Девятый хвост правосудия

Предисловие

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а последней каплей, пробивающей камень. Каплей агонии.

Первым делом я почувствовала холод. Ледяную сырость, просочившуюся сквозь тонкую ткань платья. Платья? Мысль застряла, спотыкаясь о факт. Я не носила платьев. Последнее, что помнила – шершавая ткань служебного кителя, запах кофе и пыли из архивной коробки… и слепящую вспышку света из-за окна.

Вместо ответа в череп хлынул поток. Не воспоминаний – ощущений. Каждый нерв был оголен и кричал. Легкие не открывались для воздуха, а захлебывались им. Она лежала на спине, а небо над вершинами гигантских деревьев было цвета синяка – фиолетово-багровое, сумеречное. Не мои воспоминания, – успела подумать, пока очередной спазм не выгнул мою спину дугой. По внутренностям будто проехался раскаленный нож, оставляя на коже жгучие, мокрые полосы.

И тогда в нос ударила сладковатая вонь разложения, смешанная с терпким дымом палых листьев и чем-то еще — горьким, как миндаль и ржавое железо. Цианид? Кровь? — молнией пронеслось в голове, прорезая боль и хаос.

Перед глазами поплыли чужие лица, звучали чужие имена. Звон в ушах переходил в высокий, нестерпимый магический гул. Всепроникающая, тошнотворная слабость выворачивала наизнанку.

Выжить. Сначала надо выжить.

Я с трудом подняла перед лицом руку – тонкую, незнакомую, в синяках и ссадинах. Над ней колыхались ветви незнакомого леса.

«Это не мой лес. Не мой город. И, судя по всему, это уже не мое тело. Что ж…»

Я сжала кулак, чувствуя, как под кожей пульсирует что-то новое, дикое. Горький запах миндаля и крови все еще стоял в воздухе. Улика.

«Значит, это мое новое дело. Начало – тут».

Глава 1. Кто я?

Комната хозяйки тела была на втором этаже западного крыла, и этот путь стал первым полевым испытанием. Каждый шаг по полированному мрамору лестницы отзывался глухим ударом в висках и рвущейся на части грудной клеткой. Я двигалась, держась за резной дубовый поручень, не как хозяйка, а как лазутчик на вражеской территории. Три ступени. Пауза. Выдох. Еще две.

Поместье Верных звучало не так, как ожидаешь от дома. Не гомоном жизни, а глубокой, давящей тишиной, нарушаемой лишь эхом собственных шагов. Тишиной, которая была громче любого шума. Сквозь боль в ней вычленялись полезные звуки-улики: сдержанный перешепот служанок из-за двери в буфетную (боятся), отдаленный, металлический лязг доспехов у главного входа (охрана, усилена), мерный тиканье маятника огромных напольных часов в холле (время истекает).

Но главным испытанием стали запахи. Мой новый, болезненно острый нюх, обостренный шоком и кровопотерей, обрушил на меня лавину информации. Дорогая пыль, пропитанная солнечным светом с окон-витражей. Воск для полировки дерева, с примесью скипидара. Сладковатый, удушливый аромат экзотических цветов в огромной вазе – маскирующий что-то кислое, скрытое. И люди. «Родители» Элианы Верны, мимо которых я прошла в холле, несли холодный, отстраненный шлейф старого пергамента, морозного воздуха и… чего-то горького, похожего на пепел и разочарование. Ни капли тепла, ни оттенка родительской паники за едва живую дочь. Только оценка. Факт: эмоциональная связь отсутствует. Мотив для их возможной причастности к «ритуалу» – пока неясен.

Дверь в ее покои узнавалась мышечной памятью тела раньше, чем сознанием. Тяжелое полотно темного дерева с призрачным серебряным узором, повторяющим фамильную печать. Я нажала на ручку, и дверь бесшумно подалась внутрь.

Я ввалилась в комнату, прислонилась спиной к прохладной древесине и зажмурилась, пытаясь отдышаться. Воздух здесь был другим – не парадным, не выставочным. Он пах старой бумагой, засушенными травами в стеклянных баночках на полке, легкой пылью и… мной. Той, прежней Элианой. Но этот знакомый запах был нарушен. Свежей белизной только что выстиранных и проглаженных простыней. И едва уловимым, чужим шлейфом – нервным, потным, с оттенком меди и ладана. Кто-то чужой был здесь, пока я лежала в лихорадке. И не просто был. Искал что-то? Ставил печати? Следил?

Протокол осмотра места происшествия, – заставила себя думать я, отталкиваясь от двери. Цель: убедиться в безопасности и собрать данные о личности «потерпевшей».

