Девственница в паутине

глава 1

Девственница в паутине

Andy Smith

DISCLAIMER: Этот рассказ — вымышленная история о последствиях безответственности и пути к эмоциональному росту. Все события и персонажи вымышлены. Рекомендуется консультироваться с врачами по вопросам здоровья. 18+.

Алекс всегда считал, что мир — это тонкая, почти невидимая паутина взглядов, где один-единственный, правильно пойманный, осознанный взгляд натягивает все нити сразу, притягивает к себе с неумолимой силой, ведёт сквозь густой туман повседневной рутины, сквозь серость будней и усталость от бесконечных циклов, от тех повторяющихся дней, когда утро сливается с вечером, кофе теряет вкус, а сообщения в чате от клиентов кажутся эхом из другого мира, к тому теплу чужой кожи, которое на миг, всего на один короткий, но ослепительный миг заставляет забыть о пустоте внутри, о той серой, холодной тишине, что поселилась в груди ещё в студенческие годы, когда первая любовь ушла, оставив после себя не шрам, а выжженную полость, эхо, которое отдаётся при каждом сердцебиении, как далёкий гром в пустой комнате, напоминая о том, как легко всё рушится от одного слова.

Ему было тридцать два — возраст, в котором многие сверстники уже строят семьи с планами на ипотеку и детские сады, копят на отпуск в Турции или просто на «стабильное будущее», на те мелочи, которые делают жизнь предсказуемой, комфортной, но такой пресной, как хлеб без соли, а он… он фрилансил в IT, утопая с головой в бесконечных строках кода на экране ноутбука, где символы — нули и единицы — плясали в ритме его пальцев по клавишам, фиксил баги быстрее, чем успевали жаловаться клиенты из-за океана — те самые, с акцентом в чатах, с их «make it perfect» и «deadline tomorrow», с их ожиданиями, которые висят, как дамоклов меч, — и жил в минималистичной квартире на окраине Москвы, в одном из тех серых панельных домов, где стены — голые, белые, как свежий лист в блокноте художника, без картин, без фотографий, без тех мелочей, что делают дом домом, только эхо чужих стонов из прошлых ночей, приглушённых, случайных, но не его собственного вздоха облегчения, не того глубокого, выдохающего напряжение из тела звука, который приходит после настоящей близости, после того, когда тела сплетаются не просто в ритме, а в понимании.

Одиночество? Нет, он не был одиноким в том смысле, в каком это слово пугает людей на психологических форумах или в поздних разговорах за пивом с друзьями: бары с приглушённым, янтарным светом ламп, где воздух пропитан запахом виски и сигарет, где джаз из колонок льётся, как дым, обволакивая, кафе с уютными уголками и ароматом свежесваренного кофе, с теми столиками у окна, где можно сидеть часами, наблюдая за жизнью, случайные приложения на телефоне, где профили мелькают, как слайды в презентации, с фото, которые обещают больше, чем есть, — всё это манило новыми лицами, новыми телами, новыми иллюзиями близости, которые вспыхивали ярко, как фейерверк в ночи, и угасали так же быстро, оставляя после себя лишь лёгкий дымок воспоминаний, запах, который выветривается к утру, оставляя кожу холодной.

Алекс был мастером этих иллюзий, виртуозом, отточенным годами практики — харизма его действовала как острое лезвие ножа, разрезающее неловкость и барьеры одним движением, улыбка — как универсальный ключ, отпирающий двери, которые другие даже не замечают, или замечают, но боятся толкнуть, а глаза — те острые, цепкие глаза цвета тёмного шоколада — читали людей, как открытый код, видя уязвимости, желания, те трещинки в броне, через которые можно проскользнуть, как тень в полдень. «Каждый разговор — это танец», — повторял он себе по утрам, стоя перед зеркалом в ванной, где пар от горячей воды ещё не рассеялся, щетина на щеках лёгкая, как тень, а глаза кажутся слишком яркими, слишком хищными для такого серого, дождливого утра, когда за окном Москва просыпалась с тяжёлым вздохом, как старая машина на холостом ходу, с гулом трамваев и гудками машин. «Танец, ведущий к объятиям, к тому жару, который стирает границы, делает кожу живой. А потом… конец. Никаких продолжений, никаких цепей, никаких обещаний, которые не выполнишь».

Настоящая близость? Зачем она? Она требует усилий — тех, что выматывают, как ночной кодинг перед дедлайном, жертвует свободой, оставляет следы — шрамы на душе, которые не заживают, а только чешутся, напоминая о боли, о том, как легко всё теряется. А он предпочитал лёгкость, эфемерность, как шёлк, скользящий по обнажённой коже в полумраке: приятный на ощупь, прохладный сначала, но быстро теплеющий от трения, не цепляющийся, не оставляющий ничего, кроме воспоминания о тепле, о прикосновении, которое уходит с рассветом, как сон, который забывается к обеду.

Утро того дня было типичным для поздней осени в Москве — небо свинцовое, низкое, нависшее над крышами, как тяжёлая крышка, чтобы напомнить о своей неизбежности, о весе, который давит на плечи, на мысли, на всё; дождь моросил мелко, упорно, не давая просохнуть тротуарам, превращая асфальт Тверской в блестящую, скользкую ленту, где отражались огни фар проезжающих машин, неоновые вывески магазинов и лица прохожих — размытые, как в старой фотографии, с каплями на плечах, как слёзы. Ветер нёс с собой запах мокрой земли, сигарет от спешащих курильщиков у входов в метро и выхлопных газов от пробок — знакомый, почти родной букет, от которого не тошнило, а скорее успокаивал, как старая привычка, которую не бросишь, даже если она вредит.

Алекс шёл с лёгкой сумкой на плече — ноутбук внутри, тяжёлый, как груз мыслей, пара документов для клиента, смятых в кармане куртки, зарядка и пачка жвачки, чтобы перебить вкус вчерашнего пива, — в голове крутился свежий заказ: апп для трекинга фитнеса, ничего сложного на первый взгляд, пара дней на код, интеграцию с API, тесты на разных devices, и деньги на счёт — хватит на новый объектив для камеры, которую он купил в порыве, но редко использовал, предпочитая код реальности, или просто на ужин в том маленьком итальянском ресторанчике на Арбате, где паста всегда идеальна, а вино — терпкое, как воспоминания о лете. Шаги его хлюпали по лужам, ботинки — чёрные, кожаные, слегка потрёпанные — оставляли мокрые следы на тротуаре, куртка намокла на плечах, но он не ускорял шаг, наслаждаясь этим ощущением — холодной влаги на коже, которая пробирает до мурашек, бодрит, как кофе, заставляет кровь бежать быстрее, мысли — яснее.