Демон, укравший одиночество

Не смотри вверх

Никогда в жизни мне не доводилось наблюдать подобное зрелище. Представьте себе: обычный, казалось бы, вечер, а вместо привычного заката, мир вокруг словно охвачен гигантским, неистовым пламенем. Это не был просто яркий закат, нет. Это было нечто совершенно иное, глубоко поражающее воображение. Цвета были настолько насыщенными, такими живыми, что казалось, будто кто-то разлил жидкий огонь по всему небосводу. Оттенки переливались от глубокого багрового, почти кровавого, до оранжевого, напоминающего раскалённую лаву, и даже до почти неонового розового, словно отражение невиданных драгоценных камней. Каждый новый миг приносил перемены, создавая постоянно меняющиеся картины, заставляющие душу замирать от чего-то величественного. Ощущение было такое, будто само небо вдруг приняло решение показать всему миру свою подлинную, необузданную мощь, выплеснув на нас всю палитру чувств. И я, стоя на земле, абсолютно беспомощная и поражённая, не могла оторвать взгляд.

Это было не просто наблюдение за редким природным явлением, это было столкновение с чем-то невероятным, что перевернуло моё привычное понимание красоты. Казалось, будто сама атмосфера дышала, наполняясь этим огненным сиянием, и каждый вдох, каждый выдох неба был виден в этом танце пламенных облаков. Были моменты, когда эти облака собирались в причудливые формы, напоминающие мифических существ, плывущих по бескрайнему космическому океану, а потом распадались, оставляя за собой шлейфы мерцающей пыли. Честно говоря, я тогда подумала, что этот момент запомнится мне надолго, возможно, даже на всю оставшуюся жизнь. Это переживание было настолько сильным, что я до сих пор, вспоминая его, чувствую лёгкое покалывание в кончиках пальцев и невольный трепет в груди. Невероятный опыт, который я бы хотела пережить снова, но понимаю, что такое бывает лишь раз. Это было нечто большее, чем просто визуал. Это было чувство единства с огромным, необъятным пространством, частью которого ты являешься. И это было ни с чем не сравнимо, это чистое волшебство. Папа всегда любил объяснять мне мир вокруг, его взгляд на многие вещи был необычным, и я это очень ценила. Помню, как однажды он сказал, что у неба, на самом деле, нет никакого цвета. Я тогда смотрела на ярко-голубое, без единого облачка, небо, и мне это казалось такой несуразицей. Ведь оно всегда было голубым, а иногда серым, розовым на закате. Как это нет цвета? Он, конечно, видел моё изумление, ведь в моих детских глазах это было чистое волшебство.

Папа терпеливо объяснил, что мы видим небо голубым только потому, что так преломляется свет, когда проходит сквозь атмосферу. То есть, это просто воздух, а все эти прекрасные оттенки — это игра света дня, его отблески. Мне тогда это было сложно понять, но его объяснение звучало настолько уверенно, что я не могла ему не верить. Он говорил, что воздух сам по себе бесцветен, это просто смесь газов, и если бы мы улетели от Земли подальше, то увидели бы, что космос на самом деле чёрный. Это был такой пример того, как наш взгляд может быть обманчив, как мы воспринимаем вещи совсем не такими, какие они есть на самом деле.

Эта мысль казалась мне такой философской, такой глубокой, что я часто возвращалась к ней. Она заставляла меня задуматься о многих других вещах. Например, когда я видела на горизонте багровый закат, я уже не просто любовалась его красотой, а вспоминала папины слова о том, что это тоже свет, только уже уходящего дня, который окрашивает воздух в драматичные тона. Он призывал меня не просто смотреть, но и видеть, не просто слушать, но и слышать.

Папа всегда учил меня не принимать все на веру, а задавать вопросы, интересоваться, искать истину. Он говорил, что мир полон таких вот "обманов", когда мы видим одно, а на самом деле это совсем другое. И важно уметь докопаться до сути, посмотреть за завесу привычного. Это был его способ научить меня критическому мышлению, показать, что красота может быть не только в очевидном, но и в том, что скрыто за кажущейся простотой. И этот урок оказался одним из самых ценных в моей жизни. Случилось это шестого сентября. Я часто проезжал мимо старых зданий, парков, и речки, не замечая их красоты.

Но в ту ночь, с шестого на седьмое сентября, небо было оранжевым. Я запомнил это очень хорошо. Это был не просто закат, который можно увидеть в любой другой вечер. Воздух был необычно плотным, почти горячим, и это ощущение не покидало меня. Казалось, будто весь город погрузился в теплую, неземную дымку. Оттенок оранжевого был настолько глубоким, что напоминал расплавленное золото, растекающееся по небосводу.

Я не могла отделаться от ощущения, что являюсь невидимым свидетелем чего-то невероятно важного. Это было волнующе и немного пугающе одновременно. Деревья, дома и даже облака на горизонте приобрели необычные контуры, словно их обвели мягким светом. Обычно столь яркие краски появляются только на полотнах художников, но здесь природа превзошла любое произведение искусства. Это зрелище пробудило во мне то, что давно спало, — чистое изумление. Я подумала, как часто мы, занятые повседневными делами, забываем поднять глаза и увидеть эти простые, но грандиозные вещи.

Прохожие, спешащие куда-то по своим делам, замедляли шаг, некоторые доставали телефоны, чтобы сфотографировать. Но ни одна фотография не могла передать той живой энергии, что витала в воздухе.

Я осталась там какое-то время, просто наблюдая, как оранжевый цвет медленно переходит в глубокий багряный, а затем в темные оттенки синего, предвещая приход ночи. Когда последние лучи оранжевого света исчезли за горизонтом, я почувствовал легкую грусть, но и приятное послевкусие от пережитого. Этот простой вечер стал небольшим напоминанием о том, что нужно иногда останавливаться и по-настоящему видеть мир вокруг. И красным, как спелая вишня, был дом, затерявшийся среди густого леса. Он выглядел так, будто сам по себе, без посторонней помощи, вырос из земли, словно гриб. Местные жители, конечно же, рассказывали о нём разные истории. Дети шептались о привидениях, а взрослые о неком проклятии, которое якобы преследовало каждого нового владельца. Однажды, впрочем, эти слухи стали слишком громкими, чтобы их можно было игнорировать.

Замок в облаках

Я просыпаюсь и смотрю на часы, не понимая, сколько времени прошло.

В комнате свет приглушённый, и всё вокруг выглядит так, будто время замедлилось. В такие моменты сложно сразу осознать, день это или ночь. Иногда я лежу в кровати, пытаясь вспомнить, что происходило вчера, и почему наступил именно этот момент.

Здесь вообще нет часов.

Это сразу бросается в глаза. Мы привыкли постоянно смотреть на время — сколько прошло, сколько осталось, когда придёт кто-то или что-то случится. Но в этом месте время будто остановилось. Стены пусты, и ни одной стрелки, ни одних цифр на них. Кажется, что оно здесь просто не нужно, его никто не отслеживает.

Шнайдер часто говорил, что время внутри старого замка течёт по своим законам, совсем не так, как в обычном мире. Он утверждал, что здесь часы замедляют свой ход, и поэтому не стоит беспокоиться о том, сколько дней или часов прошло.

Он сказал мне однажды: «Ты теперь вне времени».

Тогда я даже не сразу поняла, что это значит и стоит ли это воспринимать как что-то хорошее или плохое. Мне казалось, что слова эти будто вынуты из какого-то другого мира, из книги или фильма.

