Девушка и черепаха. Демантоид

ПРОЛОГ

Роберт

Лето. Кисловодск.

Маленький Роберт стоял на веранде санаторной столовой и смотрел, как солнце садится за зубчатую стену гор. Ему было десять, и этот мир казался огромным, чужим и немного пугающим. Он впервые уехал так далеко от Москвы. Мама говорила, что горный воздух полезен, что здесь он поправится после бесконечных простуд. Роберту нравилось смотреть, как облака цепляются за вершины, словно вата, которую забыли убрать невидимые волшебники. И воздух здесь действительно был необыкновенным — его хотелось есть ложкой, как мороженое.

Они гуляли каждый день после обеда. Мама любила ходить далеко, за территорию санатория, по пыльным просёлкам, где пахло чабрецом и нагретой солнцем землёй. Роберт послушно шёл рядом, разглядывая незнакомые цветы, ящериц на камнях, которые замирали и делали вид, что они скульптуры, и стариков в войлочных шляпах, сидевших у калиток с таким важным видом, будто они здесь главные, а горы так, декорации.

В тот день они зашли в небольшое заведение у дороги. Не то кафе, не то просто чей-то дом, где на веранде стояли пластиковые столы, а на перилах сушился красный коврик. Там подавали домашний лимонад и горячие лепёшки с сыром. Роберт с наслаждением пил кисловатый напиток, чувствуя, как прохлада разливается по телу. А лепёшки…

И тут к ним подошла женщина.

Она была полная, в длинном чёрном платье, с чёрным платком на голове, из-под которого выбивались седые волосы. Таких здесь было много — носивших траур по мужьям, сыновьям, братьям, убитым в войнах, или просто умершим от старости. Но она смотрела не на маму, а на него, на Роберта, и взгляд у неё был странный — не пустой, не старческий, а пронзительный, будто она видела что-то за его спиной, чего он сам не мог разглядеть.

— Ох, умён у тебя сын, — сказала она матери. Голос у неё был низкий, чуть хриплый, но отчётливый. — Рисковый. Может умереть молодым.

Мать вздрогнула. Лицо её побледнело, потом вспыхнуло румянцем гнева.

— Уходи! — прикрикнула мать. — Не смей! Уходи сейчас же!

Женщина и не думала уходить. Она смотрела на Роберта, и в её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Пусть ищет, — сказала она тихо, будто секрет передавала. — Найдёт — спасётся.

Роберт не отрываясь смотрел на неё. Ему было не страшно, а интересно.

— Что я должен искать? — выкрикнул он вдруг, сам не зная, откуда пришли эти слова. — Вы сказали, пусть ищет. Что искать?

Женщина обернулась уже от двери. Посмотрела долгим, тёмным взглядом.

— Найдёшь — узнаешь, — сказала тихо. И вышла, прихватив с собой запах шерсти и сухой травы.

Мать схватила его за руку, дёрнула к себе, принялась шептать горячо, почти сердито:

— Никогда не слушай таких! Никогда не верь предсказаниям! Запомни, Роберт: если не верить, они не сбудутся. Никогда! Слышишь?

Он кивнул. Но слова женщины запали глубоко, как семечко в землю.

Он забыл лицо той женщины. Забыл тот день, забыл даже, как они вернулись в санаторий. Жизнь шла: школа, институт, бизнес, победы, потери, новые победы. Он рос, учился, становился взрослым. Построил компанию, потерял, снова построил, стал тем, кем стал. И ни разу за все эти годы не вспомнил ту женщину в чёрном.

Но память человеческая устроена хитро. Учёные говорят: всё, что вы когда-то прочитали, услышали или увидели, навсегда остаётся в вашем мозгу. Лежит глубоко, как старый чемодан на антресолях, покрывается пылью, но не исчезает. И однажды, когда наступает нужный час, когда события сходятся в одной точке, когда судьба дёргает за ниточку, этот чемодан падает, открывается, и оттуда вываливается то, что вы считали навсегда забытым.

Обратно это уже не спрятать.

Мила

За окном давно стемнело. На столе горела старенькая настольная лампа, лежали раскрытые тетради, пахло свежими яблоком, которое Мила отложила, чтобы перекусить после того, как домоет посуду. Осталась пригоревшая кастрюля, которая стояла с водой в раковине.

Она дописывала домашку по русскому, когда в коридоре загремел замок. Мила вздрогнула, но продолжила писать. Она уже знала, что будет дальше.

Из прихожей донеслись пьяные смешки, звук падающей обуви, а потом тяжёлые шаги.

Дверь в её комнату распахнулась, даже не открылась, а именно распахнулась, ударившись ручкой о стену. На пороге стояла мать. Её глаза блестели нехорошим блеском, волосы растрепались, а за её спиной маячил дядя Антон, высокий, небритый, с мутным взглядом.

— А ты чего это тут расселась? — голос матери был резким, скрипучим, как ржавое железо.

— Мам, я уроки делаю, — тихо ответила Мила, не поднимая головы.

— Уроки? — мать шагнула в комнату и сдёрнула со стола учебник. — Ты на часы смотрела? Почему квартира не убрана? Почему посуда грязная?

Мила подняла глаза. В них уже стояли слёзы, но она крепилась.

— Мам, я всё убрала. И посуду помыла. Вот, смотри, — она показала на кухню, видневшуюся из-за двери, где на сушилке действительно стояли чистые тарелки.

— Это ты называешь «помыла»? — заорала мать, заходя с другой стороны. — Ты, дармоедка, двоечница! Только и знаешь, что на шее сидеть!

— У меня одни пятёрки... — прошептала Мила, сжимая ручку.

— Пятёрки? — мать истерично рассмеялась, обернувшись к дяде Антону, который уже развалился на диване в зале. — Ты слышал? Она ещё и врёт! Вся в отца! В эту пьянь подзаборную.

Каждое слово било наотмашь, больнее подзатыльника. Мила молчала, сжимаясь в комок. Она знала: если ответит, будет только хуже.

Мать, словно почувствовав это безмолвное сопротивление, взбесилась окончательно. Ей нужно было, чтобы Милы здесь не было. Чтобы она не смотрела на них своими большими, чистыми глазами, не напоминала о той другой жизни, где она могла бы быть просто мамой.

— А ну, собирай свой рюкзак! — вдруг выкрикнула она.

Мила подняла на неё испуганный взгляд:

— Куда?

— Куда хочешь! К тётке своей, к Женьке! Всё равно она тебя больше любит, чем я, дура! — голос матери сорвался на визг. — Чтобы духу твоего здесь не было! Ночью? А мне плевать! Нечего тебе тут делать! Мешаешь!