Цветы для наглых

ГЛАВА 1

***

«…Ибо каждому из вас не следует им верить; лицемерны и сластолюбивы, и идут на всякие ухищрения…

Случилось, что Аполлон полюбил прекрасную дочь царя Флегия. Велика была его любовь; много времени провели они в радостях и неге. Но девица отличалась коварством, как все женщины, и втайне от божественного супруга спозналась со смертным. И, хоть был он сыном земного владыки, имя его немногие вспомнят, ибо славился лишь красотой да глупой удалью.

Узнав о столь подлом предательстве, разгневанный Аполлон убил соперника. Затем отыскал неверную возлюбленную и поразил стрелой; ребенка же своего, которого она носила, взял у нее…»

– Что-то подобное я уже читала… Помнишь? «Не было краше во всей Гемонийской стране Корониды… Любил ее ты, Дельфиец, покамест чистой была, иль верней, незамеченной…». Может, прервемся ненадолго, сестра? Я устала.

С этими словами Анастази аккуратно вложила между страниц закладку – ленту алой парчи, нашитую на кусок толстой кожи, – и закрыла лежавшую на поставце книгу.

– Как тебе будет угодно, моя королева.

– Мне кажется, ты довольна этим?..

– Нисколько, я люблю слушать тебя. Когда ты увлечена, слова льются легко, точно песня. Но, по правде говоря, с некоторых пор мне не кажутся привлекательными подобные истории, – герцогиня Евгения Рюттель, сидевшая за небольшим столиком агатового стекла, отложила рукоделие и посмотрела на старшую сестру.

– Да, ты права, Евгения. Я поступила опрометчиво. Нужно найти что-нибудь менее напыщенное и нравоучительное.

Королева поднялась и подошла к окну.

– Какие короткие дни! За годы, проведенные в Вальденбурге, я так и не привыкла к этой ранней тьме. Не представляю, каково путнику, если непогода и ночь застигнут его на пустынной равнине, где нет ни жилья, ни постоялых дворов…

Зима в этом году и вправду выдалась суровой, но замок Вальденбург встречал холодную ночь бесстрашно, как истинный воин. Башня, сложенная из грубо отесанного темного камня, грозно возвышалась над жилыми и хозяйственными постройками, полукруглым внутренним двором и укреплениями, а дальше черным частоколом стояли леса, равно опасные в любое время года – излюбленные охотничьи угодья великого короля и отличное препятствие для любого неприятеля на случай войны.

Сквозь толстое стекло окна мало что можно было разглядеть, но все же, если королева пожелала бы прижаться к нему лбом, то увидела бы, что алый с багрянцем зимний закат неспешно угасает, оседая на заснеженных, покатых крышах сторожевых башен. Еще недавно пелена снежной бури скрывала даже крепостную стену, а сейчас небо очистилось, темные облака сгрудились у самого горизонта, словно отступающая армия, обращенная в бегство стужей.

И пусть за стенами мороз сковывал деревья до треска, здесь, в небольшой комнате на третьем этаже башни было тепло, пылал огонь в камине, от кубков с подогретым вином исходил запах яблок, мускатного ореха и имбиря. Приближался день зимнего солнцестояния, а за ним – Рождество, время надежды и чудес, столь любимое обеими сестрами.

Они отпустили фрейлин и служанок, желая побыть вдвоем, так же, как в пору юности, в замке отца, за рукоделием и неторопливой беседой проводили долгие, безмятежные вечера.

Герцогиня Рюттель ожидала, когда королева вновь заговорит, однако сегодня Анастази была молчалива, словно что-то угнетало ее.

– Ты о чем-то хочешь мне рассказать, моя королева? Тебя что-то печалит? Если это из-за меня, то, прошу, Ази, не нужно…

– Не называй меня королевой, я не люблю, когда ты обращаешься ко мне так… церемонно, – рассмеялась Анастази, отошла от окна и встала позади Евгении, через ее плечо рассматривая вышивку. – Нет, я надеюсь, что довольно быстро заслужу твое прощение, несмотря на неудачный выбор книги для вечернего чтения.

– Речь не обо мне, Ази. Мне и в голову не могло прийти, что ты способна всерьез огорчиться из-за фривольных намеков, нацарапанных рукой какого-то завистливого писца много лет назад.

– Верно, – Анастази помедлила, а потом продолжила, словно делая над собой усилие. – Дело не в этом. Странные мысли порой посещают меня… Юха, как думаешь, многие здесь, в Вальденбурге, считают, что король поступил опрометчиво, выбрав меня? И что я, выходя за Торнхельма, всего лишь пряталась? Спасалась от трудностей, от мира… от Вольфа, в конце концов…

Герцогиня Рюттель снова отложила вышивание, на сей раз даже отодвинув его от себя, и повернулась к сестре.

- О чем это ты говоришь, позволь поинтересоваться? Не думала, что услышу от тебя подобные слова. Ты королева, супруг уважает тебя, и никто тебе не хозяин – этого уже достаточно, чтобы ни одна тень не омрачала твоих дней. Или, быть может, кто-то осмелился подвергнуть сомнению правильность королевского выбора, не устрашившись при этом королевского гнева? Покажи мне этого безумца, сестра – такого нечасто встретишь.