Время всегда было для меня чем-то постоянным и привычным. По нему я ориентировалась в жизни: когда просыпаться, когда ждать папу с работы, когда мама придёт забирать меня из школы. А теперь, когда он сказал эти слова, в голове всё перемешалось.

Вне времени — значит ли это, что я больше не должна ждать?

Окно в моей комнате выходит на облака.

Каждый раз, когда я подхожу к нему, меня завораживает вид. Я вижу, как мягкие белые громады медленно движутся по небу, словно огромные подушки, расстеленные на бескрайнем синем полотне.

Они белые и густые, словно те взбитые сливки, которые мама иногда готовила по воскресеньям.

Когда долго смотришь в такую глубину, появляется ощущение, будто можно просто исчезнуть внутри и провалиться в сон. Я часто так делаю. Смотрю и проваливаюсь. Потому что если не проваливаться — придётся думать о том, где я и почему.

Завтрак приносят в комнату.

Каждое утро, когда я просыпаюсь, на маленьком столике у окна уже стоит тарелка. Иногда кажется, что еда появляется сама по себе, будто по волшебству, и я до конца не понимаю, как это происходит.

Я захожу в маленькую гостиную рядом со спальней — и на столе уже стоит тарелка. Каша с ягодами. Тёплый хлеб. Молоко.

Каша получается нежной, с приятным сладким вкусом и ароматом, который напоминает о лете и солнечных днях. Тёплый хлеб пахнет мукой и дрожжами, его корочка слегка хрустит, а внутри мягкая мякоть.

Молоко — в высоком стакане, белое, холодное.

Всё, что я люблю.

Шнайдер не завтракает со мной.

Утром, когда всё вокруг затихает, он всегда выбирает быть в другом месте. Я привыкла замечать его отсутствие. Смотрю на пустой угол стола, где мог бы сидеть он, но его там нет.

Может, у него свои причины. Может, он привык к одиночеству по утрам. Когда мы только встретились, он всегда держался особняком, не вплетался в обычные ритуалы, которые для других кажутся естественными.

Иногда я думаю пригласить его присоединиться ко мне. Но боюсь, что он откажется. Боюсь, что для него это значит сохранять дистанцию, оставаться отдельным.

Я помню первый день так ясно, будто это было вчера.

Он пришёл в тот подвал, где я сидела уже давно. Там было холодно и сыро. Я сидела на старом деревянном стуле, который скрипел при каждом движении, и свет лампочки над головой мерцал, бросая тени на стены.

Сколько я там просидела?

Я просто перестала считать. Месяц? Два? В какой-то момент это перестало иметь значение. Раньше я пыталась фиксировать каждую деталь, каждый день, но счёт только рос, и чем больше цифр становилось в памяти, тем тяжелее становилось дышать.

Месяц? Два? Я не знаю.

Там не было окон. Только холодные, голые стены окружали меня со всех сторон. Воздух был влажным и тяжёлым от сырости. Иногда, когда мне везло, кто-то из тех, кто меня держал, просовывал через узкую щель кусок еды.

Эта маленькая щель была единственным каналом связи с внешним миром.

Он открыл дверь, и свет ударил в глаза так сильно, что я зажмурилась.

Он просто стоял на пороге, не двигаясь.

— Имя, — сказал он.

— Агнесс Остин.

— Шнайдер. Теперь ты моя.

Он не взял меня за руку. Не схватил. Просто повернулся и пошёл, и я пошла за ним, потому что если бы я осталась, я бы умерла. Там, в темноте. Одна.

По дороге к выходу мы проходили мимо других дверей. Разных цветов и размеров, некоторые старинные и потёртые, другие новые и аккуратно покрашенные. За одной из них я вдруг услышала стон.

Тихий, почти не слышный.

Но я узнала бы этот голос из тысячи.

— Мама, — сказала я и рванула к двери.

Шнайдер остановил меня. Не прикоснулся — просто встал на пути. Он не толкал, не говорил ни слова, просто стоял, словно часть стены.

— Она не выживет, — сказал он. — С ней уже всё.

— Пустите меня к ней!

— Зачем? Чтобы ты увидела, как она умирает? Чтобы запомнила это на всю жизнь?

Я замерла.

Он смотрел на меня сверху вниз. Лицо спокойное, глаза тёмные, как вода в глубоком колодце.

— Ты хочешь запомнить её живой, — сказал он. — Или мёртвой?

Я не ответила. Я не могла.

Он кивнул, будто я сказала что-то вслух, и пошёл дальше.

Я пошла за ним.

Мамин стон звучал в спину, пока мы не поднялись по лестнице и дверь не захлопнулась.

Я не знаю, умерла ли она на самом деле.

Шнайдер сказал, что да. Через три дня. Он сказал, что её похоронили. Где — не сказал.

Я пыталась вспомнить её лицо, когда уходила, но я смотрела только в спину Шнайдера. Я боялась обернуться. Я думала: если не обернусь, значит, я ещё вернусь. Значит, это не навсегда.

Глупая.

В замке тихо.

Очень тихо.

Иногда я специально громко топаю по коридорам, чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме собственного дыхания. Эхо возвращается, но оно какое-то мёртвое, безжизненное.

