он целовал в губы её, дуру эту белобрысую. И музыка звучала вовсе не в их головах, когда я застала мою подругу и моего парня за предательством. Громкие басы бахали тамтамами в маленьком помещении сельского клуба.
На ней был топик с легкомысленно тонкими бретельками, а пупок поблёскивал свежим пирсингом. На нём — синяя рубашка с коротким рукавом. Пальцы моей подруги держались за его плечи, сжимая ткань, а губы держались за его губы.
Моё сердце навсегда разбито! И я рыдаю, не скрываясь, не боясь, что бабушка услышит, она всегда была против Федьки, так пусть знает, её внучка — круглая дура. На вечернем небе ни облачка, чтобы отвлечься, да и, что бы я увидела сквозь запухшие от слёз глаза?
Я прощаюсь с фиалками, когда выплакала всю горечь, и решаю, что больше никогда не вернусь в деревню. Федька поступил в техникум, а я в институт, и наши пути разошлись навсегда. Это был последний вечер перед началом третьего курса. Я прощаюсь с фиалками и иду попрощаться с бабушкой.

Здесь всю жизнь цветут фиалки, и я показываю свою «тайную полянку» Диме. На моём пальце блестит кольцо, а другое — Дима наденет на меня через два месяца.
Когда тебе двадцать пять, время тянется долго, а потом вдруг несётся вскачь, и никак не подстроиться под этот неравномерный, чокнутый ритм жизни.
Мы ступаем босыми ногами по утренней росе, приминая цветы пятками, сердце не поёт, но нежно шепчет:
— Милая моя Мила.
Нет, это не сердце шепчет, это Дима обнимает мои плечи, стискивая озябшую, покрытую мурашками, кожу. Утро зябкое в конце августа, но мне тепло. Всего две недели отпуска, которые я отдала любимой деревне, и даже смешно, что когда-то я собиралась больше никогда не возвращаться. Но разве я могу скрыть от любимого человека место, в котором всю жизнь цветут фиалки?
Он пахнет свежей сладостью, и я прикрываю глаза, вдруг понимая — этот запах я чувствовала здесь всю жизнь, и Диме он идёт, как влитой. Значит, мои фиалки Диму одобрили. Бабушке он, кстати, тоже понравился.
Через два месяца я надену белое платье, а сейчас я — «милая Мила», которая в порыве внезапной радости, падает на спину, прямо на холодную землю, пахнущую цветами; цветы щекочут моё лицо. А в небе всего одно маленькое облачко. Я думаю, что это наш знак.
Дима квохчет надо мной, пытаясь подоткнуть свою кофту мне под голову, чтобы не простыла, а я снова слышу музыку в своей голове и качаю коленкой в её такт.
На коленку ложится ладонь, и я ощущаю тепло его рук вокруг себя, будто он забрал меня в кокон. Его объятия не длятся бесконечно, а отпуск слишком короткий, чтобы тратить его на ерунду.