Анастази расхохоталась – на этот раз искренне.

– Что, если этот безумец – я сама, моя милая Юха? Что делать, если королева Анастази уличает себя в своекорыстии?

– Если корысть королевы Анастази выражается в том, что она вышла замуж за сильного и надежного мужчину по взаимному влечению… Так слава такой корысти! Но, по мне, замечательней тут другое – весь род Лините и то, как они относятся к браку. Ты же прекрасно знаешь закон: «Королю пристало вводить в свой дом как жену лишь ту женщину, с которой хочет быть, и делать это один раз и навсегда, дабы примером своим показывать подданным истинную и верную супружескую любовь». Это же музыка, Анастази, это сама любовь! – Евгения ласково взяла сестру за руку. – Нет никаких причин для беспокойства, поверь мне, дорогая Ази. Торнхельма никто не может, не посмеет и не станет осуждать, особенно здесь, в его вотчине. Война давно окончена, Вальденбург процветает, принц и младшие дети отменно здоровы, как и их отец. Или Торнхельм огорчил тебя чем-нибудь?

ГЛАВА 2

В Вальденбурге, по стародавнему обычаю, зимой обильно украшали залы ветками омелы и плюща; от каминов, в которых горели поленья – непременно ясеневые, – исходило живительное тепло, напоминая, что за зимой обязательно придет весна, время радости и цветения.

Лео разглядывал королевских слуг, украшавших многочисленные залы без лени и недовольства; еще больше ему нравилось смотреть на королеву и герцогиню, принимавших деятельное участие в приготовлениях. Он даже расслышал, как король Торнхельм ласково попрекает жену и свояченицу – праздник праздником, но не пристало королеве самой подшивать ткани и крепить к светильникам остролист и омелу.

– Я понимаю твое нетерпение, любовь моя, но ты вполне можешь довериться своим фрейлинам, – в руках короля оказался маленький, хрупкий букетик – несколько тонких веточек, белые ягоды, нежные овальные листья. – Некоторые из них служили еще моей матери, это уважаемые дамы, которые хорошо знают, что и как следует делать.

– Но я сама его собирала, Торнхельм! Я пела над ним, пока работала, и завязала шелковой нитью. Ему место над столом в наших покоях…

За супругов, кажется, можно только порадоваться, подумал Лео. Даже разногласия между ними больше походят на любовную игру.

В замковой капелле каждый день служили мессы. Ее небольшой зал, с высоким потолком и квадратными окнами, денно и нощно озарялся сиянием множества свечей. Сюда сходились все обитатели и гости замка, а те, кому не хватало места внутри, стояли на крыльце – двери держали широко открытыми, чтобы чистые, торжественные звуки хорала разносились как можно дальше. Все вокруг было исполнено возвышенного величия, и даже жестокие бури, обычно терзающие этот край почти непрерывно в течение всей зимы, утихли. Над Вальденбургом разлилось ясное, темно-синее небо с блестками звезд; и так же тихо с деревьев, росших во дворе, время от времени, утомившись висеть на отяжелевших ветвях, падали комья пышного, пушистого снега.

После рождественской мессы король, королева и их дети, сопровождаемые придворными и челядью, вернулись обратно в замок, и трапезничали степенно, тихо и благонравно; а время шумных забав настало на следующий день.

Скамьи вдоль длинных стен Большого зала и у пиршественных столов накрыли толстыми мягкими тканями, на столах стояла серебряная посуда, а от разнообразия и многоцветья гербов, шпалер и вышивок у непривычного к подобной роскоши гостя могло зарябить в глазах. У дальней стены, на возвышении, так, чтоб было видно отовсюду, располагался стол для короля, королевы и самых близких вельмож, крытый белой, расшитой золотом скатертью. Над ним в высокой арке алело полотнище с гербом вальденбургского владыки.

Король Торнхельм и королева Анастази вышли к ожидавшим их придворным, и, расточая улыбки, шествовали через зал рука к руке. Плечом Анастази касалась руки супруга, искоса поглядывала снизу вверх – Торнхельм был на голову выше нее, обладавшей немаленьким для женщины ростом; широк в плечах, могуч и грубовато-крепок телом, как лесной зверь; суров и величественен, под стать огромным валунам, уложенным в основание стен его замка. Король слыл замкнутым и нелюдимым – и такое впечатление возникало у каждого, кто впервые видел его лицо с резкими чертами, плотно сжатыми губами, чувствовал на себе взгляд, всегда суровый и недоверчивый. Облику короля недоставало тонкости, изящного обаяния, которое так украшает иных мужчин, как будто свидетельствуя об их благородном происхождении; но именно эта мощь и восхищала Анастази, которая с видимым удовольствием держалась за крепкую, надежную руку мужа.