Сделка

Воздух сломался.
Это не гром, не взрыв, не треск. Как будто кто-то вынул из неё все звуки, которые были раньше, и вставил новые. Более плотные. Более тяжёлые.
Я сидела на полу библиотеки с порезанным пальцем и смотрела, как из ничего собирается что-то.
Сначала это была просто тень. Но тень не может быть такой чёрной — чернее ночи, чернее облаков без луны, чернее того подвала, где умерла мама. Тень росла, уплотнялась, обретала края.
Потом появились очертания.
Плечи. Руки. Лицо.
Он стоял передо мной — высокий, очень высокий, в чёрном, струящемся, живом. Не таком, как у Шнайдера — не металл и кожа, а что-то, что двигалось само по себе, будто дышало. Волосы белые, длинные, падали на плечи. Глаза — розовые. Без белков, без зрачков.
Он смотрел на книгу у меня в руках. Потом на мой порезанный палец. Потом на меня.
И у него было такое лицо...
Как будто его разбудили посреди ночи и попросили продать билет на поезд, который давно ушёл. Растерянность. Лёгкое раздражение. И что-то ещё — может быть, удивление? Но он прятал это глубоко, за этой гладью глаз.
— Ребёнок, — сказал он.
Я молчала. Я не могла говорить. Я смотрела на него и думала: вот он. Демон. Настоящий. Из книги. Он пришёл.
Он сделал шаг назад. Повернулся, чтобы уйти.
И тогда я закричала.
Не словами — просто звук, вырвавшийся из самой глубины, из той пустоты, которая росла во мне все эти месяцы. Я вцепилась в его руку обеими руками — холодную, неживую, но твёрдую — и закричала, зарыдала, завыла, не помня себя.
— НЕТ! НЕ УХОДИ! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА!
Он замер.
Я чувствовала, как его рука напряглась под моими пальцами. Он не вырывался. Не отталкивал. Просто стоял и слушал, как я рыдаю, уткнувшись лицом в его локоть, размазывая слёзы и кровь по чёрной ткани.
Я не знаю, сколько это длилось. Может, минуту. Может, час. Время здесь, в замке, и так было ненастоящим, а сейчас оно вообще перестало существовать.
Когда я затихла, он медленно повернулся.
Опустился на корточки — так, чтобы его глаза были на уровне моих.
И я увидела.
Он смотрел на меня не как на еду, не как на игрушку, не как на душу, которую можно забрать. Он смотрел на меня так, как будто видел. Впервые за долгое время кто-то действительно смотрел на меня, а не сквозь.
— Ты не боишься меня, — сказал он. Это не было вопросом.
Я покачала головой.
— Я уже ничего не боюсь.
Он молчал долго. Очень долго. Потом спросил тихо, почти неслышно:
— Что с тобой сделали?
И я рассказала.
Не всё. Я не могла рассказать всё — это заняло бы слишком много времени, а у него, наверное, были дела, демонические, важные. Но я рассказала про папу, который обещал вернуться. Про маму, которая умерла в подвале, пока я держала её за руку и ждала, что она проснётся. Про Шнайдера, который забрал меня как трофей, как игрушку, но никогда не трогал — и от этого было ещё страшнее, потому что я не понимала, зачем я здесь.
— Я одна, — сказала я. — Внутри пусто. Там, где должна быть я, — пусто. Я не знаю, как это заполнить. Я не знаю, как жить с этим.
Он слушал. Не перебивал. Не говорил, что всё будет хорошо — потому что это было бы ложью, а демоны, наверное, не лгут. Они просто забирают.
— Чего ты хочешь? — спросил он.
Я подумала.
— Чтобы кто-то был рядом. Чтобы не оставлял меня одну. Чтобы заполнил эту пустоту.
— Я могу забрать твою душу, — сказал он. — Это плата.
— Забирай.
Он моргнул. Первое живое движение за весь разговор.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Нет. Но мне всё равно.
— Твоя душа будет принадлежать мне. Навсегда.
— Хорошо.
— Ты не сможешь уйти. Даже если захочешь.
— Я и так не могу уйти. Шнайдер не выпускает.
— Я не Шнайдер.
— Я знаю.
Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом достал откуда-то из воздуха свиток — чёрный, с красными буквами, которые светились в темноте.
— Кровь, — сказал он.
Я протянула порезанный палец. Он взял мою руку — очень осторожно прижал к свитку.
Буквы вспыхнули. Стали ярче. Потом погасли.
— Готово, — сказал он.
Я посмотрела на свою руку. Ничего не изменилось. Я чувствовала то же самое. Ту же пустоту.
— Ты не заполнил, — сказала я.
— Я ещё не начал, — ответил он.
И улыбнулся.
Впервые.
Это была странная улыбка — не злая, не добрая, просто... настоящая. Как будто он давно не улыбался и забыл, как это делается, но сейчас вспомнил.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Люцифер.
— Красиво. Тебе идёт.


Он поднялся с корточек и посмотрел на дверь.
— Шнайдер, — сказал он. Не спросил. Произнёс имя, как будто пробовал на вкус.
— Он не делал мне больно, — быстро сказала я. — Он...
— Я знаю, что он делал, — перебил Люцифер. — И чего не делал. Это не имеет значения.
— Что ты хочешь сделать?
— Исполнить сделку.
Он вышел в коридор, и я побежала за ним. Не потому что хотела смотреть — просто оставаться одной в библиотеке было страшнее, чем идти с ним.
Шнайдер стоял в главном зале. Увидел нас — и замер.
Он смотрел на Люцифера. Потом на меня. Потом снова на Люцифера. Лицо у него было спокойное, как всегда, но я заметила, как дрогнули пальцы на рукояти меча.
— Ты, — сказал Шнайдер.
— Я, — ответил Люцифер.
— Что ты здесь делаешь?
— Забираю то, что принадлежит мне.
Шнайдер перевёл взгляд на меня. Впервые за всё время я увидела в его глазах что-то похожее на... сожаление? Или страх? Я не поняла.
— Она ребёнок, — тихо сказал Шнайдер.
— Я знаю.
— Она не понимает, что делает.
— Понимает. Лучше, чем ты думаешь.
Шнайдер сделал шаг вперёд. Люцифер не двинулся с места.
— Отдай её, — сказал Шнайдер.
— Она не твоя.
— Она моя по праву войны.
— А теперь она моя по праву сделки.
Шнайдер выхватил меч.
Я зажмурилась.
Услышала свист. Удар. Что-то тяжёлое упало на пол.
Открыла глаза.
Шнайдер лежал на спине, глядя в потолок пустыми глазами. На груди — чёрная дыра, из которой не текла кровь. Просто дыра. Пустота.
Люцифер стоял над ним и смотрел вниз.
— Он не мучился, — сказал он. — Это единственное, что я мог для него сделать.
Я смотрела на Шнайдера. На человека, который забрал меня из подвала, привёл в этот замок, кормил, не трогал, смотрел на облака и говорил, что я теперь вне времени. Он был плохим? Хорошим? Я не знала. Я вообще перестала понимать, что такое хорошо и плохо.
— Пойдём, — сказал Люцифер.
— Куда?
— Там ещё есть те, кто держал тебя в подвале.


Мы шли по замку, и за нами оставалась тишина.
Люцифер не убивал — он просто убирал. Один взмах руки — и человек падал. Без криков, без крови, без борьбы. Просто переставал быть.
Я смотрела и не чувствовала ничего.
Ни радости. Ни страха. Ни жалости.
Пустота внутри была такой большой, что в ней помещалось всё — и смерть, и жизнь, и этот замок, и облака за окном, и мама, и папа, и Шнайдер, и демон, который шёл впереди меня, расчищая путь.
Последним был тот, кто просовывал еду в щель.
Он стоял на коленях и плакал. Просил пощады. Говорил, что он просто выполнял приказы, что у него семья, дети, что он не виноват.
Люцифер посмотрел на меня.
— Решай, — сказал он.
Я смотрела на этого человека. Вспоминала, как его руки просовывали хлеб в щель. Как он иногда стучал — может, предупреждал? Может, жалел? Я не знала. Я ничего не знала.
— Оставь, — сказала я.
Люцифер кивнул. Опустил руку.
Человек упал лицом в пол и зарыдал ещё громче.
— Пойдём, — сказал Люцифер. — Здесь больше никого нет.


Мы вышли из замка.
Впервые за много месяцев я была снаружи. Облака клубились под ногами — мы стояли на чём-то твёрдом, но вокруг была только белая пустота.
— Ты замёрзла, — сказал Люцифер.
Я не чувствовала холода. Но он уже снимал свой плащ — чёрный, тяжёлый, пахнущий чем-то незнакомым, пряным, далёким.
— Не надо, — сказала я.
Он накинул плащ мне на плечи. Тёплый. Очень тёплый.
— Твоя душа теперь моя, — сказал он. — Я должен заботиться о том, что принадлежит мне.
— Это тоже часть сделки?
— Нет. Это я сам.
Я посмотрела на него снизу вверх. Он был очень высокий. И очень чёрный. И очень... не одинокий? Нет. Он тоже был одинок. Я видела это в его глазах, когда он смотрел на Шнайдера. В его глазах была та же пустота, что и у меня.
— Ты тоже один, — сказала я.
Он не ответил.
— Теперь мы оба одни, — сказала я. — Вместе.
Он улыбнулся. Опять той странной улыбкой, которой не улыбался сто лет.
— Вместе, — повторил он.
И взял меня на руки.


