Деньги - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Игорь Лисицын (самиздат)

Аркадий

Осенний луч, пыльный и холодный, пробивался в окно. Он косо падал на линолеум и освещал пустую бутылку из-под «Жигулёвского». Бутылка отбрасывала длинную, ущербную тень, похожую на дорожный столб. В квартире стояла густая, звонкая тишина. Её не могли нарушить ни ругань соседей за стеной, ни звуки улицы за окном. Аркадий стоял у открытого холодильника. Полпакета кефира, вздувшегося бочонком. Банка с тремя огурцами, побелевшими от рассола, и пачка масла, обёртка которой пожелтела и слиплась по краям. На двери, на магните с надписью «Москва» — когда-то блестящем, — висела квитанция за квартиру. Цифры не пугали, они просто были. Как дата на надгробии. Он поймал своё отражение в тёмном экране телевизора. Чёрная бездна вернула ему призрака: измождённое лицо, трёхдневная щетина, серая и жёсткая, как проволочная мочалка. Глаза, которые слишком много видели, чтобы гореть. Они были как два задымлённых стекла, за которыми тлели угли воспоминаний. В них всплывали дым горелой резины и комки земли, вперемешку со снегом после разрыва, ледяная сырость окопа, въевшаяся в кожу до костей, и тот специфический, металлический привкус страха на языке. Не страха смерти. Страха сделать шаг не туда, не так повернуть голову, не среагировать вовремя на звук. Русская рулетка, растянутая на годы. Он вернулся живым и здоровым. А вот эта часть, за глазами, — она не вернулась. Она застряла где-то между «там» и «здесь», и каждую осень напоминала о себе гулкой пустотой в груди. И нулями на счету. «Ну что, герой? — мысленно спросил он у своего отражения. — Опять осень, опять ноль. Пенсии хватит на воду и свет. Или на водку. Выбирай». Отражение молчало. Оно знало, что выберет Аркадий. Не сейчас. Вечером. Когда темнота снаружи сравняется с темнотой внутри и можно будет сделать вид, что они — одно целое. Одинокое пьянство — это ритуал. Аркадий совершал его с мрачной обстоятельностью сапёра, проверяющего давно обезвреженное поле. Сперва — «Магнит». Поллитровка водки, солёные огурцы в банке, батон и сигареты. Потом — приготовление. Тарелка, нож тупой, как мысль о завтрашнем дне, кувшин с отбитым горлышком. Он разбавил в нём водой старое сливовое варенье, получился тягучий, мутный морс, цветом похожий на ржавую воду. Потом — музыка. Он включил «Танцы минус», последний альбом «Дальше будет», где голос Петкуна был похож на стон усталого бога в разрушенном мире, на скрип натянутого нервного волокна. «Золотом, пираты платят золотом! Пока не станет всё вокруг одно сплошное золото! Скукота!» Первый глоток водки, резкий, обжигающий, прожигающий дорожку от языка до желудка. Аркадий зажмурился, закусил огурцом, хруст отдался в черепе глухим ударом. Всплыло: лицо того технического директора, самодовольное, с тонкими губами, которые двигались, словно пережёвывали его, Аркадия, унижение. Глоток. Аркадий представил, как бьёт его, не в драке, а методично, молча, снося всё накопившееся презрение одним точным, монотонным движением. Написал заявление. Глупо? Да. Но терпеть не мог. Теперь терпел безденежье. Второй глоток. Война. Не бой, а быт. Сидишь в окопе мокрый и всегда что-то ждёшь: либо снаряда, либо приказа, — уже всё равно чего. Сосед по окопу, Санёк, что-то мычит себе под нос. Где он сейчас, Санёк? Жив ли? Глоток. Аркадий включил погромче. Музыка заполняла квартиру, билась в стены. Она была просто звуковой дорожкой к его личному кино про безысходность, где не было ни кульминации, ни развязки, только тягучий, пьяный монтаж. Он пил, заедал, запивал сладковатой бурдой из кувшина. Один. И осень за окном была его единственным зрителем, холодным и равнодушным. Проснулся от сухости во рту, будто наглотался песка, острого, как битое стекло. Голова гудела в такт вчерашнему басу, низкому и давящему на виски. На кухне — последствия пира: пустая бутылка, валяющаяся на боку как подстреленная птица, окурки, утопленные в склизкой тарелке из-под огурцов, и огрызок батона. На счету, как и ожидалось, ноль. Цифры на экране телефона светились всё тем же мёртвым светом. Шёл в спальню, пошатываясь, задевая плечом косяк. И увидел. Из-под двери в ту самую комнату, где летний ремонт застыл на стадии голых стен и висящих проводов, как вскрытый труп, торчал уголок. Чёткий, прямоугольный, нахальный. Бумажный. Аркадий замер. Дыхание спёрло где-то под рёбрами. Потом медленно присел на корточки. Суставы хрустнули предупреждением. Потянул. Бумага вышла с лёгким шорохом, с сопротивлением, будто её там прижимало что-то тяжёлое, нежелающее отпускать. Пятитысячная купюра. Новая, хрустящая, с резким, почти агрессивным переливом цвета под потолочной лампой. Он покрутил её в пальцах, ощущая шершавую, ребристую поверхность водяных знаков, запах свежей типографской краски — странный, небытовой, химический запах, чужеродный в его затхлой, пропахшей табаком и тоской квартире. Сердце заколотилось не от радости, а от животной, первобытной настороженности. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком правильно. Он упёрся плечом в дверь. Древесина скрипнула жалобно. Она поддалась на пару сантиметров, упёрлась во что-то мягкое и невероятно плотное. Аркадий сунул руку в щель, в темноту, пахнущую пылью и бумагой. Его ладонь, мозолистая, со шрамами от колючей проволоки, упёрлась не в стену, а в ребро спрессованной пачки денежных купюр. Он вытащил несколько кирпичиков с картонными накладками, перемотанными бандерольными лентами. Каждая пачка — ровно сто купюр. Пятьсот тысяч рублей в каждой его руке. Вес был ошеломляющим, притягивающим к полу. Эмоции накатывали волнами, смывая одну другой. Первая — недоверие, попытка найти рациональное объяснение (галлюцинация, чей-то розыгрыш, помутнение). Потом — осторожная, дикая, щемящая радость, вспышка в груди, как от глотка спирта. Он засмеялся, сидя на полу в трусах среди строительной пыли и осколков штукатурки, сжимая в руках полмиллиона, смеялся хрипло и бесшумно, только плечи тряслись. Потом пришёл страх. Холодный, тошнотворный, подползающий из живота. Откуда? Почему здесь? Что это значит — плата, насмешка, испытание? Он захлопнул дверь, будто запирая не комнату, а ящик Пандоры, из которого уже вырвался один дымчатый демон надежды. «Надо опохмелиться», — единственная связная, якорная мысль пронеслась в голове, заглушая гул. Ритуал, знакомый, как молитва, как перевязка. В «Магните» у кассы он протянул кассирше, девчонке лет девятнадцати с синими тенями на веках, пятитысячную. Она взяла купюру пальцами с облупленным лаком, проверила её машинально, без интереса, будто это была не новая хрустящая купюра, а мятая сотенная. В её глазах не было ничего, кроме скуки ночной смены, растворённой в сиянии экрана смартфона, лежащего рядом. —Пачку «Явы» и два «Жигуля», — буркнул Аркадий, голос скрипел от напряжения. —С вас двести восемьдесят, — отщёлкала она кассой, отсчитала сдачу старыми, потрёпанными купюрами, положив пачку сигарет и бутылки в тонкий белый пакет. Весь мир оставался прежним. Мир не сходил с ума. Небо не упало, земля не разверзлась. Сходил с ума только он, Аркадий. Он шёл домой по тёмным дворам, и мозг его лихорадочно работал, выстраивая воздушные замки на зыбком фундаменте: «Квартиру. Не эту, новую. Машину. Не новую, но чтоб заводилась. Помочь пацанам, тем, кто вернулся калекой… Саньку разыскать…». Мысли путались, набегали, как пена, и тут же оседали, наталкиваясь на внутреннюю стену неверия. Дома он тут же, забыв про пиво, бросился к той комнате. Распахнул дверь, ударив ею об стену. Пустота. Голые, ободранные до бетона стены, пронизанные тенями от уличного фонаря. Серый, пыльный пол, на котором не было ни следа, ни вмятины. Ни одной купюры. Только в углу, у плинтуса, одиноко валялась та самая, первая, вытащенная им из-под двери пятитысячная, смятая теперь, как осенний лист. Всё остальное испарилось. Растворилось в воздухе. Как сон, от которого осталось только чувство стыда. Как пьяный бред, наутро обнажающий реальность во всей её ясности. Была лишь знакомая тишина. Аркадий медленно опустился на пол в дверном проёме, достал сигарету из новой пачки, закурил. Руки не дрожали. Зажигалка сработала с первого щелчка. Внутри была ледяная, тяжёлая пустота, ещё более густая и окончательная, чем утром, будто на дно колодца насыпали свинцовой дроби. Он сидел не двигаясь, смотря в темноту комнаты-призрака, пока сигаретный пепел длинным цилиндром не осыпался ему на колени. Потом подошёл к окну, прижался лбом к холодному, почти ледяному стеклу. За окном горел фонарь, и в его конусе света, как в цирке под куполом, кружились в немом безумии жёлтые листья. Осень. Бесконечная. Безответная. Утром он проснулся от странного, щекочущего чувства где-то в солнечном сплетении. Не похмелье, нет. Похмелье было привычным фоном, старым знакомым. Это было иное. Чувство, что баланс мира сместился на миллиметр. Тишина в квартире была иной — прислушивающейся, напряжённой, словно квартира сама затаила дыхание. Он вышел в коридор, босиком, ощущая липкую прохладу линолеума. Дверь в комнату была приоткрыта, будто кто-то тихо вошёл или вышел. Он толкнул дверь. Она открылась легко и беззвучно. Сердце Аркадия забилось чаще, глухо, как барабан в подземелье. В комнате, прислонённые к самой дальней, голой стене, ровно, по струнке, стояли две пачки денег. Не горы, не стены из кирпичей — просто две пачки, аккуратные, перемотанные бандерольными лентами. Один миллион. Скромно. Деликатно. Аркадий взял их в руки, одну за другой. Вес был знакомым, реальным, отягощающим ладонь. Он всё понял. Это не подарок судьбы. Это — система. Немая, необъяснимая, но обладающая логикой. Механизм с неизвестными, но жёсткими правилами. Либо нельзя брать слишком много за раз. Либо тратить нужно сразу, иначе они тают, как лёд в тёплой руке. Либо это плата за что-то. За его осени. За его выживание, которое, возможно, было ошибкой. За его одиночество. Он положил пачки в старую спортивную сумку. Правила предстояло выяснить. Методом проб и ошибок. Как в жизни, где ошибка — это продолжение жизни, только ещё более кривое. «А может быть, я не жив? — мелькнула старая, привычная, почти утешительная мысль. — А может, это уже другая жизнь, и здесь другие законы?» Осень за окном была бесконечной, плоской, как экран. Но теперь у него были деньги. Он вышел, чтобы купить хлеба, молока и новую зарядку для телефона. Жить-то надо. Пока система позволяет.