Дарующий Жизнь

Глава 1.

В разгаре был один из тех летних вечеров конца августа, которые не утратили еще присущего лету очарования, но в чьей сумеречной холодности уже ощущалось приближение осени. Глеб, студент третьекурсник, сидел у окна в купе скорого поезда. Через несколько минут стальной трудяга должен был унести его в город К***, а там, он знал, его уже заждались товарищи, институт, учеба… Кончились каникулы, прощай, лето!

Сидя у окна, он с интересом наблюдал, как на перроне суетился, кричал, куда-то бежал разношерстный люд. Ему занятно было по виду людей угадывать, кто из них провожал, кто уезжал, а кто, наоборот, только что прибыл из неведомого далека. Занятие это развлекало его в некоторой степени, но, тем не менее, в душе властвовала грусть. Ему жаль было прошедшего лета, которое хоть и не выделялось ничем особенным из ряда предыдущих, но казалось и не хуже других. Еще пару минут, совсем немного, и поезд унесет его отсюда, а лето останется, дополнив собой страну воспоминаний. Но одной ногой оно все еще оставалось с ним, еще воздействовало на чувства прямо и непосредственно,  заслоняя от забот, что ждали его в К***. И, конечно же, грустно было еще и от того, что снова пришлось оставить дома одну старенькую мать, единственного на всем белом свете родного ему человека.

Мать Глеба не провожала – так у них было заведено, прощаться дома. На этом настоял сам Глеб, потому что не мог выносить вида плачущей матери. Ее слезы жгли ему душу и, глядя на них, он просто не в состоянии был уехать. Но и дома Глеб хитрил, вел себя так, будто ему только что, невзначай, пришла мысль пойти прогуляться, что он только выйдет пройтись на часок и скоро вернется обратно. Он вскакивал, хватал вещи, приготовленные заранее и оставленные в уголке у двери, наспех чмокал мать в щеку  и мчался на вокзал, зная, что она стоит у окна и машет ему в след рукой. Он никогда не оглядывался. Так было и в этот раз.

До отправления оставалось всего две минуты, а в купе кроме него находился еще лишь один пассажир. Это был молодой мужчина, достаточно странный, как показалось Глебу. Мужчина занял свое место раньше, и когда Глеб вошел в купе, он уже спал, привалившись спиной к стене и надвинув на глаза козырек белой полотняной кепки. Кепка казалась слишком маленькой и непонятно как держалась на его голове, из которой во все стороны торчали непокорные рыжие кудри. Бросились в глаза плотная, мощная фигура с короткой бычьей шеей и вдавленный в грудь солидный  квадрат подбородка. Тяжелые сильные его руки были спокойно сложены на груди. Никаких его вещей в купе заметно не было, быть может, он убрал их под полку, по одежде тоже нельзя было предположить ничего о роде его занятий, а дурацкая кепка просто сбивала с толку. Мужчина ни разу не пошевелился, ни вздохнул, ни охнул, порой казалось, что он неживой вовсе, вроде манекена, так, дополнение к интерьеру.  И вскоре Глеб привык к его присутствию, как привыкают к наличию в комнате шкафа, но изредка все же продолжал бросать на попутчика тревожные взгляды.

Наконец, где-то впереди тяжело и протяжно вздохнул тепловоз. Поезд дернулся раз, другой и словно в нерешительности стронулся с места.  Обретая уверенность в себе по мере движения, продираясь сквозь железную паутину выходящих стрелок, он начал набирать скорость. Колеса завели свой нехитрый мотивчик.

Впереди Глеба ждала ночь пути, и он уже было решил, что провести ее ему придется в обществе рыжего в кепке попутчика, как клацнула защелкой и откатилась в сторону дверь. Глеб отвлекся от стремительного бега пейзажа за окном и оглянулся. 

На пороге стояла девушка.

Одного взгляда Глебу было достаточно, чтобы увидеть, понять и почувствовать, как она хороша. И почему-то вдруг сразу тоскливо заныло его сердце. Отчего? Почему? Он не знал ответа.

– Здравствуйте! – сказала девушка. И, окинув взглядом купе, сообщила: – Кажется, здесь мое место.

– Пожалуйста, пожалуйста! – всколыхнулся Глеб. – Позвольте, я вам помогу.

Девушка улыбнулась в ответ, что означало, что она согласна принять его помощь.

Глеб вскочил, зная, что навсегда запомнит этот лучистый взгляд и этот бархатный голос. Торопливо и несколько неловко он выбрался из-за стола, взял большой кожаный чемодан  и, запрокинув голову, стал примеряться, выискивая для него место на третьей полке, но девушка его остановила.

– Нет, нет, – сказала она. – Положите его, пожалуйста, вниз, под полку.