Всем было известно, что король годится в отцы своей супруге, но за многие годы он почти не изменился – лишь чуть раздался в плечах и талии, да на висках прибавилось серебристого блеска. Недоброжелатели и просто охотники почесать языком говорили, что седина у короля начала обильно появляться именно с тех пор, как он сочетался браком с Анастази Кленце; правда, голоса таких болтунов звучали с каждым годом все тише, ибо королева не обращала на них внимания, король же мог наказать – и весьма сурово.

Глядя на королевскую чету, легко можно было понять, откуда берутся сплетни. Анастази рядом с супругом казалась особенно хрупкой и изысканно-красивой, и выглядела моложе своих тридцати лет. Во взгляде удлиненных серых глаз читались радость и легкое, беспечное лукавство; королева знала о своей женской власти над королем и была этим довольна. Она и улыбалась так же, открыто и игриво, несмотря на то, что ей, как любой женщине, следовало хоть время от времени скромно опускать взор – веселая Анастази, избалованная вниманием поклонников и страстной, но при этом по-отечески заботливой любовью мужа.

Так, во всяком случае, говорили в Тевольте, думал Лео, неотрывно следя взглядом за супругами, такого мнения об этом союзе придерживаются король Вольф и королева Маргарита.

При дворе самого короля Вольфа эта чрезмерная открытость, склонность к беззаботным наслаждениям, несомненно, могла бы ей дорого обойтись – да, впрочем, и обходилась, пока король Торнхельм не стал ее щитом, взяв в жены, своей силой и словом оградив от посягательств и сплетен.

– Мой милый Торнхельм, заметил ли ты, что герцогиня Лините давно уже не сопровождает своего супруга, предпочитая проводить время в Ферне? Следует ли нам, в таком случае, считать их брак… изжившим себя?

Королева произнесла эти слова тихо, отвечая кивком головы на поклон герцога Свена Лините. Евгения Рюттель стояла рядом с ним, и от взгляда Анастази не укрылось, как, кланяясь, герцог нежно касается руки герцогини.

ГЛАВА 3

Соблюдая – скорее ради королевы Анастази, чем ради себя, – правила благонравия, Лео не отказывал себе в удовольствии держаться в королевской свите, что было не так уж трудно. Изящество и остроумие ценятся при любом дворе, и Лео с удовольствием ввязывался в самые беззаботные развлечения, невзирая на то, что порученное королем Вольфом дело не располагало к легкомыслию.

История взаимных притязаний между королевскими домами была тому виной – старая, как подлунный мир. Девять поколений назад в подвластных Тевольту приграничных землях случился пожар, погубивший леса во владениях барона Индлау и причинивший множество других бед. Жару, пожиравшему земные недра, не могли противостоять даже затяжные дожди. Ветра разносили зловонный, едкий дым, а когда веял обычно благодатный Апелиот, приходилось особенно худо, ибо удушливая серая пелена покрывала землю до самого Тевольта.

Жители тех мест знали – цверги раздули меха своих подземных кузниц, переплавляют руду на оружие. Кое-кто даже видел в заболоченных низинах их согбенные, коренастые фигурки, еле различимые в густом дыму, перебегающие от одной кочки к другой. Мучимые страхом и недугами, многие в тот год побросали свои дома и ушли в поисках безопасного места. Те же, кто решился остаться, ждали снега, но и необыкновенно лютая зима не остудила огня.

К весне он снова выбрался на поверхность, точно земляной дракон. Вместе с ним ползли слухи о колдовстве, особенно упорные оттого, что про вальденбургских королей всегда ходило много разных толков и пересудов из-за их богатства и замкнутого, уединенного образа жизни. Тевольтский король потребовал от владыки Вальденбурга ответа, и, не получив его, начал войну, в которой полегло много славных рыцарей.

…Уже исчерпали себя неведомые силы, питавшие подземный огонь. На смену старому тевольтскому королю пришел молодой, а взаимные обвинения, угрозы и жестокие столкновения все продолжались. Со временем и людская ненависть истощилась, но отношения между Тевольтом и Вальденбургом, казалось, навсегда разладились; и вот уже король Густав учинил новый раздор. Выход из затруднительного положения указал принц Вольф, сумевший убедить короля Торнхельма, что очередная война не стоит той крови, которая будет в ней пролита. Какая в том выгода?

Теперь же Вольф желает предложить вальденбургскому владыке больше, чем просто мир. Если оба короля окончательно отбросят предрассудки и давние счеты, начатые их предками, задуманное станет не просто взаимовыгодным делом, но мощным торговым и военным союзом. Тяга к роскоши среди знати станет еще неистовей, тевольтский двор будет сверкать подобно драгоценной короне, а пошлины, взимаемые с торговцев, наполнят серебром королевскую казну, и позволят некоторое время не вводить новых налогов. А если чернь не ропщет попусту, раздражая своего повелителя, то такое спокойное время как нельзя лучше способствует возвышению государства.

Разумеется, стоит помнить, что на Тевольт, да и на Вальденбург в случае успеха станут смотреть с завистью и скрытой злобой. Что ж, соседи всегда недовольны, если жирный кусок плывет мимо их рта.