Я прижалась к его груди. Она была холодная, но плащ грел, и руки, которые держали меня, были твёрдыми, надёжными, как стены замка, только не холодными — живыми. Ну, почти живыми.
— Закрой глаза, — сказал он.
Я закрыла.
Вокруг зашумел ветер. Потом стало тихо. Потом появились запахи — незнакомые, странные, сладковатые, как дым или старая смола.
— Можно открыть, — сказал он.
Я открыла.
Мы были в другом замке.
Этот замок был чёрным. Чёрные стены, чёрный пол, чёрный потолок, чёрные окна, за которыми не было облаков — только красное небо, багровое, как закат, только глубже, страшнее, красивее.
— Где мы? — спросила я.
— Дома, — ответил Люцифер.
Он поставил меня на пол. Я стояла и смотрела по сторонам. Вокруг не было никого. Только мы двое. И тишина. Но другая тишина — не мёртвая, как в замке Шнайдера, а живая, дышащая, ждущая.
— Тебе здесь нравится? — спросил он.
Я подумала.
— Я не знаю. Я ничего не знаю. Я только знаю, что ты здесь.
— Я всегда буду здесь.
— Обещаешь?
— Я демон. Я не даю обещаний. Я заключаю сделки.
— Тогда заключи сделку. Что ты всегда будешь здесь.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
— Хорошо. Я всегда буду здесь.
— Это сделка?
— Это больше, чем сделка.
Я не поняла, что это значит. Но внутри, на самом дне пустоты, что-то шевельнулось. Маленькое, тёплое, похожее на надежду.
— Ты устала, — сказал Люцифер. — Тебе нужно спать.
— Я не хочу спать. Я боюсь, что ты исчезнешь.
— Я не исчезну.
— Обещаешь?
Он вздохнул.
— Обещаю.
Он взял меня на руки снова и понёс куда-то по длинным чёрным коридорам. Я смотрела на его лицо — острое, бледное, красивое, с глазами без дна — и чувствовала, как пустота внутри понемногу заполняется. Не полностью. Но хотя бы перестаёт расти.
Мы вошли в комнату.
Там была кровать. Большая, чёрная, с балдахином, похожим на ночное небо. Люцифер опустил меня на неё, укрыл каким-то одеялом — мягким, пушистым, тёплым.
— Спи, — сказал он.
— Ты будешь здесь?
— Я буду рядом.
— Где рядом?
— Там, где ты меня позовёшь.
Я подумала.
— Люцифер?
— Да?
— Спасибо.
Он улыбнулся. В третий раз.
— Спи, маленькая.
Я закрыла глаза.
И впервые за долгое время — за очень долгое время — я уснула не от усталости, не от того, что больше не могла бодрствовать, а просто потому что захотела спать. Потому что рядом был кто-то. Потому что пустота внутри чуть-чуть заполнилась.
Потому что я больше не была одна.


Мне снился сон.
В этом сне мы с мамой шли по улице, солнце светило, небо было голубое, обычное, и она держала меня за руку, и её пальцы были тёплые.
— Не смотри вверх, — сказала она.
Я не смотрела. Я смотрела на неё.
— Мам, — сказала я, — я познакомилась с одним демоном.
— Правда? — улыбнулась она. — И какой он?
— Он чёрный. И у него глаза без дна. И он сказал, что всегда будет рядом.
— Это хорошо, — сказала мама. — Когда кто-то всегда рядом — это хорошо.
— Даже если это демон?
— Даже если это демон, — сказала мама. — Главное, чтобы ты не была одна.
Я кивнула.
Мы шли дальше, солнце светило, и я знала, что когда проснусь, он будет рядом.
И это было странное, тёплое, почти забытое чувство.
Оно называлось «спокойствие».

Мядовый мясяц в пустоте

Я просыпаюсь, и первое, что я чувствую — это запах.

Блинчики. Опять.

Я улыбаюсь в подушку. Чёрную, шёлковую, с вышитыми золотыми нитями звёздами. Вчера их не было. Сегодня — есть.

В башне Люцифера вещи появляются сами. Не магия — он говорит, это демония, — но для меня разницы нет. Я просто просыпаюсь и нахожу то, чего вчера не было.

Например, в углу комнаты теперь стоит книжный шкаф.

Я сажусь на кровати и протираю глаза. Шкаф высокий, до самого потолка, и весь забит книгами. Корешки разноцветные — красные, синие, зелёные, золотые. Я сползаю с кровати и подхожу ближе.

«Хроники Нарнии».
«Маленький принц».
«Алиса в Стране чудес».
«Винни-Пух».

Я провожу пальцем по корешкам. Книги, которые мама читала мне вслух, когда я была совсем маленькой. Книги, которые я хотела прочитать сама, когда вырасту. Книги, о которых я даже не говорила Люциферу. Он просто... знает?

— Тебе нравится?

Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях — сегодня снова в человеческом обличии. Белые волосы рассыпаны по плечам, розовые глаза мягко светятся в полумраке. На нём простая чёрная рубашка и штаны — как у обычного человека, если не присматриваться.

— Откуда ты знаешь, какие книги я люблю? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами — совсем по-человечески.

— Твоя душа теперь моя. Я чувствую, чего ты хочешь.

— И поэтому ты принёс их?

— Поэтому.

Я смотрю на шкаф. Потом на него. Потом снова на шкаф.

— Спасибо.

Он улыбается — мягко, почти нежно.

— Завтрак ждёт. Идём.

На кухне всё как вчера. Блинчики, мёд, варенье. Но сегодня на столе стоит ещё и вазочка со свежими ягодами. Клубника. Моя любимая.

Я забираюсь на стул с подушками — их теперь четыре, я подросла? Или просто подложили ещё одну? — и смотрю на Люцифера.

— Ты будешь есть со мной?

— Если ты хочешь.

— Хочу.

Он садится напротив. Складывает руки на столе и смотрит, как я ем. Не пристально, не страшно — просто смотрит. Как будто это доставляет ему удовольствие.

— Почему ты на меня смотришь? — спрашиваю я с набитым ртом.

— Потому что ты красиво ешь.

Я фыркаю. Никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил.

— Ты смешной.

— Демоны не бывают смешными.

— А ты бываешь.

Он улыбается опять. У него это легко получается. Гораздо легче, чем в первую ночь, когда он только появился. Тогда улыбка давалась ему с трудом, как будто он забыл, как это делается. Теперь — привыкает.

Я доедаю блинчики, вылизывая ложку.

После завтрака мы идём гулять по башне.

Она бесконечная. Честно. Я пыталась дойти до конца одного коридора — шла, шла, шла, а он всё не кончался. Пришлось звать Люцифера, и он щёлкнул пальцами — я оказалась в другом месте.

— В башне нельзя заблудиться, — объяснил он. — Она всегда приведёт тебя туда, куда нужно.

— А если я захочу потеряться?

— Зачем?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Иногда хочется побыть одной.

Он останавливается. Смотрит на меня сверху вниз своими розовыми глазами.

— Ты хочешь побыть одна?

— Нет. Не сейчас. Но вдруг захочу?

— Тогда скажи башне. Она тебя спрячет.

— Башня умеет прятать?

— Башня умеет всё, что нужно тебе.

Я оглядываюсь по сторонам. Чёрные стены, красное небо за окнами, бесконечные коридоры. Это место странное. Огромное. Немножко страшное.

