Дар Каландара

Пролог

Теплой зимы в Эски-Кърыме не случалось давным-давно. Месяц шеват докатился до середины, уже рукой подать оставалось до адара, праздника хитроумной Эстер и гордеца Мордухая, а снег так и не лег. Бесстыже зеленели поля, по низинкам не сходили грибы, поляны вокруг монастырей изукрасило белое кружево первоцветов. От отчаянной синевы неба дурели кони - ржали, становясь на дыбы, норовили сбросить неумелого седока и умчаться, куда глаза глядят. Старики-караимы собирались у стен кенасы, качали холеными бородами, перешептывались «не к добру». Встревоженные хозяйки растирали между пальцев пересохшую бурую землю, трогали почки яблонь, тугие, как сосцы первородящей ярки и не жалели чдаки, милостыни для бедных. И лишь детишки, по малолетству не приставленные ни к учебе, ни к домашним делам, пользовались нежданной свободой - голоногими носились вдоль пыльных улиц пугали соседских гусей и кошек, собирали в подолы рубашонок каштаны, камушки и прочую ерунду.

В доме виноградаря Ефроима Камбура и жены его, благочестивой Эмин, недостатка в детях не наблюдалось. Семерых могучих сыновей подарила мужу Эмин и двух дочерей-красавиц, а восьмого мальчонку, последыша, принесла поздно, в том возрасте, когда женщины и не чают иметь потомство. «Мизинчик» уродился слабым, едва дышал, плохо ел и родители, чтобы отогнать смерть, переменили имя. Сосед-армянин «выкупил» мальчика, маленький Синан стал Довидом, в честь царя-псалмопевца. Заботливая мать купала младенца в отваре лаванды, календулы и шалфея, смазывала складочки кожи болгарским оливковым маслом, выносила дитя на рассветное солнце и часами молилась, держа сынка на руках. Хозяйственный Ефроим, бывало, даже ругал жену – дом полон хлопот, а она возится с недомерком, пусть бабка его голубит, или кормилица. Но покорная обычно Эмин уперлась, словно коза газзана. И добилась-таки своего – выходила мальчонку.

К пяти годам Довид сделался смел и ловок, не боялся ни блохастых дворовых псов, ни злого петуха, ни соседских мальчишек. Вместе с оравой приятелей он пускал по ручью кораблики, ловил лягушек, плел корзиночки из травы, объедался тутовником, дочерна вымазав щеки. Красотой он не отличался – смуглый, жилистый, большеногий и большеротый. Разве что глаза, темные, распахнутые словно от удивления, опушенные длинными, как у девчонки ресницами, были хороши. Да родовой нос выделялся, обещая к старости превратиться в костистый и хищный клюв, как у всех Камбуров, получивших фамилию не за горб праотца, как шептались злые языки, а за рельефный профиль. Любовь матери, снисходительное покровительство братьев и умиленная забота сестер сделали малыша доверчивым и дружелюбным. Если б не суровый нрав Ефроима, «мизинчика» избаловали бы донельзя. Но и так мальчонка рос любимцем семьи, примером и предметом зависти многочисленной стайки племянников и племянниц.

Старый Симха, отец Эмин и некогда богатейший купец Кърыма, тоже выделял Довида из молодой поросли внуков. Деду нравилась внимательность мальчонки, пытливый и неспокойный ум, врожденная меткость движений. Единственное, что огорчала старика – чувствительность, несвойственная мужчинам – внук, бывало, рыдал над зарезанной курицей или дохлой собакой. Оставалось лишь надеяться, что с годами Довид обретет должную крепость сердца. Пройдет беспечное лето, после Суккот мальчонке сошьют штаны и отправят учиться Писанию. Ученья без слез не бывает, за слезы добавляют розог, так что рыдать по пустякам он отучится…

В канун шаббата Симха, как обычно, собрался навестить внуков и правнуков, принести им гостинцев и рассказать одну из бесчисленных баек. Как он плавал в Константинополь, город великий, и видел базилевса в золоченых одеждах, как в дырявой шлюпке улепетывал от сицилийских пиратов, как встретил племя псоглавцев – сварливый и дикий народ, как привозил из далеких земель шелка и пурпур, мирру и мумие. Караимский квартал готовился встречать царицу Субботу, в каждом доме дымили трубы, из окон пахло вкусным, горячим и пряным. Торопливые женщины вытряхивали пестрые половики, выметали полы, перекрикивались через заборы, делясь сплетнями. Бородатые, благодушные мужья пили кофе на верандах, самые благочестивые уже брели потихоньку к кенасе, бормоча на ходу псалмы. Молодые парни прогуливались по улицам, щеголяя полосатыми кафтанами и роскошными фесками, поглядывали на нарядных девиц в расшитых жемчугом платьях, подшучивали над ними. Матери бдили. Ржали кони, кричали ослы, гнусаво мекали козы, кукарекали заполошные петухи, мерно и звонко стучал о наковальню молот кузнеца-грека. Яркое солнце подсвечивало черепичные крыши и беленые стены домов. Гряди, царица!