А еще у Вольфа есть дальний родственник, князь Конрад, и все, что происходит в его землях, немало тревожит короля. Ибо князь, глава многочисленного семейства, желает расширения своих владений, неважно, путем ли войны или заключения выгодных браков, – а единственный сын Вольфа и Маргариты, принц Лотар, всего лишь прелестный младенец четырех лет от роду, и ничего не смыслит в этих делах, как и полагается ребенку.

Успеха ради полезно бы знать, до каких пределов простирается влияние королевы на мужа, и может ли она подтолкнуть Торнхельма к принятию нужного решения или отговорить от выполнения уже задуманного. Да, история их супружества и впрямь походит на длинную, монотонно-красивую сказку из тех, которые рассказывают детям на ночь, и вполне годится, чтобы сложить песнь или предание, но для политики этого мало…

Случай, как это и бывает, представился довольно скоро.

Вальденбург, родовой замок королей Швертегейсс-Лините-и-Эрвен, полный любопытных и даже диковинных вещей, сам, точно драгоценность, сокрытый средь дремучих лесов, всегда волновал неспокойное воображение менестреля. Точнее, его книгохранилище, что может сравниться с библиотеками восточных государей, о несметных богатствах которых наслышаны все. Разумеется, как всякую сокровищницу, его не открывали для гостей и чужаков – мудростью не разбрасываются, точно медяками для нищих. И Лео Вагнер пришел к королеве с просьбой получить возможность изучить книги, хранимые библиотекой.

– Почему ты обращаешься с этим ко мне? – голос Анастази звучал строго, но Лео показалось, что улыбка задержалась в уголках ее губ.

– Поручение, данное мне моим господином, еще не выполнено, прекрасная королева. Тебе, несомненно, известно, что мешает доброму миру между нашими королевствами. Я изучил все летописи и манускрипты в Тевольте, в которых хотя бы одним словом упоминается история наших разногласий. Но летописцы и изографы знают не все, а что-то могли и перепутать, даже утаить – случайно или намеренно. Быть может, в вашем собрании найдется то, чего не удалось отыскать в библиотеке моего господина.

– Странно, мне думалось, речь пойдет не о старых распрях, а о новом соглашении. У вас есть целлерфельдское серебро, у нас – торговые пути… Или вы уже отказались от мысли о восточных богатствах и союзе от моря до моря? И, конечно, его величество король Вольф желал бы, чтобы до времени об этих переговорах знали немногие? Иначе разве ты прибыл бы сюда, оставив Тевольт без великолепных праздников и представлений, в устройстве которых, как я слышала, тебе нет равных?

ГЛАВА 4

– Пользуясь привилегией, данной роду Гервартов, барон Брандольф Герварт взывает к своему сюзерену о защите и покровительстве, дабы король Торнхельм рассмотрел обиду, нанесенную бароном Эццоненом, свершил свой честный суд и подтвердил право барона Герварта получить возмещение за учиненный вред.

Клаус Фогель, распорядитель вальденбургского двора, почтительно поклонился королю.

– И чего же хочет барон? Хотелось бы уже узнать суть дела.

Распорядитель принялся подробно и неторопливо излагать обстоятельства произошедшего, и, зная, что это займет немало времени, Торнхельм удобней устроился в кресле, окруженный десятком вельмож – непременных участников королевских советов, лица коих сейчас были непроницаемы.

Кажется, барон несколько злоупотребляет привилегией, данной роду Гервартов домом Швертегейсс-Лините-и-Эрвен за заслуги его прадеда…

Монотонная речь убаюкивала, и Торнхельм тряхнул головой, желая избавиться от сонливости и сосредоточиться на деле.

Фогель то и дело сверялся с грамотой, которую накануне доставил в Вальденбург нарочный барона. Сам Герварт, хотя был не так уж стар, занедужил, в противном же случае, разумеется, не преминул бы предстать перед королем самолично.

– Четвертого дня дерзкие молодчики, ловчие барона Эццонена, загнали вепря на земли Гервартов, убили его и этим причинили преданнейшему из ваших вассалов немалый ущерб. Барон Герварт желает взыскать с наглецов и настаивает, что вепрь является его собственностью, так как убит в его владениях…

Время для охоты было выбрано на редкость удачно. Стояла тихая, сырая и пасмурная погода; и лошади, и собаки чувствовали себя привольно на упругом снегу. Свирепые ветры с начала зимы гнали его в сторону леса, где он осел пышными шапками на кустах бересклета и чубушника, заставив ветви склониться к самой земле. То тут, то там торчали клочки пожухлой травы, желтые сухие кисти овсяницы – поблекшая память прошедшего лета.

Королевский выезд, довольно многочисленный, составляли в основном загонщики, псари и егеря. Короля сопровождали всего несколько вельмож, среди которых первым был, разумеется, герцог Лините, по праву рождения занимавший привычное место справа от кузена, а также Лео, державшийся, вопреки обыкновению, весьма скромно.

