Дело Ливенской. Падение.

Пролог

Комната была погружена в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием углей в камине и мерным тиканьем маятниковых часов. Софья Ливенская стояла у комода, её пальцы медленно расстегивали крючки скромного, домашнего платья. Она не гасила лампу - хотела видеть всё в последний раз отчётливо.

Подойдя к секретеру, отомкнула потайной ящик ключом, что носила на шее. Там лежала толстая папка. Наверху - полис «Российского страхового общества» на крупную сумму. Акт о залоге имения. И свежее, ещё пахнущее чернилами письмо от родового нотариуса, подтверждающее, что госпожа Ливенская в полном здравии и рассудке увеличила страховую сумму, а единственной выгодоприобретательницей указана её дочь, Анна Сергеевна Ливенская. «Страховка не покрывает самоубийство» - гласил один из пунктов мелким шрифтом. Но покрывает «смерть в результате несчастного случая или внезапной болезни». Опиумная настойка, принятая в большой дозе, вызовет симптомы, сходные с сердечным ударом. Это был её последний, отчаянный расчёт. Денег хватит, чтобы покрыть долги по имению и оставить Аннушке приличное приданое. Честь семьи будет спасена, а дочь - не обречена на нищету.

Рядом с папкой стояли три аптечных флакончика лауданума. Она достала их и поставила рядом с телефонным аппаратом на столе. Затем глубоко вздохнула и взяла трубку.

- Барышня, - попросила она телефонистку, и голос её звучал удивительно ровно, - соедините меня с Санкт-Петербургом, номер 5-34.

Долгие щелчки, гудки… и, наконец, милый, живой голос, ради которого всё это затевалось:

- Алло?

- Аннушка, это мама. Здравствуй, родная моя.

- Мамочка! Какой приятный сюрприз! У тебя всё хорошо? Почему так поздно?

Сердце Софьи сжалось от любви и боли, но она не подала виду. Она даже смогла рассмеяться в трубку:

- Всё прекрасно, солнышко. Просто сидела, вспоминала, как ты в детстве любила качаться на качелях в саду, и так захотелось услышать твой голос. Помнишь? Дорогая, ты молчишь, я тебя не разбудила?

- Нет, что ты! Я как раз читала. Карл хотел вести меня в «Эрмитаж» ужинать, но погода ужасная, весь Петербург, наверное, замело. А у вас?

- У нас… тихо. Оттепель. Слякоть. Пасмурно. - Она посмотрела в тёмное окно. - Скучаю по нашему смоленскому солнцу.

- Я тоже, мама. Но знаешь, я так счастлива! - голос Анны зазвенел. - Завтра я наконец-то буду представлена родителям Карла. Представляешь?

- Представляю, голубка. Только будь собой, не робей. Ты моя умница.

- Он говорит, они обязательно меня полюбят. А я… я так боюсь сделать что-нибудь не так…

- Аннушка, - мягко, но твёрдо перебила её Софья, - слушай меня. У тебя доброе сердце, светлый ум. Ты - моя гордость. Они обязательно тебя полюбят. Запомни это раз и навсегда. И пусть никакие условности не заслонят от тебя счастья.

- Мама… - в голосе дочери послышалась лёгкая тревога. - Ты сегодня какая-то… особенная.

- Просто люблю тебя. Больше жизни. - Софья сжала трубку так, что костяшки пальцев побелели. - Надеюсь, Карл ценит то, что ему досталось такое сокровище?

- Ценит, мама. Он… он очень заботливый и серьёзный. Говорит, мы построим наше будущее сами.

- Это главное. Будьте счастливы. И никогда, слышишь, никогда не позволяй никому внушить тебе, что ты чего-то недостойна. У тебя всё будет, родная. Всё. - Она говорила о страховке, о приданом, о будущем, свободном от долгов, но Анна не могла этого знать.

- Мамочка, я приеду к тебе весной, обязательно. Мы поедем в имение, всё обустроим…

- Да, да, конечно, - поспешно согласилась Софья, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. - Аннушка, мне нужно идти. Просто хотела сказать… что ты - лучшая часть моей жизни. И всё, что я делаю, я делаю для тебя. Для твоего будущего. Помни это.

- Я помню, мама. Я тебя люблю.

- И я тебя. Бесконечно. Спи спокойно, дочка.

Она положила трубку, не в силах вымолвить больше ни слова. В комнате снова воцарилась тишина, теперь оглушительная.

Софья подошла к столу, взяла первый флакон. Жидкость внутри была тёмно-коричневой, густой. Она отпила. Приторный вкус заполнил рот. Она не стала запивать. Открыла второй, выпила. Тело начало отвечать странной тяжестью, лёгким головокружением. Третий флакон. «Это для тебя, Аннушка. Чтобы у тебя всё было. Чтобы ты никогда не познала унижения и страха». Торопливо бросила флаконы в камин - их не должны были найти. Бумажные этикетки ярко вспыхнули.

Она легла на кровать, укрывшись большой вязаной шалью. Взгляд упал на портрет дочери на комоде. Лицо начало неметь, по телу разливалась густая, ватная теплота. Звуки отдалились. Страх ушёл, оставив лишь странное, всепрощающее спокойствие. Последней её мыслью, образом, словно далёким эхом, было смеющееся лицо дочери и цветущий сад.