— Пойдём, — говорит Люцифер. — Я покажу тебе кое-что важное.

Мы поднимаемся по лестнице. Долго. Очень долго. Я уже начинаю задыхаться, но не жалуюсь — жаловаться при нём почему-то не хочется. Он всё видит сам.

— Остановись, — говорит он.

Я останавливаюсь. Он подходит, берёт меня на руки и продолжает подниматься. Я прижимаюсь к его груди — она холодная, но мне тепло. В его руках всегда тепло.

— Ты лёгкая, — говорит он. — Слишком лёгкая.

— Я мало ела в том подвале.

— Теперь будешь много.

— Обещаешь?

— Я демон. Я не даю обещаний.

— Тогда сделай так, чтобы я ела много.

— Уже сделал.

Мы поднимаемся на самый верх. Выходим на балкон — маленький, круглый, со всех сторон открытый красному небу.

— Смотри, — говорит Люцифер и ставит меня на пол.

Я смотрю вниз.

Там, далеко-далеко, под слоями облаков, под красным небом, под всем этим адским миром — я вижу её. Землю.

Маленькую, серую, с огоньками городов, которые горят не магическим светом, а обычным, электрическим.

— Там твой мир, — говорит Люцифер.

— Он такой маленький.

— Он далеко. Очень далеко.

— Я могу вернуться?

— Можешь.

Я смотрю на него. Жду продолжения.

— Но зачем? — спрашивает он. — Там война. Там бомбы. Там люди, которые держали тебя в подвале. Там тот, кто убил твоего отца. Там те, кто не спасли твою маму.

Я молчу.

— Там твой дом, — продолжает он, — но дом ли это? Тебя там ждут? Тебя там искали?

Я вспоминаю. Никто не искал. Никто не пришёл. Только Шнайдер — и то забрал как трофей.

— Нет, — шепчу я.

— Здесь, — он кладёт руку мне на плечо, — здесь ты в безопасности. Здесь я. Здесь никто не тронет тебя. Здесь ты будешь есть блинчики, читать книги, спать под звёздами.

— А там?

— Там небо всё ещё горит. Там люди убивают друг друга. Там никто не вспомнит о тебе.

Я смотрю на Землю. Маленькая, серая, далёкая.

— Значит, весь мир — враг? — спрашиваю я.

— Весь мир, — кивает Люцифер. — Кроме меня.

Я поднимаю на него глаза. Розовые, тёплые, почти человеческие.

— Ты мой друг?

— Я больше чем друг.

— А кто?

Он задумывается. Подбирает слово.

— Я тот, кто пришёл, когда ты позвала.

Этого достаточно.

Мы спускаемся с балкона. Я снова у него на руках — он сказал, что я устала, хотя я не устала, но спорить не хочется. Приятно, когда тебя носят.

— Люцифер?

— М?

— А ты будешь меня учить?

— Чему?

— Всему. Твоему миру. Твоей магии. Твоей демонии.

Белые волосы, красное небо

Я проснулась и долго не могла понять, где я.

Потолок был чёрный. Высокий, очень высокий, теряющийся где-то в темноте. На нём не было трещины, похожей на молнию. Вместо неё — звёзды. Маленькие, золотые, нарисованные или настоящие? Я не поняла. Они мерцали, как живые.

Я села на кровати.

Вчера... Было вчера? Или сегодня? Или вообще не было?

Я помнила: библиотека, книга, кровь, демон. Шнайдер на полу с пустыми глазами. Чёрный замок. Люцифер, который нёс меня на руках.

Я посмотрела на свои руки. Те же. Палец зажил. Никаких следов.

— Ты проснулась.

Голос пришёл ниоткуда и ото всюду. Тихий, спокойный, как шёпот ветра.

— Люцифер? — спросила я в пустоту.

— Я здесь. Иди за мной.

Я не знала, куда идти. Но ноги сами встали с кровати, сами пошли к двери — чёрной, высокой, с ручкой в виде змеи, кусающей свой хвост.

Дверь открылась без звука.

Я вышла в коридор.

Башня была огромной.

Нет, не так. Она была огромной. Такой огромной, что у меня заболела шея, когда я попыталась увидеть потолок. Коридоры уходили вверх, вниз, в стороны, переплетались, как ветви старого дерева. Лестницы вились спиралями, уходя куда-то в бесконечность. Окна — чёрные стёкла в чёрных рамах — выходили на красное небо, которое я видела вчера.

Я шла и шла.

Мимо проносились двери — все разные, с разными ручками, разными узорами. За одной я услышала музыку — странную, тягучую, не похожую ни на что. За другой — чей-то шёпот. За третьей — тишину, но такую плотную, что она давила на уши.

Я шла и думала: где кухня?

Я очень хотела есть. Живот урчал так громко, что, наверное, было слышно во всей башне.

И вдруг — я оказалась перед ней.

Я не поняла, как это случилось. Только что я шла по коридору, а в следующую секунду — уже стою перед открытой дверью, за которой тепло, пахнет чем-то вкусным, и слышно шипение масла на сковороде.

Я заглянула внутрь.

На кухне было светло.

Не электричеством — здесь вообще не было лампочек. Свет лился откуда-то сверху, из хрустального шара, который висел под потолком и горел мягким золотым сиянием.

У плиты стоял...

Я замерла.

Это был не тот Люцифер, которого я видела вчера.

Тот был чёрный — чёрные волосы, чёрные глаза, чёрная одежда. Этот — другой.

Волосы белые. Длинные, очень длинные, почти до пояса, и такие светлые, что казались прозрачными. Они струились по спине, как вода, как шёлк, как снег на вершинах гор, которых я никогда не видела.

Лицо острое — острый подбородок, острые скулы, тонкие губы. И глаза.

Розовые.

Не красные, не чёрные — именно розовые. Светлые, нежные, как лепестки цветов, которые мама иногда ставила в вазу на кухне. В них не было той бездонной черноты, которая пугала и затягивала. В них было что-то другое. Что-то тёплое.

Он повернулся ко мне и улыбнулся.

— Доброе утро, маленькая.

Голос был тот же. Значит, это он. Просто другой. Просто... человеческий?

— Ты... — начала я и запнулась.

— Люцифер, — закончил он за меня. — Просто в другом обличии. Тебе не нравится?

Я покачала головой. Потом кивнула. Потом снова покачала. Я не знала, что ответить. Нравится? Не нравится? Я вообще не понимала, что происходит.

— Иди сюда, — сказал он. — Завтрак готов.

Я подошла.

На столе стояла тарелка с блинчиками. Самые обычные блинчики — золотистые, тонкие, с пузырьками по краям. Рядом — маленькая мисочка с мёдом, другая — с вареньем, третья — с чем-то белым, похожим на сметану.

— Садись, — он показал на стул.

Я посмотрела на стул и чуть не рассмеялась.

На сиденье лежали подушки. Три штуки. Одна на другой. Цветные — красная, синяя, жёлтая. Они были такими смешными и нелепыми в этой чёрной кухне, что я не удержалась и улыбнулась.

— Чтобы ты доставала до стола, — объяснил Люцифер. — Я не подумал об этом вчера. Пришлось импровизировать.

Я забралась на стул. Подушки мягко просели подо мной. Теперь мой подбородок был ровно на уровне тарелки. Идеально.

— Ешь, — сказал он.

Я взяла блинчик. Тёплый. Мягкий. Я обмакнула его в мёд и откусила.