Глеб с готовностью поднял крышку дивана и убрал туда чемодан. Кожаное тело кофра заняло все свободное пространство, отведенное для багажа.

– Как вы с ним управляетесь? – полюбопытствовал Глеб.

– С трудом, - вздохнув, ответила девушка. – Спасибо вам.

Ее слова, словно капли, сорвавшиеся со свода чудесной пещеры, раздробились на тысячи осколков и отозвались в душе Глеба звоном тысячи колокольчиков. Его лицо полыхнуло жаром, он смущенно хмыкнул, зачем-то потер руки и вернулся на свое место у окна.

Девушка поставила на полку в угол цветной пакет, доверху набитый грушами и какими-то свертками, и присела к окну. Положила руки с сомкнутыми пальцами на стол.

– Едем…  – сказала только для себя самой она.

Лицо девушки поразило Глеба своим печальным выражением и грустью, которой были полны ее глаза. Грусть, казалось, таилась в каждой черточке ее лица – в изгибе тонких бровей, в намеке опущенных уголков чуть полных губ, в резком контрасте между белизной кожи лица и угольным блеском обрамлявших его волос. Но печаль совсем не портила ее лица, а лишь добавляла ему какую-то странную трагическую прелесть. И, все-таки, печаль не была главным качеством ее облика. Глеб показалось, он сразу почувствовал,  что следом за девушкой в купе вошла тайна. Они были неразлучны, девушка и тайна, которая  укутывала ее своим дымчатым покрывалом, скрывая от чужих любопытствующих взглядов, вырастая стеной между ней и остальным внешним миром. Стена казалась непрочной, стеклянной, тайна манила кажущейся простотой отгадки, но ошибочное представление быстро опрокидывалось и рассеивалось, ибо первая же попытка преодолеть препятствия заканчивалась убедительной неудачей. Глебу почему-то казалось, что он-то, он имеет полное право эту тайну разгадывать. Более того, он считал это своим долгом. Почему? Кто уверил его в том, что он имеет право, что должен, просто обязан разгадать загадку этой, впервые встреченной им и совершенно незнакомой ему девушки? Для него это был не вопрос. Он просто знал, что вот с этого момента – он должен.

Глава 2.

Глеб лежал на спине.  Широко раскрыв глаза, он смотрел на близко нависавший потолок вагона, и не видел его. А виделись ему отблески урагана, только бывшего или будущего, он не знал.  И еще наплывали видения, которых он не понимал, но которые явно были порождениями того урагана. С мерным грохотом, земля под ним, раскручиваясь, уносилась в тартарары.  А, может, это как раз его увлекало туда с грохотом – он этого разобрать  не мог. Да, впрочем, разобраться и не пытался, понимая, что, что бы куда ни проваливалось – он ли, земля ли – конечный результат будет тем же.

Сон все не шел. Только что пережитое не утихало в нем и не допускало покоя. Одна за другой перед ним всплывали картины ушедшего вечера. Он тщательно тонкими пальцами души перебирал призрачную ткань воспоминаний, вновь и вновь переживая то, что открылось ему сегодня.  И эти упражнения с памятью дарили ему открытия. Ведь, казалось бы, он помнил каждый жест, каждое слово своей попутчицы, но, пропустив их через свое сердце еще раз, он опять находил для себя что-то новое. И это радовало его. Но не так, как могло бы. Потому что он искал способ, как помочь ей, и не находил.  Он, вообще-то, даже не понимал, в чем могла бы состоять его помощь, но все равно корил себя за нерасторопность. Но даже эти угрызения были ему внове и были ему сладки. Девушка, наверное, непреднамеренно и даже не сознавая того, затронула, заставила звучать скрытые, до того молчавшие струны его души, и он бы благодарен ей за это.

Глеб слишком рано лишился отца и поэтому почти не помнил его.  Когда он подрос, мать рассказала ему, что отец его погиб, спасая совершенно чужих детей на пожаре. По сути, он совершил подвиг, поэтому Глеб всегда гордился им и старался быть достойным него. Он не придумал, все так и было, и этот человек, каким он его помнил, с живыми, теплыми глазами стал для него советчиком, самым мудрым, и судьей – самым суровым.

Они жили вдвоем с матерью, жили, что называется, душа в душу , но когда пришло время мать скрепя сердце отпустила Глеба в К***, на учебу. С тех пор прошло уже два года, и вот лишь этим вечером Глеб впервые почувствовал, что в его жизни появился еще один дорогой ему человек.

Он на мгновение представил себе, что остался совершенно один на всем белом свете, и тоска, страх этого неотвратимого, как ему показалось, события железным кольцом сжали его сердце. Тугой комок возник в горле, и лишь с немалым трудом ему удалось перевести дух. С ошеломительной ясностью предстала перед ним мысль, что настанет такое время, быть может, уже скоро, когда матери не будет рядом, а он… А что он? Не слишком ли мало любил он ее до сих пор? И не предает ли он ее сейчас, когда в жизнь его вошла новая любовь?