Рядом с королем, по левую руку, ехал верный Удо, вооруженный длинной дубинкой со скругленным концом, обтянутым толстой кожей. Мальчишка не раз сопровождал государя во время охоты, однако ему еще не доводилось пробовать своих сил ни в качестве ловчего, ни в качестве загонщика.

Сегодня юному пажу предстояло испытать себя, и оттого он так сосредоточенно смотрел вперед, так крепко сжимал в руке непривычное оружие.

Торнхельм то и дело постукивал рукояткой кнута о луку седла, то же проделывали и загонщики. Некоторые из них щелкали плетьми в воздухе, стараясь производить побольше шума, и внимательно оглядывали поле, чтобы вовремя заметить встревожившегося зверя.

Но пока поле оставалось пустынным, и, пользуясь затишьем, Торнхельм жестом подозвал Лео к себе для разговора. Менестрель повиновался; приблизившись, поклонился королю и герцогу. Удо уступил ему место подле своего господина. Лео ожидал, когда король заговорит.

– Какие новости привез гонец из Тевольта?

– Ваш брат и мой господин желает знать, сможет ли он рассчитывать на ваше участие в случае войны с графом Цеспельским.

– Он действительно решил собирать войско и идти войной на Цеспель? Убереги нас от этого небо.

– Мой господин надеется, что до этого не дойдет, – Лео склонил голову, метнул быстрый взгляд в сторону рвущихся собак, которых псари сдерживали на длинных сворках. Торнхельм понял, что менестреля то ли что-то смущает, то ли тревожит, однако решил, что тот беспокоится за успех своей миссии. – Кому, как не тебе, о великий король, знать, что там, где есть выбор между ненужным кровопролитием или полюбовным соглашением, не опустошающим кошели верных вассалов, мой повелитель предпочтет второе.

– Раньше речь велась о торговом соглашении, а не о военном союзе… Я обдумаю это и непременно дам моему брату ответ. Теперь же езжай и веселись, ибо я помню, что ты не только посланник своего господина, но также и гость вальденбургского двора.

– Что-то наш менестрель до крайности хмур и немногословен, и охота как будто не в развлечение ему, – сказал Свен Лините, проводив Лео взглядом. – Должно быть, ему привычнее быть одновременно и приманкой, и охотником в несколько ином обществе. Даже королева, кажется, поддалась чарам его песен… Да и мчаться по зимнему полю в такой холодный день совсем не то же, что играть на лютне в жарко натопленном зале.

– А что же ты, мой друг? Ремесло менестреля тебе тоже не чуждо, если вспомнить твои похождения в Золотом Рассвете. Не собираешься ли ты снова штурмовать неприступные замки любви?

– В каком-то смысле да, – ответил герцог, оглянувшись на остальных, ехавших чуть позади. – У меня непростое дело, которое может затронуть тебя, дорогой кузен! Не знаю, как ты к этому отнесешься, ибо его разрешение достаточно сложно.

– Что ж, давай обсудим, – Торнхельм посмотрел на брата, странно уверенный, что речь пойдет о том, о чем он сам не находил времени – или желания? – говорить. Пришпорил вороного, пуская в галоп.

ГЛАВА 5

Герцог Лините покинул королевский замок, и для Евгении Рюттель жизнь словно замерла. Зимняя скука, хоть и понятная, и привычная, затягивала в себя хуже трясины.

Если бы солнце соизволило разорвать тучи и явить себя земле, можно было бы кататься по льду огибающей замковый холм Теглы; а если бы наконец потеплело – играть в снежки, смотреть, как дети строят снежную крепость…

Но природа скупилась и на тепло, и на солнечный свет, и потому обитатели редко оставляли замок, предпочитая собираться у огня. Галерея по соседству с книгохранилищем перестала быть местом для приятного времяпрепровождения – от больших окон веяло стужей, стекла покрылись ледяными узорами. На замковом мосту гулял холодный, пронизывающий ветер, и даже дозорные старались как можно реже выходить на открытое пространство. Вокруг стен намело снега. Ни гостей, ни врагов не ждали – да и кто в такую погоду отважится на путешествие? А если и решится, то, скорее всего, безвестно сгинет в пустых, враждебных лесах.

Ночами осмелевшие волки покидали лес и в поисках еды подходили совсем близко к стенам, оставляя на белом снегу путаные цепочки следов. Евгения просыпалась от их заунывного пения, в котором порой отчетливо различала слова неведомого языка. Страшно – между королевским замком и Ферном десятки миль пустых полей, чащоб и буреломов, и люди хуже лесного зверя…

И пусть сияние свечей разгоняло холодную тьму, пусть песни звучали одна затейливей другой, жонглеры были необычайно ловки, а пажи весьма искусно разыгрывали сценки королевской охоты или прибытия торжественной процессии в заморскую страну, к властителю в причудливой одежде – на сердце у Евгении было неспокойно, словно она предчувствовала, что ее счастью нескоро суждено сбыться.