Это было...

Не передать словами.

Не просто вкусно. Это было правильно. Это было как вернуться домой после долгой дороги. Как найти что-то, что считал потерянным навсегда. Как будто каждая клеточка моего тела сказала: «Да. Вот оно».

— Вкусно? — спросил Люцифер.

Я кивнула, не в силах говорить с набитым ртом. Он улыбнулся и сел напротив. В своей человеческой форме, с белыми волосами и розовыми глазами, он казался... почти обычным. Почти как папа. Нет, не как папа. Папа был другим. Но что-то было общее. Какая-то забота. Какое-то тепло.

Я ела, а он смотрел.

Не пристально, не страшно — просто смотрел, как я ем, и улыбался. Иногда пододвигал поближе мёд или варенье. Иногда молчал. Иногда смотрел в окно на красное небо.

— Где мы? — спросила я между блинчиками.

— В моей башне.

— Это ад?

— Одна из его частей. Самая безопасная.

— Ад бывает безопасным?

— Для тебя — да.

Я откусила ещё блинчик. Подумала.

— А тот, другой... чёрный... это тоже ты?

— Тоже я. У демонов много лиц. Мы выбираем то, которое нужно в данный момент.

— А зачем тебе человеческое лицо?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Розовые глаза блестели в золотом свете хрустального шара.

— Чтобы ты не боялась.

— Я и так не боюсь.

— Знаю. Но мне так спокойнее.

Я не поняла, что это значит. Но почему-то стало тепло. Опять то самое чувство на донышке пустоты.

После завтрака Люцифер убрал посуду. Просто щёлкнул пальцами — и тарелки исчезли.

— Магия? — спросила я.

— Демония, — поправил он. — Но для тебя — можно магия.

— А ты научишь меня?

Он задумался.

— Может быть. Когда подрастёшь.

— Я уже расту. Вчера была двенадцать, сегодня почти тринадцать.

— Вчера? — он улыбнулся. — Вчера было сто лет назад. Время здесь другое.

Уроки пустоты

Сегодня Люцифер начал меня учить.

Мы сидим в библиотеке — я на диване, он в кресле напротив. Между нами на низком столике стоит какао с зефирками и тарелка с печеньем, которое тает во рту. Всё, что я люблю. Всё, что он каким-то образом знает.

— Твой мир, — говорит он, — очень хрупкий.

Я киваю. Я знаю. Я видела, как он горит.

— Люди думают, что они сильные. Что они контролируют всё вокруг. Но это иллюзия.

Он берёт с полки книгу — толстую, в тёмном переплёте без названия. Открывает на середине и показывает мне картинку.

Там нарисован город. Обычный, как Эльдорадо. Дома, улицы, люди. А над ним — туча. Чёрная, страшная, с красными глазами.

— Что это? — спрашиваю я.

— Это то, что люди не видят. Опасность, которая всегда рядом. Война, голод, предательство. Они думают, что это приходит случайно. Но на самом деле...

Он переворачивает страницу. Туча нависает над городом, вот-вот раздавит его.

— ...на самом деле это всегда было здесь. Просто они не хотели смотреть вверх.

Я смотрю на картинку. Вспоминаю тот вечер, когда небо стало оранжевым. Мама сказала: «Не смотри вверх». А я посмотрела.

— Я смотрела, — говорю я.

Люцифер улыбается. Почти гордо.

— Ты всегда смотришь. Это твоя сила.

— Сила?

— Большинство людей закрывают глаза на правду. Она слишком страшная. Но ты — ты видишь. И поэтому ты здесь.

Я обдумываю это. Значит, я здесь, потому что смотрела, когда нельзя? Потому что видела, как горит небо?

— А ты? — спрашиваю я. — Ты видишь правду?

— Я и есть правда, — отвечает он. — Для многих — самая страшная.

После библиотеки мы идём на балкон.

Тот самый, откуда видно Землю. Сегодня она кажется ещё меньше. Ещё серое. Над ней — тонкая плёнка облаков, а выше — пустота.

— Посмотри туда, — Люцифер показывает вниз. — Видишь огоньки?

Я вижу. Маленькие, едва заметные искры в серой мгле.

— Это города, которые ещё горят. Не теми бомбами, что были раньше. Другими. Люди воюют всегда. Даже когда кажется, что мир наступил.

— Почему?

— Потому что они боятся. Боятся друг друга. Боятся, что кто-то отнимет их еду, их дом, их жизнь. И чтобы не отняли — отнимают сами.

Я молчу. Смотрю на огоньки.

— Там, внизу, никто не ждёт тебя, — продолжает он. Голос тихий, спокойный, но от него почему-то холодно. — Твой отец погиб. Твоя мать умерла. Те, кто могли бы искать тебя, не ищут. Им некогда. У них своя война.

— А Шнайдер? — спрашиваю я. — Он искал?

— Шнайдер нашёл тебя случайно. Ты была трофеем. Вещью. Он не искал — он просто взял.

Я вспоминаю Шнайдера. Его спокойное лицо. Его руки, которые никогда меня не трогали. Его слова: «Теперь ты моя».

— Он не делал мне больно.

— Это не делает его хорошим. Он забрал тебя у мира. Запер в замке. Дал еду и книги — но не дал свободы. Это другая тюрьма, но всё равно тюрьма.

— А ты?

Люцифер поворачивается ко мне. Розовые глаза смотрят прямо в душу.

— Я дал тебе выбор. Ты сама позвала. Сама согласилась. Ты можешь уйти в любой момент — контракт не запрещает.

— Могу?

— Можешь. Хочешь?

Я смотрю на Землю. Маленькую, серую, далёкую. Там война. Там бомбы. Там никто не ждёт.

— Нет, — говорю я.

— Почему?

— Там небо горит.

Он улыбается. Кладёт руку мне на плечо.

— Умная девочка.

Вечером мы опять едим блинчики.

Я сижу на своём стуле с подушками (их уже пять — я правда расту или он просто добавляет?), и смотрю, как Люцифер наливает мне какао. (Не очень аккуратно)

— Люцифер?

— М?

— А у тебя есть враги?

Он замирает на секунду. Потом продолжает наливать.

— Много.

— Кто?

— Другие демоны. Ангелы. Люди, которые знают, кто я. Некоторые из твоего мира.

— Они придут сюда?

— Нет.

— Почему?

— Потому что здесь ты. И я не пущу.

Я обдумываю это. Значит, я теперь часть его защиты. Часть его... чего? Войны? Мира?

— А если они всё-таки придут?

— Я их убью.

— Как Шнайдера?

— Как Шнайдера.

Я молчу. Вспоминаю чёрную дыру на груди воина. Пустоту, из которой не текла кровь.

— Это было... быстро?

— Да. Он не мучился.

— Хорошо.

Люцифер садится напротив. Смотрит на меня долгим взглядом.

— Тебе не жалко его?

Я думаю.

— Не знаю. Он забрал меня. Но он не бил. Не трогал. Кормил. Давал книги.

— Этого достаточно, чтобы ты его жалела?

— Нет. Наверное, нет. Но я не рада, что он умер.

— Ты не рада?

— Я просто... ничего не чувствую.

Он кивает. Будто понимает.

— Это пустота, — говорит он. — Она не даёт тебе чувствовать. Ни боль, ни радость, ни жалость.

— Это плохо?

— Это защита. Твой мир научил тебя не чувствовать, чтобы выжить.