– Прости меня, мама, – бормотал он, засыпая.

Пока Глеб спал, поезд, сквозь ночь и мрак, мчал его в будущее, в новую жизнь, которая непременно начнется завтра. Песню перемен пели колеса, твердя, как заклятие: завтра, завтра, завтра… Изредка, словно гости из будущего, в купе на полном ходу запрыгивали огоньки,  осматривали все углы, ища что-то свое, и, не найдя,  уносились дальше. Удивительным образом огоньки проникали  и в сон Глеба, но не беспокоили его, напротив, дарили ему ощущение счастья, которое уже есть, которое наступило.  Сквозь сон он ощущал ночь на земле, но и она не тревожила, лишь, улыбаясь, смотрела знакомыми черными глазами. Потом глаза приблизились и погасли, и Глеба унесло в странное место, где не было ничего, но было все.

Наутро Глеб проснулся поздно. Как оказалось, поезд уже подбирался  к К***, за окном проносились знакомые пригороды. Быстро одевшись и убрав постель, Глеб вышел в коридор. Попутчика в белой кепке нигде видно не было, должно быть, сошел с поезда ночью, пока все спали, а девушка стояла у раскрытого окна, за которым уже разворачивалась панорама большого города. Набегающий ветер оглаживал ее лицо, теребил и развевал волосы. По обыкновению робея, но наплевав на робость, Глеб встал с попутчицей рядом.

– Доброе утро, – сказал он. – Глупо как-то получается, мы с вами вчера проговорили весь вечер, но так и не познакомились. Меня Глебом зовут.

– Я Ирэна, – бросив на него быстрый, но приветливый взгляд, отозвалась она.

Ветер откинул прядь ее волос, открыв маленькое розовое ухо. Девушка, похоже, не спала всю ночь, во всяком случае, вид у нее был утомленный. Она провела по лицу рукой, словно стирая с него усталость. Не помогло, усталость осталась.

Поезд влетел под крышу вокзала, заскрежетал, завизжал тормозами и, протянув вдоль всего дебаркадера, остановился. Пассажиры, давно уже выстроившиеся с вещами в проходе, заторопились к выходу, подталкивая друг друга в спину. Почему-то люди всегда спешат покинуть вагон, даже на конечной станции, словно опасаясь, что поезд может унести их обратно. Как представлялось Глебу, эти их тревоги были напрасны. Подождав, когда толпа рассосется, он помог Ирине вынести чемодан на перрон. К его удивлению, девушку встречали, очевидно, подруги, совершенно одинаковые две хохотушки, плотные и розовощекие, и даже с косичками. Они налетели на нее, словно целая стая воробьев, защебетали, затормошили, зацеловали. Они неожиданно легко подхватили ее чемодан и  увлекли, совершенно, видимо, ошеломленную, за собой в направлении выхода в город. Ирэна в отдалении уже оглянулась и виновато, как ему показалось, улыбнулась, но и она не могла противостоять подругам, и вскоре они смешались с толпой. Глеб не успел и слова сказать. Мало сказать, что он был ошеломлен, он был просто обескуражен.

Глава 3.

Прошел месяц.

В К***, как, впрочем, и повсюду  властвовала осень. Расцвеченный ее красками, город погрустнел лицом, и легкая, воздушная его краса стала красой  строгой, торжественной. В прозрачности воздуха ощущалась призрачность бытия. И в то же время воздух был пропитан ароматом тления. Дыхание запредельности приближало и обуславливало невидимый, подспудный переворот к иной жизни, которой незаметно для себя уже начали жить деревья и птицы, люди и дома.

Природа вступала в стадию своей высшей мудрости и требовала поклонения. Но за поклонением всегда наступает забвение. И однажды, одним ничем не примечательным утром, от лиц деревьев отхлынула земная кровь, щеки их покрылись лихорадочным румянцем, а то и вовсе смертельной желтизной. Они ждали чуда, они еще надеялись, что жизнь продлится, но налетевший ветер с севера все опрокинул. Он был неистов и неумолим, он рвал на части  хрупкие листвяные капюшоны и, улюлюкая, уносил их прочь, мешая обрывки с другими обрывками, клочки – с клочками. И не понять было деревьям оцепеневшими умами, что чудо уже свершилось, уже произошло. Что наступила осень.

Ясные солнечные дни становились все реже, но когда они случались, небо уже не выглядело выгоревшим.  Осень вернула небу пронзительность и чистоту, синь его сделалась холодной, почти стальной.

Частые теперь дожди умыли город небесной влагой. Мокрый асфальт – грустное зеркало осени,  отражал, что видел: потоки машин и поредевшие ряды прохожих.