Она, впрочем, уже приучила себя к этому состоянию, и не тратила силы на напрасную борьбу. Сожаление о разлуке с дочерью прежде тоже было куда острее, и герцогиня совестилась признаться себе, что, кажется, свыклась и с ним. Застыла, замерзла вместе со всей природой, и мысли текли неспешно, ленивые, серые, несуетные…

О чем там пел Лео вчера, когда настала его очередь? Ланселот и Гвиневра, страстью своей чуть не сгубившие целое королевство? Ах, Анастази порой смотрит на него слишком ласково, нужно обязательно сказать ей, пока не заметил кто-то еще…

Успокоенная теплом камина, герцогиня ждала сестру – которая, по обыкновению, не торопилась, – и почти успела заснуть. В противовес мрачным ночным мыслям, ее нынешняя греза была удивительно светлой. Неожиданно ей припомнился человек, которого она встретила в ту пору поздней осени, когда пастухи возвращают скот с пастбищ и идет первый снег, а на юге, где снега не знают, принято пробовать молодое вино.

Он был высок и статен. Одежда выдавала в нем человека благородного происхождения, но, самое главное – он не просто понравился герцогине, но показался знакомым и близким, и чтобы это понять, хватило всего лишь одного недолгого взгляда.

У самой дороги на Леден, там, где через рощицу бежит ручей, они встретились и разминулись. Незнакомец спустился к воде, чтобы напоить коня, герцогиня же, в сопровождении камеристок и небольшой охраны, направлялась на ярмарку в Гюнттале и торопилась – низкие тучи грозили непогодой.

Разумеется, не было сказано ни слова, но герцогине показалось, что яркое зимнее солнце вдруг озарило ее жизнь, казавшуюся до того серой и пустой.

Вернувшись в Вальденбург на следующий день, она, вопреки обыкновению, ничего не рассказала сестре. Это была только ее, очень личная тайна, и Евгения оказалась не готова открыться – чувство было так пленительно и волшебно-необъяснимо, что хотелось наслаждаться им в одиночестве.

…Звук шагов и шум у самой двери заставили Евгению встрепенуться. Королеве пора было уже появиться. Но вместо Анастази вошел Торнхельм, заполнил собой маленький зал – так высок ростом и широк в плечах, что не человеком казался, а глыбой, героем легенды. Следом за ним показался и Удо, почтительно принял у короля плащ и перчатки, а затем отступил в сторону. Должно быть, юноша сильно озяб – Евгения заметила, как отойдя в сторону, он постарался встать поближе к огню.

Вместе с королем в помещение ворвался прохладный воздух лестничного перехода и легкий запах шалфея.

Евгения поднялась и поклонилась. Собственные страхи сразу же показались нелепыми и мелкими – да и как можно бояться чего-то, когда рядом вальденбургский владыка? Какой волк не признает его своим вожаком?

В ответ на ее поклон Торнхельм только улыбнулся – от глаз лучиками разошлись тонкие морщинки. На его седеющих волосах поблескивали капли воды, и король стряхнул их ладонью. Взял кресло, передвинул от середины стола ближе к камину, чтобы удобнее было беседовать с герцогиней.

Незаметно появившаяся служанка принесла гипокрас и сладости, ловко расставила посуду на столе, придвинула ближе светильник. Евгения не слишком жаловала вино, и всегда пила его сильно разбавленным – над чем посмеивалась даже ее сестра, – но гипокрас был исключением. Смешанный аромат мускатного ореха, корицы и гвоздики наполнил зал, будто согревая его своим пряным жаром – как в далеких, неведомых странах, полных несметных богатств.

Служанка, опустив перед собой сцепленные в замок руки, молча ожидала, когда его величеству будет угодно высказать еще какие-нибудь пожелания. Торнхельму было приятно смотреть на нее – прелестная девушка, такая нежная кожа и красивые, очень ясные глаза.

ГЛАВА 6

Едва февраль уступил место марту, и разгулье фастнахта с его масками, ряжеными и разными увеселениями было позабыто, солнце стало согревать землю усердно, словно прося прощения за долгое отсутствие. Ночами еще налетали бури с метелью и колючим снегом – жалкие попытки уходящей зимы напомнить о себе; но пушистый снег на ветвях деревьев одним ясным теплым днем превратился в прозрачный, сверкающий, хрупкий лед лишь для того, чтобы еще до наступления темноты пролиться водой в осевшие сугробы.

Ветер тоже утратил зимнюю суровость – теперь в нем чувствовалось дыхание весны, и оживающий лес, словно продрогший мохнатый зверь, стряхивал с себя влажный холод.

Лео Вагнер, стоя у парапета на замковом бастионе, наслаждался теплом и светом, и свежестью весеннего воздуха, однако мысли менестреля занимала Анастази.

По всей видимости, королева так и не рассказала ничего своему супругу – так что следовало ожидать, пока госпожа соизволит подать знак благосклонности или же окончательного отказа. Так предписывали негласные правила любовной игры, и менестрель подчинялся им, хоть и с великой неохотой.