Ворота дома Камбура отворились легко, без скрипа – Ефроим крепко держал хозяйство. «Потрудился - сад встречает, поленился – одичает», любил повторять он. Звякнул колокольчик, лениво тявкнул цепной кобель, быстроглазая Стэрка закричала на весь двор – баба’, баба’ пришел! Симха чихнуть не успел, как его облепила проворная малышня. Внуки и правнуки дергали старика за кафтан и кисти роскошного пояса, хватали за руки, норовили запустить липкие пальчики в карманы – что ты принес нам, баба’?

- Тише, тише, мои ягнята. Сейчас всех оделю.

Хлопотунья Эмин вышла на крыльцо, отирая перепачканные в муке руки. Белый платок плотно облегал красивую голову, зеленое расшитое платье подчеркивало величественную фигуру, серебряные монеты мониста вздрагивали в такт шагам. Морщины уже залегли в углах глаз, прочертили щеки, но спокойного светлого лица дочери это не портило. Недаром Эфроим до сих пор не взял второй жены и, наверное, не возьмет – лучше Эмин не сыщешь.

- Мирной субботы, ата! Здоров ли ты, благополучен ли дом? Отдохни с дороги. На ужин нынче хамур-долма, как ты любишь.

- Опять наперстком резала, баловница? – улыбнулся Симха.

Почитай все хозяйки Кърыма лепили пельмешки хамур-долмы размером с золотой дукат, и лишь Эмин не ленилась набивать фаршем крохотные, раскатанные до прозрачности лепестки теста. Старик расцеловал дочь в обе щеки и нарочито медленно отправился на веранду. Старшая внучка – подумать только, уже невеста! – принесла подушки, разгладила невидимые складки ковра, поставила перед дедом чашечку с дымящимся кофе, крохотный стаканчик холодной воды, блюдечко с рахат-лукумом и убежала в дом. Легконогая, стройная, кроткая – повезет кому-то с женой.

Глава 1. Святой источник

- Лови, олух царя небесного!

Перепрелый ком навоза шлепнулся о ствол яблони и разлетелся, забрызгав все вокруг. Давид и ухом не повел. Он давно привык, что мальчишки-воспитанники норовят обидеть немого товарища при каждом удобном случае. Все никому ничего не расскажет, безъязыкий урод. О том, что немтырь, убогий сиротка самоучкой освоил чужой язык, вызубрил азбуку, научился выводить «айн-бен-гим» и складывать причудливые петельки букв в слова, догадывался разве что старый Мкртыч, нелюдимый монах-молчальник. Отец Геворк тоже выделял сироту, благословлял подносить просфоры и собирать огарки свечей, но нисколько не заботился умственным развитием мальчика, полагая того юродивым во славу божью. Для всех остальных дурачок Давидка оставался козлом отпущения. Ему первому из монастырских сирот доставалась тяжелая и грязная работа, его пищу норовили отнять, постель запачкать или намочить. За пять лет у него не появилось ни одного друга. Впрочем, воспитанники вообще не проявляли склонности к дружбе. Все они, от гордеца Тиграна, сына священника и правнука Хаченского мелика, до задиры Андрея, полонянина из русских земель, держались наособицу, объединяясь лишь ради проказ и завидной добычи. Редко кто делился с товарищами едой или помогал в трудничестве. Но Давида не тревожило одиночество. А работать он быстро привык.

Монастыри – и Сурб-Хач и соседний уединенный Сурб-Стефанос – славились своими садами на всю Тавриду. Доброй земли в Эски-Кърыме хватало, чистая вода текла с вершин и пробивалась из подземных источников, а расположение гор образовывало чашу, защищенную от суровых зимних ветров и летнего суховея. Почву мешками натаскали на каменные террасы, а потом высадили деревья, обиходив каждое словно дорогого гостя.