— А ты можешь вернуть мне чувства?

— Могу. Но не сейчас.

— А когда?

— Когда ты будешь готова. Когда поймёшь, что здесь безопасно. Что я не уйду. Что чувствовать — не страшно.

Я киваю.

После ужина мы опять идём на балкон.

Красное небо сегодня особенно яркое. Оно переливается оттенками — от тёмно-бордового до почти оранжевого. Как тот вечер, только без страха.

— Красиво, — говорю я.

— Это кровь, — отвечает Люцифер. — Миллионов лет. Миллионов существ. Ад питается страданиями. Плохих людей. Тех, кто заслужил.

— Шнайдер заслужил?

Люцифер смотрит на меня. Розовые глаза становятся чуть темнее.

— Шнайдер забрал ребёнка из подвала. Не убил, не изнасиловал, не продал. Но он забрал. Лишил выбора. Это грех.

— Все грешат?

— Все.

— А ты?

— Я демон. Я создан для греха. Это моя природа.

Я смотрю на него. Белые волосы развеваются на ветру. Лицо острое, красивое, почти неживое. Но глаза... глаза живые. В них есть что-то, чего я не понимаю.

— Ты не злой, — говорю я.

— Я очень злой, маленькая.

— Со мной — нет.

— С тобой — другое. С тобой я... не знаю, кто я.

Запахи, которых нет

Я бегу по коридору.

В груди колотится сердце — так сильно, что, кажется, сейчас выпрыгнет. Ноги несут сами, я даже не смотрю под ноги, потому что главное — успеть. Успеть, пока запах не исчез.

Он такой знакомый. Такой родной.

Табак. Папин табак.

Тот самый, которым пахла его куртка, когда он возвращался с аэродрома. Тот самый, который мама ругала, но сама же покупала ему на праздники. Тот самый, который я вдыхала, когда он обнимал меня перед сном.

— Папа! — кричу я, влетая в очередной зал.

Там никого.

Только Люцифер стоит у окна и смотрит на красное небо. Белые волосы струятся по спине, розовые глаза спокойно смотрят на меня.

— Ты кого-то ищешь? — спрашивает он мягко.

Я останавливаюсь. Сердце всё ещё колотится. Дыхание сбилось.

— Здесь пахло... — начинаю я и замолкаю.

Запах исчез. Совсем. Как будто его и не было.

— Тебе показалось, маленькая, — говорит Люцифер.

Он подходит ко мне, кладёт руку на плечо. Ладонь холодная, но привычная.

— Здесь ничего не пахнет, кроме тебя и меня.

Я киваю. Но внутри что-то царапает. Ведь пахло. Я точно помню. Я не могла ошибиться.

Через два дня я снова бегу.

На этот раз — духи мамы.

Тот самый запах — ландыши и что-то ещё, цветочное, нежное, что она наносила на запястья перед каждым выходом из дома. Я просыпаюсь ночью, и вдруг — он. Плывёт по коридору, манит, зовёт.

Я выскакиваю из комнаты босиком. Не чувствую холода чёрного пола. Бегу, бегу, бегу.

— Мама! — кричу я.

Заворачиваю за угол.

Там никого.

Только Люцифер стоит посреди коридора. В одной руке — свеча, которая горит чёрным пламенем. В другой — книга.

— Ты не спишь, — говорит он. Не спрашивает.

— Здесь пахло... — я задыхаюсь. — Мамиными духами. Я слышала.

Он смотрит на меня долгим взглядом. Розовые глаза в свете чёрной свечи кажутся почти красными.

— Здесь ничего не пахнет, — говорит он мягко. — Тебе снятся сны, маленькая. Ты путаешь сон и явь.

— Но я не спала! Я проснулась и побежала!

— Ты спала, — он подходит ближе. — Просто не помнишь. Это бывает.

Он протягивает руку и гладит меня по голове. Я прижимаюсь к его ладони, как котёнок. И постепенно дыхание выравнивается.

— Пойдём, — говорит он. — Я провожу тебя в комнату.

— Ты посидишь со мной?

— Посижу.

Я беру его за руку, и мы идём обратно. По дороге я оборачиваюсь несколько раз. Но в коридоре пусто. Только чёрные стены, красное небо за окнами и мы.

И никого больше.

После этого я начинаю замечать странности.

Иногда я захожу в библиотеку — и не могу найти книгу, которую читала вчера. Она просто исчезает с полки. Я ищу, ищу, потом спрашиваю Люцифера, а он говорит:

— Какую книгу, маленькая? Ты вчера читала сказки. Помнишь, про принцессу и дракона?

Я помню про принцессу и дракона. Но ещё я помню другую книгу. Чёрную, с красными буквами на корешке. «Души и их цена».

Я точно её видела. Точно держала в руках.

Но теперь её нет.

А на полке, где она стояла — «Волшебник Изумрудного города». Детская книжка с картинками.

Я снимаю её, листаю. Картинки цветные, яркие. Девочка в серебряных туфельках идёт по жёлтой дороге.

— Странно, — шепчу я.

— Что странно? — голос Люцифера за спиной.

Я вздрагиваю. Он умеет подходить неслышно.

— Мне показалось, здесь была другая книга.

— Какая?

— Ну... про души. Про демонов. Про то, как они забирают...

Он садится на корточки, чтобы быть на одном уровне со мной. Розовые глаза смотрят внимательно, мягко, почти ласково.

— Зачем тебе это, маленькая?

— Я хочу понять. Что значит, что ты забрал мою душу. Что с ней будет. Куда она денется.

— Она никуда не денется. Она будет со мной.

— Но как это работает?

— Это работает так, — он кладёт руку мне на грудь, туда, где сердце. — Ты чувствуешь меня?

Я прислушиваюсь к себе. И правда — внутри, на самом дне пустоты, есть что-то. Маленькое, тёплое, похожее на его руку.

— Да.

— Вот так это и работает. Ты во мне, я в тебе. Мы теперь одно.

— И всё?

— И всё. Больше ничего не нужно знать.

Я смотрю на него. Он такой красивый в этом обличии — белые волосы, розовые глаза, острое лицо. И такой добрый. Самый добрый из всех, кого я встречала.

— Ладно, — говорю я. — Я поняла.

Он улыбается.

— Умница. Пойдём, я испёк печенье.

И мы идём на кухню.

Но ночью я снова просыпаюсь от запаха.

Табак. Опять папин табак.

Я лежу и смотрю в потолок с золотыми звёздами. Дышу ровно, чтобы не сорваться. Запах плывёт по комнате, окутывает, манит.

— Его нет, — шепчу я себе. — Это сон. Это просто сон.

Но запах не исчезает.

Я сжимаю одеяло в кулаках и заставляю себя не вставать. Лежу. Дышу. Считаю про себя.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Запах уходит.

Я выдыхаю.

— Умница, — шепчет голос в темноте.

Я поворачиваю голову. Люцифер сидит в кресле у окна. В темноте его глаза светятся розовым.

— Ты не спишь, — говорю я.

— Я слежу, чтобы ты спала.

— Я чувствовала запах.

— Я знаю.

— Это не сон.

Пауза. Длинная. Очень длинная.

— Нет, — говорит он наконец. — Это не сон.

Я сажусь на кровати.

— Тогда чей это запах?

— Твоей памяти.

— Моя память пахнет?

— Иногда. Особенно когда скучает по тому, чего уже нет.