Королева по-прежнему позволяла ему находиться рядом, иногда украдкой касаться руки – была отстраненно-тиха, вероятно, надеясь, что это заставит его охладеть к ней. Лео молча садился у ее ног и целовал руку, замирая, когда тонкие пальцы в ответ нежно поглаживали его ладонь.

Его влекло к ней, он беспрестанно думал о ее руках, обнимающих чьи-то плечи, представлял, как красиво она запрокидывает голову, позволяя целовать…

Зимняя непогода и связанное с ней отсутствие вестей из Тевольта сделали пребывание менестреля в Вальденбурге гораздо более длительным, чем даже он сам рассчитывал. Впрочем, это его не беспокоило, а теперь было даже на руку, ибо Лео держали здесь не только дела его господина, но и нежная страсть.

Сыновья его неотлучно находились при дворе короля Вольфа: Фридрих Эберхард, которому уже исполнилось тринадцать лет, обучался воинскому искусству вместе с другими юношами, в большинстве – старшими сыновьями из знатных семейств королевства. Мартин был еще слишком мал для боев на палках, стрельбы из лука и охоты верхом, но зато принц Лотар, наследник, и обе юные принцессы не представляли своей жизни без него. За поместьем в Соловьином лесу присматривал надежный человек, и поэтому Лео Вагнер мог себе позволить покорность и терпение.

…Уже довольно долго он наблюдал за королевой, оставаясь для нее невидимым – Анастази направлялась в перелесок на северном склоне холма. Шла не спеша, совершенно одна, и Лео подивился, отчего она не взяла с собой Евгению, Пауля или его сына, Удо, но затем подумал, что ничего удивительного в этом нет. Везде – в галереях и королевских покоях, на мессе и в трапезном зале ее окружали домочадцы, фрейлины и слуги, и, если королеве хотелось отдохнуть от назойливого и не всегда искреннего внимания, то проще всего это было сделать здесь. Замок и ближайшие окрестности надежно охранялись, а еще поговаривали, что не только сила и власть короля Торнхельма, но и тонкое, скрытое колдовство хранит эти места от недоброжелательных чужаков – так что королева могла позволить себе кратковременное одиночество.

Лео хорошо помнил времена правления Густава, давний поход к Вальденбургу, в котором впервые сопровождал короля, и не сомневался, что в этих россказнях нашлось место правде: за время пути по окрестным лесам тевольтское войско не раз накрывали снежные бури, внезапные и грозные. Ветер пронизывал весь лес, точно вилы – стог сена, и был так силен, что ратники валились с ног; острые ледяные иглы впивались в лица и руки, раня до крови, и никуда было не скрыться – не спасали ни плотные капюшоны, ни повязки, оставлявшие открытыми лишь глаза. Ночами возле бивуака кружили звери, принюхивались, пугали – тихие, неуязвимые для стрел; только желтые глаза сверкают в темноте.

Никто – ни гордые владетельные бароны, ни простые ратники, – не сомневался, что непогода – дело вальденбургского короля, и лишь преданность королю Густаву да предвкушение щедрой добычи заставляли большинство из них идти дальше, сопротивляться мороку.

Менестрель, тогда совсем молодой, только-только вкусивший сладостей придворной жизни да к тому же недавно ставший отцом, помнится, не очень-то желал бесславно сгинуть в дебрях из-за того, что два благородных господина не поделили женщину, пускай и очень красивую.

Но все это сейчас не имело никакого значения.

Нежность его сменилась упрямой яростью так же быстро, как меняется весенняя погода. Лео повернулся, легко сбежал по ступеням вниз, в замковый двор, и быстрым шагом направился к воротам.

…Прозрачные капли падали в снег одна за другой, оставляя в снегу промоину, становившуюся все шире. Черная голая ветка слегка вздрагивала, и присутствие весны ощущалось так явно и волнующе, что Анастази хотелось танцевать, совсем как тогда, когда она юной девушкой радовалась приходу тепла в замке Золотой Рассвет.

Королева устроилась на поваленном зимней бурей стволе старого дуба. Откинув капюшон темно-зеленого плаща, украшенного вышивкой из стеблей и цветов тигровой лилии, подставила лицо солнцу. Возможно, следовало поберечь бледность кожи, как принято среди дам благородного происхождения, но Анастази слишком нравились прикосновения теплых лучей, к тому же рядом не было никого, кто мог бы – вслух или про себя – осудить ее поведение. Мнение же общества волновало ее слишком мало для того, чтобы следовать правилам в таких мелочах.

ГЛАВА 7

Никакого нет секрета у любви и у весны…

Неутомимо, зная свое время, пробиваются к свету первые цветы, вновь торопится река мимо замкового холма, весело поют птицы. Женщина становится нежной и податливой как воск, стоит ей – пусть даже случайно, мимолетно – встретить возлюбленного в галерее или в закрытом от всего мира замковом саду, у колодца.

Что случается теплой весенней ночью, того не позабыть и не отменить. И уже нельзя сказать, что не понимаешь себя; как можно не понимать эту пылкую, неловкую нежность, желание, постоянное ожидание слова, случайного, быстрого взгляда?