Божественные яблони, если верить болтунам-грекам, вели свое происхождение из садов Гесперид. То ли Геракл, отправляясь на очередной подвиг, полакомился золотым плодом, а огрызок бросил под ноги, то ли в шкуре златорунного барашка запуталось несколько косточек, то ли богиня Дева из Херсонеса наградила редким подарком местного гимнопевца. Так оно случилось или этак, но изобилию монастырских яблок позавидовал бы и Базилевс всея Византии – медвяно-желтые, лимонно-желтые, солнечно-желтые, багряные до черноты, белые с прозрачной кожицей и снежной мякотью, пузырящейся при укусе, полосатые с розовой сладостью, пронизанной тонкими жилками. Дороже всего были самые неказистые, тускло-зеленые, размером в детский кулак плоды с нежнейшей, тающей на языке сердцевиной и вкусом, который словно вино, раскрывался на языке. Настоятели крепко хранили десяток развесистых яблонь, корзинки с редкостными плодами ставили на стол в Рождество и отправляли в дар, в знак особого уважения.

Были и абрикосы. Когда инок Ованес втайне вывозил из разоренной Большой Армении святую частицу Креста Господня, он захватил с собой несколько саженцев деревьев, привычных и к морозам, и к злой судьбе, и сам высадил их на склонах. Говорили: если отведать нагретый солнцем зрелый плод абрикоса, то забудешь все горечи и обиды жизни – такую сладость примешь в себя.

Золотистые, покрытые пушком, словно цыплята, персики прижились плохо. Сколько ни бились, сколько ни молились над ними монастырские садовники, вызревали через четыре года на пятый, любой заморозок губил нежные бутоны. А вот миндальные деревца ничего не боялись – каждый год ранней весной террасы накрывало розовой пеной цветов, а по осени мешки продолговатых, бархатистых на ощупь орехов, заполняли монастырские кладовые. И кусты фундука необычайной величины плодоносили щедро, и черешни с вишеньем произрастали в изобилии к вящей радости вечно голодных воспитанников. И огромная груша, в тени которой могли отдыхать десять паломников, дарила прозрачно-желтые, истекающие соком плоды – больше двух и не съешь разом. И даже древняя как горы шелковица исправно покрывалась черными ягодами необычайной целительной силы. Воспрянув телом, прихожане норовили в благодарность повязать на ветви то ленту, то платок. Отец Геворк каждую весну божился, что срубит языческое дерево, и каждое лето, тайком от братии пробирался полакомиться, сидел на ветвях, как толстая птица.

Ухода за садами требовалось немало. Помогали конечно же прихожане-армяне – и местные земледельцы и жители Кафы приходили вскопать землю или собрать урожай ради спасения души. Но и монахам приходилось работать не покладая рук. Следовало бы приобрести невольников, приобщить их к труду во благо Господа… вот только переубедить настоятеля не смог бы и архистратиг Михаил. «Пришлецами мы были, рабами в земле Египетской, негоже надевать цепи на ближнего своего». А вот монастырским воспитанникам приходилось послушничать до кровавых мозолей, отрабатывая хлеб и кров.

…Снег уже стаял, глинистая земля обратилась в липкое месиво. Ветви деревьев набухли острыми почками – два-три солнечных теплых дня и брызнет розовым кружево миндаля, затем вспыхнет белая кипень вишен, неторопливо раскроются бутончики абрикосов, и, наконец, яблони оденутся в свадебные наряды. Пора окапывать, подсыпать навоза, смешанного с соломой, печной золы и толченой скорлупы от яиц, белить кору, чтобы солнце ее не сожгло и обвязывать стволы камышом, чтобы отвадить прожорливых зайцев.

Мальчишек вооружили лопатами, тяпками, тачками с навозом и отправили к дальним террасам, туда где яблоневый сад мешался с буковым лесом. На монастырской земле росли мощные деревья, а поодаль – дички, мелкие, кисло-вязкие, но удивительно ароматные. Повар Саркис добавлял их в варенье и узвары для братии. Обиходить следовало «свои» яблони.

Пока послушник Илия присматривал за ватагой, работа шла не то чтобы споро, но и без лишней ленцы. Тяжелые руки послушника одинаково ловко ворочали черенком лопаты, разбивали комья земли, отбрасывали прочь камни и раздавали затрещины нерадивым. Но зазвонил колокол, призывая братию на дневную службу, и мальчишки остались одни – их не принуждали соблюдать полный устав, справедливо полагая, что труд важнее.