Город словно накинул на вечерний костюм дождевик.

Для Глеба этот месяц был наполнен напряженной учебой, потому и пролетел незаметно. Недаром же говорят, что третий институтский курс самый сложный. Лекции сменялись семинарами, семинары – лабораторными работами и коллоквиумами, а тут  еще подошло время готовить и курсовую работу. Вечера он проводил в библиотеке, и очень часто далеко за полночь окно его комнаты светилось во мраке.

Нельзя сказать, чтобы он отличался чрезмерной усидчивостью в учебе, просто в его понимании иначе было нельзя. Он был обычным парнем и обыкновенным студентом, впрочем, довольно толковым, чтобы без чрезмерных усилий учиться на повышенную стипендию.

Учеба учебой, но в этот месяц друзья перестали узнавать его. Обычно веселый и общительный, он отчего-то ходил все печальный, полюбил одиночество, подолгу задумывался над чем-то и не слышал, что ему говорят. О чем он думал – не знал никто. Но однажды кого-то осенило, кто-то шепнул: влюблен! И этому сразу поверили, потому что такой диагноз сразу объяснил все его вновь приобретенные странности. Тем более что с кем не бывает! Почему бы и нет? Ведь жизнь на то и дана, чтобы любить. Ну, а если любишь, как же без грусти?

«Точно влюблен? – спрашивал себя Глеб. И соглашался: – Влюблен!»

Он и не скрывал этого. Что здесь такого? Друзья, конечно, посмеивались, но дружеское подтрунивание не задевало его, он его просто не замечал. К нему приставали с расспросами, но он все отшучивался, а больше отмалчивался, и, ничего не добившись от него толком, его, в конце концов, оставили в покое. Все осталось по-прежнему, и все изменилось. Глеб пребывал наедине с собой и со всем тем новым, что возникло в нем в последнее время. Но он сторонился не людей, он бежал от воспоминаний. И возвращался к ним снова и снова. Страдал и скал спасения в том, что мучил себя все  сильней. В его душе было живо каждое мгновение прошлой летней встречи, каждый вздох. Ночи напролет он пытался заглянуть в ускользающие глаза той милой девушки и, проваливаясь под утро в забытье, шептал, как тогда на перроне: «Где искать тебя теперь, любовь моя?»

В то время ему часто снился сон, все один и тот же сон. Ему виделся перрон, заполненный людьми, и Ирэна там. Она идет по перрону сквозь толпу, которая расступается перед ней и смыкается сразу, лишь только она пройдет мимо. Он рвется к ней, он хочет ее догнать, но людское море сходится перед ним валом и застывает непреодолимой преградой. Он видит вокруг злые,  хохочущие и просто дикие лица с обезумевшими глазами. Он наугад, словно в вату, бьет в эти лица, тычет в них руками, отталкивая, и продирается, протискивается сквозь толпу следом за Ирэной. Он пытается докричаться до нее, но что-то словно закрывает ему рот, и жалкие звуки, издаваемые им, тонут в грохоте гогочущей толпы. В какой-то момент толпа вдруг раздается в стороны и рассасывается в пространстве с непостижимой быстротой, словно кто-то невидимый одним  широким движением стирает рисунок мелом на доске. И вот уже вокруг никого, и даже перрон исчез. Он остается совершенно один. Он выбегает на центр огромной и пустой площади. На ней никого, Ирэны тоже нигде не видно. Она исчезла, вокруг пустота. И в этот момент он начинает ощущать одиночество как физическую величину. Одиночество обрушивается на него бетонной плитой, давит, лишает дыхания.  И следом наступает мрак.

Этот кошмар приходил к нему из ночи в ночь, и с каждым разом все мучительней было переживать его вновь.

Он знал только ее имя – Ирэна. Имя, и больше ничего.  И все-таки надеялся, верил, что рано или поздно он встретит ее.

В то утро Глеб проснулся как обычно рано, хотя был выходной, и можно было бы задержаться в постели чуть дольше.  Кровать стояла у окна, и ему с нее хорошо был виден росший возле дома клен. Трепетно затихшее в рассветной дымке  утро обещало солнечный погожий день, но ночью случился легкий морозец, очевидно, один из первых, и от его колдовства клен неузнаваемо изменился. Листва его, еще вчера радовавшая и обманывавшая глаз своей зеленью, в одночасье сделалась красной.  Оттенки красного от листа к листу варьировали до бесконечности: от нежного, едва ощутимого розового, до темно бордового, почти коричневого. Они сводились во всевозможные сочетания и ни разу не повторялись. Сквозь этот огненный природный витраж в комнату пробрался первый солнечный луч. Он пролился на пол маленькой лужицей живой воды, и так все было ладно и соразмерно, что тело Глеба заныло от восторга и радости.