Комната была просторной, но аскетичной. Кровать с темным балдахином. Массивный письменный стол, заваленный стопками книг и свитков. Книжные шкафы до потолка. Большое окно, выходящее в темнеющий сад. Ни безделушек, ни картин, только строгий портрет сурового предка над камином. Личное пространство затворника и ученого, а не юной барышни.

Я пошатнулась к столу. Взгляд скользнул по корешкам: «Основы рунической логики», «Хроники Судебного Конклава», «Трактат о магических доказательствах». Серьезное, сухое чтиво. На развернутом свитке – схема какого-то сложного ритуального круга, помеченная аккуратными заметками на полях. Почерк мелкий, цепкий. Умный. Хорошо. Это дает ресурс.

Я коснулась края стола. Пальцы нашли не идеальную гладкость, а микроскопические царапины, засечки, следы чернильных пятен. Своя территория. Но… Я провела пальцем по конкретному участку возле подсвечника. Чисто. Слишком чисто. Квадрат, свободный от даже намека на пыль, в отличие от остальной поверхности. Что-то отсюда забрали. Недавно. Книгу? Дневник?

Боль, тупая и навязчивая, снова напомнила о себе, дернув за трещины под кожей. Я рухнула на кровать, не в силах больше стоять. Простыни пахли агрессивно чисто, чужими руками. Гладили не для уюта, а для сокрытия.

Уставившись в полумрак под балдахином, мой разум, скованный болью и чужой плотью, упрямо складывал пазл.

Факт первый: «Я» (Элиана) готовилась к важному, рискованному обряду. Добровольно?

Факт второй: Обряд привел к уничтожению исходной души и моему появлению. Это был саботаж или непредвиденная реакция крови?

Факт третий: Кто-то в этом доме (возможно, те, кого называют родителями) допускает присутствие в моей комнате посторонних лиц сразу после инцидента.

Вывод: Поместье не является безопасным местом. Оно может быть частью места преступления.

Я повернула голову на подушке, глядя в темноту за окном, где уже зажигались первые, незнакомые мне звезды.

Цель на завтра: легально покинуть место потенциальной угрозы. Академия – не просто учеба. Это полевая база. И первое убежище.

Я пришла в себя в своей комнате в поместье через несколько часов после возвращения из леса. Первая волна адской боли и хаоса воспоминаний немного отступила, оставив после себя выжженную, хрустальную ясность и чудовищную жажду.

Сознание собралось по кусочкам, как осколки разбитого зеркала, сложенные в чужое лицо. Первым вернулось физическое — невыносимая, сухая стянутость в горле, будто глотку натерли раскаленным песком. Каждый вдох скреб изнутри.

«Воды, — просигналил мозг, четко и по-деловому. — Ирина, соберись. Привести организм в минимально рабочее состояние. Шаг первый: гидратация».

Я попыталась сглотнуть, но мышцы не слушались. Пришлось отдавать приказ руке — той самой, тонкой и бледной, с синеватыми прожилками у запястья. Поднять. Дотянуться до графина на тумбе. Движение было мучительно медленным, суставным скрипом отзывалось в плече. Пальцы обхватили хрусталь, и холод прошел по руке, как слабый электрический разряд. Еще одно усилие — и стакан, наполненный, прижат к губам.

Глава 2. Отъезд из отчего дома.

Завтрак был таким же безжизненным, как и всё в этом доме. Длинный стол, зияющий пустотой. Отец уже сидел во главе, погружённый в какой-то документ. Мать — напротив, с идеальной осанкой, будто высеченная из мрамора. Мне указали на место.

Еда не имела вкуса. Вернее, имела — вкус пыли, обязательств и остывшего металла. Я ела овсяную кашу, которая была не горячей, а тёплой, и оттого казалась особенно вязкой и сухой. Она пахла ничем, просто горячим зерном. Хлеб, тонко нарезанный, не хрустел, а мягко поддавался зубам, и этот податливый, безвкусный комок было трудно проглотить. Чашка чая в моих руках казалась тяжёлой, а его аромат — призрачным, будто запах сухих листьев за три комнаты. Я не смотрела на них. Я чувствовала их взгляды на себе — не родительские, а оценочные. Как будто я была экспонатом, пережившим транспортировку и теперь проверенным на целостность.

— Ты помнишь, что нужно передать декану Архива? — спросил отец, не отрывая глаз от пергамента.

— Да, отец. Личное письмо и печать дома, — мой голос прозвучал тихо, но чётко. Голос Элианы. Я удивлялась, как он ещё слушается.

— И не вздумай в первые же дни ввязываться в дуэли или споры о чистоте крови, — сказала мать, её тон был ровным, но в нём слышалось предупреждение. — Ты там не для того, чтобы заводить знакомства. Ты там для того, чтобы учиться и быть незаметным продолжением нашей воли.