…Все это называлось радостью любви и воспевалось во многих песнях, но при любом непрошеном воспоминании Анастази охватывал стыд, и она со злостью откладывала рукоделие, отодвигала от себя книгу. Вальденбургской королеве все чаще приходила в голову мысль, что если так пойдет дальше, то она и вовсе перестанет выезжать на прогулки или принимать участие в общих забавах, и действительно окажется пленницей в собственном королевстве. Иной раз она искренне желала, чтобы Лео оказался далеко отсюда – на дороге, ведущей в Тевольт.

Вместе с тем его отсутствие сделалось бы невыносимой, мучительной пыткой, которую она боялась даже представить, и всякий раз с трепетом ждала гонца от короля Вольфа – не везет ли он королевскому менестрелю указание возвращаться назад?

Ее мольбы как будто были услышаны, и вскоре Лео и вправду покинул замок – но лишь затем, чтобы вернуться через седмицу, в многочисленной свите короля Вольфа.

Вереница всадников под тевольтскими знаменами появилась на длинном мосту, едва солнце зацепило краем вершины деревьев – в этот час в капелле едва отзвучала вечерняя месса. Вальденбург встречал гостей пением рогов и приветливым сиянием огней. Внутренний двор освещало множество факелов, несмотря на то, что было еще довольно светло – весна уже полностью вступила в свои права, и день заметно удлинился. Король, как и полагалось, выехал навстречу гостю во главе большой свиты. Государи обменялись приветствиями, одновременно чуть склонили головы. Торнхельм что-то произнес, Вольф в ответ улыбнулся, пожал плечами. Лео Вагнер, пользуясь промедлением, бросил быстрый взгляд на окна верхних этажей.

Анастази наблюдала за происходящим, пока Альма заплетала ее волосы, а Элке подшивала подол платья.

Множество золотых колец, и обязательно то самое, подаренное на рождение первенца. Длинный пояс с золотыми узорчатыми пластинами вокруг бедер, как затаившаяся змея. Разноцветные ленты – стянуть рукава. В завершение – полупрозрачное покрывало, краями ниспадающее на грудь, тонкий золотой обруч, украшенный изумрудами и шпинелью.

– Побыстрее, побыстрее! – королева торопила служанок, хотя те и так все делали споро. – Разве можно заниматься такими простыми вещами так долго?

Ее супруг и гости тем временем проехали под аркой ворот, миновали капеллу и дом Швертегейсс – самое старое строение в замке; скрылись за одним из бастионов внутренней стены.

Спускаясь по широкой лестнице в зал, тот самый, где зимой они коротали время за рукоделием, Анастази оживленно переговаривалась с сестрой, словно торопясь заранее вознаградить себя за несколько часов тщательного и нудного соблюдения этикета. Фрейлины и служанки следовали в отдалении – шлейф выбранного королевой платья на этот раз держал госпожу Фем, госпожу Экеспарре и прочих на расстоянии, что очень нравилось Анастази.

– Появление Вольфа здесь – сюрприз довольно неприятный, – уже перед самыми дверями проговорила Евгения. – Что говорит об этом твой супруг? Почему такая спешность?

Анастази раздраженно дернула плечом.

– Я знаю не больше твоего, сестрица. Торнхельм может сколь угодно доказывать мне свою любовь, причем самыми разными способами… Но в делах такого рода мое мнение – и даже мое неудовольствие! – его мало интересует.

Она нахмурилась, вспоминая, как накануне вечером, когда муж вошел в спальню и сообщил ей, что в Вальденбурге ждут гостей, высказала ему все, что об этом думает. Король же лишь отшучивался – дескать, мне известно, ты не слишком дружна с его величеством королем Тевольтским и Ихальдебургским, хоть причина этой неприязни и непонятна. Разве что его благорасположение к тебе тому виной, моя прелестная женушка?..

Анастази не желала отвечать.

– Я согласен – нынешний Вольф совсем не похож на того чистого помыслами юношу, с которым я когда-то заключил мирный договор, – наконец уже более серьезным тоном сказал Торнхельм. – Он скоро покинет Вальденбург, и, обещаю, никогда больше не появится здесь без предупреждения. Хорошо, Ази? Договорились?

– Пусть будет так.

Едва выслушав супруга, она быстро задула свечу и свернулась калачиком. В спальне было тепло, но королева все равно поплотнее закуталась в одеяло, и предпочла не отвечать на намек, когда Торнхельм обнял за плечи, придвигаясь ближе.

…Евгении нынешний вечер принес радость: из Ферна возвратился герцог Лините. И, хотя она еще не успела повидаться с ним и расспросить о новостях, на щеках ее появился легкий румянец, глаза блестели, с губ не сходила улыбка. Червлено-розовое платье, золотые нити в темно-русых волосах, распущенных под тонкой, почти невесомой накидкой – герцогиня была что цветок водосбора, готовый раскрыться навстречу ласковой и любящей руке.