Я смотрю на него. В темноте его лицо кажется совсем бледным, почти прозрачным.

— Я скучаю по ним, — говорю я. — По папе. По маме.

— Я знаю, маленькая.

— Они там? Ну... после смерти? Они где-то?

Люцифер встаёт с кресла. Подходит к кровати. Садится на край.

— Ты хочешь правду?

— Да.

— Они не там, где я. Души твоих родителей... они ушли. Туда, куда уходят все обычные души. Я не знаю, где это. Это не мой мир.

— Они вместе?

— Должно быть. Такие вещи обычно случаются с теми, кто любил при жизни.

Море в четырёх стенах

Я просыпаюсь и сразу понимаю: что-то не так.

В комнате пахнет солью. И ветром. И чем-то ещё — мокрым, свежим, тем, чем пахнет только на берегу моря, когда волны лижут песок.

Я сажусь на кровати. Звёзды на потолке всё те же. Книжный шкаф на месте. Но воздух... воздух другой.

Я встаю и иду на запах.

Дверь, которая вчера вела в коридор, сегодня ведёт на пляж.

Я останавливаюсь на пороге и смотрю.

Это море. Настоящее. До самого горизонта — вода, синяя, зелёная, переливчатая, с белыми барашками волн. Песок под ногами — тёплый, мелкий, золотистый. Небо над головой — не красное, как везде в Аду, а обычное, голубое, с редкими облаками.

— Нравится?

Голос Люцифера раздаётся откуда-то справа. Я поворачиваю голову. Он сидит на песке, поджав ноги по-турецки, в своей человеческой форме. Белые волосы развеваются на ветру, розовые глаза смотрят на меня с улыбкой.

— Это... — я не могу подобрать слова. — Как?

— Ты хотела увидеть море.

— Я не говорила.

— Твоя душа сказала.

Я делаю шаг вперёд. Песок приятно щекочет пятки. Ещё шаг. Ещё. Я бегу к воде, и ветер бьёт в лицо, и это так похоже на сон, что я боюсь проснуться.

Вода холодная. Я заскакиваю в неё по щиколотку и визжу от неожиданности. Потом смеюсь. Потом оборачиваюсь на Люцифера.

Он всё так же сидит на песке и смотрит на меня.

— Ты не идёшь? — кричу я.

— Я демон. Вода не для меня.

— Трусишка!

Он улыбается — той самой улыбкой, которую я уже выучила наизусть.

Я плескаюсь в воде, собираю ракушки, строю замок из песка. Люцифер сидит рядом и помогает — подаёт мокрый песок, ровняет башни, делает ров вокруг замка.

— У тебя получается, — удивляюсь я.

— Я наблюдаю за тобой. Я учусь.

— Чему?

— Быть человеком.

Я смотрю на него. На его розовые глаза, в которых отражается море. На белые волосы, в которых запутался ветер. На руки, испачканные песком.

— Ты не человек, — говорю я. — Ты демон.

— Знаю.

— И ты не можешь стать человеком.

— Знаю.

— Тогда зачем учишься?

Он молчит долго. Смотрит на море. Потом тихо говорит:

— Чтобы понимать тебя.

После моря мы идём обедать. На кухне — уха. Я никогда не ела уху, но Люцифер говорит, что её любят все дети на море. Я пробую и понимаю, что он прав.

— Откуда ты знаешь рецепт? — спрашиваю я.

— Я спросил у одной души.

— У души?

— У той, что при жизни была рыбаком.

Я перестаю жевать.

— Ты разговариваешь с мёртвыми?

— Я властелин Ада. Они все здесь.

Я смотрю на него. Думаю о маме. О папе.

— А мои... они здесь?

Люцифер качает головой.

— Нет. Они не в Аду. Они в другом месте.

— В раю?

— В месте, где им хорошо.

Я киваю. Мне достаточно. Я не хочу знать больше.

После обеда я иду в библиотеку. Ищу книгу про русалок — Люцифер сказал, что у него есть такая. И вдруг вижу его.

Граммофон.

Старый, большой, с трубой-цветком и чёрной пластинкой на круге. Стоит в углу, где вчера ничего не было.

— Что это? — спрашиваю я.

— Граммофон, — отвечает Люцифер, появляясь за моей спиной. — Музыка.

— Я знаю, что такое граммофон. Но откуда он здесь?

— Ты искала музыку.

— Я не искала.

— Твоя душа искала.

Я подхожу ближе. Провожу пальцем по трубе. По деревянному ящику. По краю пластинки.

— Как это работает?

— Нужно завести пружину и опустить иглу.

— Заведи.

Он подходит. Крутит ручку. Опускает иглу. И комната наполняется музыкой.

Я не знаю этой мелодии. Она старая, тягучая, немного грустная. Но внутри что-то отзывается. Там, где пустота, появляется дрожь.

— Что это? — шепчу я.

— Вальс. Очень старый.

— Ты слушаешь музыку?

— Нет.

— Почему?

— У демонов нет слуха. Мы не чувствуем музыку.

Я смотрю на него. На его розовые глаза, которые смотрят на граммофон с любопытством, но без понимания.

— Тогда зачем ты его поставил?

— Для тебя.

Я беру его за руку. Холодную, но не страшную.

— Сядь, — говорю я.

Он садится на пол. Я сажусь рядом. Музыка льётся из трубы, заполняя библиотеку.

— Слушай, — говорю я.

— Я не слышу.

— Не ушами. Душой.

— У меня нет души.

— Тогда сердцем.

— У меня вместо сердца пустота.

— Как у меня.

Он смотрит на меня. Долго. Очень долго.

Потом закрывает глаза.

Мы сидим и слушаем вальс. Я — ушами. Он — чем-то другим. Я не знаю, получается ли у него. Но когда музыка заканчивается, он открывает глаза и говорит:

— Странно.

— Что?

— Внутри что-то дрожит.

Я улыбаюсь.

— Это музыка. Она так работает.

Вечером мы пьём чай на кухне. Я достаю печенье из вазочки — овсяное, с изюмом, моё любимое. Люцифер сидит напротив и смотрит.

— Хочешь? — спрашиваю я, протягивая ему печенье.

— Я не ем.

— Знаю. Но хочешь попробовать?

Он смотрит на печенье. Потом на меня. Потом снова на печенье.

— Зачем?

— Чтобы понять, почему я его люблю.

Он берёт печенье. Осторожно, двумя пальцами, как будто это что-то хрупкое. Подносит ко рту. Откусывает.

Я смотрю, как он жуёт. Лицо у него сосредоточенное, как у ребёнка, который пробует что-то в первый раз.

— Ну как? — спрашиваю я.

Он проглатывает. Молчит. Думает.

— Сладко, — говорит наконец. — И... рассыпчато.

— Тебе нравится?

— Я не знаю. Я никогда не знал, что такое «нравится».

Я протягиваю ему ещё одно.

— Тогда ешь. Может, узнаешь.

Он ест. Второе. Третье. Четвёртое. Я смеюсь.

— Ты всё съешь!

— Ты сказала есть.

— Но не всё же!

— Твоя душа противоречива.

Я смеюсь ещё громче. И вдруг замечаю — он тоже улыбается. Не той странной улыбкой, которой научился у меня, а другой — настоящей, удивлённой, будто он сам не ожидал, что сможет.

— Что? — спрашивает он.

— Ты улыбаешься.