«Незаметным». Ирония заключалась в том, что я чувствовала себя как раскалённая метка в темноте. Каждый нерв был оголён. Шорох её платья, когда она подняла чашку, звенел в моих ушах как скрежет. Запах воска от свечей смешивался с запахом старой древесины стола и едва уловимым, горьковатым оттенком их кожных выделений — стресса, контроля, отсутствия любви. Мой новый нюх, проклятый и обострённый, улавливал не парфюм, а эмоциональный фон. От отца тянуло холодной сталью решимости и усталости. От матери — терпким, ядовитым цветком скрытого презрения. Ни капли тепла. Ничего.

Прощание в холле было коротким и сухим. Отец протянул мне уже собранный саквояж и кошелёк. Его рука была твёрдой.

— Написал декану. Он будет присматривать. Не подведи.

Мать кивнула мне, её жест «благословения» был таким же, как вчера — лёгкое, холодное прикосновение к вискам.

— Пиши о успехах. Только об успехах.

Я поклонилась, ощущая, как маска Элианы прирастает к лицу. Не было объятий. Не было даже намёка на сожаление. Было чувство, что опасный, но ценный груз наконец-то отправляется по назначению.

Карета ждала на подъезде. Когда дверца захлопнулась, отрезав меня от неподвижных фигур в дверях поместья, напряжение не спало. Оно сменилось другой агонией.

Мир снаружи был слишком громким, слишком ярким, слишком пахучим. Сначала я пыталась анализировать: стук копыт по брусчатке — ритмичный, четыре доли… крик торговки вдалеке — звук идёт с запахом спелых ягод и её пота… Но скоро это накрыло волной. Каждый толчок колёс отдавался в моих костях, будто меня трясли в мешке. Горячий металлический привкус крови и миндаля снова подкатил к горлу. Я вжалась в сиденье, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь сосредоточиться на этой острой, понятной боли, чтобы заглушить ту, что разлилась по всему телу.

Жар. Холодный пот. Тошнота. Это было похоже на тяжелейшую лихорадку. Бархат сиденья, который должен быть мягким, ощущался как наждачная бумага. Каждый запах внутри кареты — пыль, лак, старая кожа — ударял в нос с физической силой. А снаружи… снаружи был водопад информации. Я чувствовала жизнь леса, когда мы проезжали мимо: не просто видела деревья, а различала запах мха на северной стороне дуба, слышала шорох ящерицы в траве, улавливала тончайшую дрожь в воздухе от полёта стрекозы.

Это не было знанием. Это было насилием. Насилием чувств над разумом. Моя голова раскалывалась. В висках стучало. В отражении в тёмном стекле окна я видела своё лицо — бледное, с синяками под глазами, с губами, сжатыми в белую линию. Но иногда, в промежутках между толчками, когда боль достигла пика, в глазах, казалось, мелькал отблеск — не человеческий. Золотистый, узкий, будто от далёкого огня.

Я не знала, что это. Я не могла думать об этом. Я могла только терпеть, стиснув зубы и повторяя про себя, как мантру, пункты своего дела. Добраться до Академии. Осмотреть новое место. Найти информацию о ритуале. Выжить. Выжить любой ценой.

А цена, как оказалось, росла с каждым оборотом колеса. И что-то внутри, что-то дикое и чужое, начинало шевелиться на это беззвучное рычание боли, прислушиваясь к миру, который был теперь слишком громким, слишком острым, слишком… доступным.

Карета остановилась. Тишина, наступившая после стука колёс, была оглушительной. Я выдохнула, разжимая побелевшие пальцы. Выжила. Этап завершён.

Дверь открыл кучер. Вместо привычного «осторожно, миледи» его лицо выражало лёгкое отвращение. Понял. Я выглядела как призрак, вылезший из могилы. Внешний вид потерпевшей: бледность, испарина, тремор конечностей. Вывод: создаю ненужное внимание. Нужно минимизировать контакт.

Я вышла, едва не оступившись. Ноги были ватными. Но взгляд… взгляд цеплялся за всё. Академия «Серебряных Архивов» не была похожа на светлый замок из сказок. Это была серая, величественная громада из тёмного, почти чёрного камня, поросшего бархатным мхом у основания и цепким плющом, который карабкался к самым остроконечным башенкам, будто пытаясь утащить их вниз, к земле. Не приглашение. Не защита. Цитадель. Место, где знание охранялось как сокровище и как оружие. Окна-бойницы, узкие и высокие. В воздухе висел не праздный гул учёбы, а низкочастотное, почти неслышное гудение. Как будто само здание было гигантским камертоном, настроенным на частоту магии. Или на частоту боли.