Диагноз

__________________

Транскрипт аудиозаписи. Клиника «Аида». Доктор Мартин Гросс. Пациент Марк Сидоров, ведущий архитектор нейросети «Тесей». 15 марта 2024 года. Пятая беседа.

Доктор Гросс: Марк. Сегодня — только факты. Ваши симптомы, а не теории.

Тишина, густая, как сироп. Пациент дышит ровно, механически.

Марк Сидоров (тихо, как бы для себя): Моя катастрофа — когда сознание забывает грамматику реальности и катастрофа уже не только моя.

Гросс: Объясните.

Сидоров: Жена спрашивает: «Ты пойдёшь в магазин и купишь хлеб?» Я вижу, как она, произнося это «и», на секунду замирает. Её мозг, чтобы построить фразу, теперь должен преодолеть сопротивление. Лёгкое, как трение в шестерёнке, в которую попал песок. Симптомы начинаются с языка. Сначала у таких, как я. Потом — у всех.

Гросс: Конкретные симптомы, у Вас.

Сидоров: Сначала я потерял способность составлять списки. Слова «молоко», «хлеб», «яйца» перестали объединяться в категорию «продукты». Они висели в сознании как отдельные, самодостаточные иероглифы. Потом распалась речь других людей. Я слышал слова, но не мог собрать их в намерение. Это было похоже на общение с продвинутым чат-ботом, который имитирует диалог, не понимая сути. А потом наступил этап, когда я сам перестал понимать инструкции. Даже простые. «Возьми чашку, налей воды». Это не предложение. Это два отдельных, несвязанных приказа, между которыми — пропасть. Мой разум не может построить мост от первого ко второму. Они существуют в разных вселенных. Сначала исчезло «потому что». Потом «чтобы». Теперь исчезает «и».

Гросс: Диссоциация. Разрыв между мыслью и…

Сидоров: Нет. Разрыв между мыслью и мыслью. Вы знаете, что происходит, когда из языка извлекают союзы? Он превращается в список несвязанных существительных. В каталог вещей, лишённых смысла. Такой язык уже нельзя использовать для строительства, управления, договора. На нём можно только называть предметы перед смертью. Я чувствую, как это происходит. Со мной. И это не расстройство — это правило. Алгоритм отката. И он не уникален. Он уже исполнялся. Три тысячи лет назад.

Гросс(сухо): Вы о чем?

Сидоров: Я хочу показать вам диагноз, поставленный человечеству, который мы проигнорировали. Представьте мир: от Греции до Египта и Малой Азии. Между ними — корабли с медью и оловом, дипломатические письма, сложные законы. Цивилизация. А теперь представьте, что за жизнь двух поколений всё это… забывается. Не стирается войной или миграцией, а стирается из памяти. Внук смотрит на табличку с учётом зерна, которую вёл его дед, и видит не отчёт, а бессмысленный узор. Купец забывает, зачем плыть на Кипр за медью. Смотритель дворца бродит по затопленным подвалам, держа в руках свиток с сетью тончайших линий, когда-то это называлось «планом водоснабжения. Теперь он видит лишь загадочный узор, а журчание воды в разорванной трубе звучит для него как голос непонятного и враждебного духа. Связь между знаком и вещью, между приказом и действием — рвётся. Всё, что было сложным, рассыпается. Остаются деревни, простые орудия, устные сказки. Историки называют это «Катастрофой бронзового века».

Гросс(щелкая авторучкой): Вы предлагаете элегантную метафору, Марк. Историки, впрочем, нашли больше следов пожаров и наконечников стрел, чем следов коллективной амнезии. Цивилизации рушатся от топора и голода, а не от забывчивости.

Сидоров (резко, как будто ждал этого): Топор и голод — это симптомы, а не причина. Ни одно нашествие в истории не стирало письменность с лица земли. Гунны, монголы, вандалы — они приходили, грабили, убивали. Но алфавит, бюрократия, язык договоров — они оставались. Захватчикам это было нужно. Латынь знают до сих пор. А клинопись микенской Греции — нет. Её не стёрли. Её… отключили. Забыли изнутри, потому что необходимость в той сложности отмерла. То, что вы называете следами пожаров, — это агония, финальные судороги тела, в котором уже нет нервных импульсов. Они ищут внешние причины: нашествия, засуху. Они не видят главного: цивилизация может умереть не от удара в сердце, а от атрофии нервной системы. От того, что нейроны — эти самые связи — перестают проводить сигнал. Это был первый запуск механизма упрощения. Когда система понимает, что её сложность стала смертельной болезнью, она начинает удалять самые сложные связи, чтобы выжить в урезанном, примитивном виде.

Доктор Гросс перестал писать. Его рука замерла над блокнотом.

Гросс: И вы утверждаете, что этот… механизм… активирован снова.

Сидоров: Он был перезапущен. Чётко, ясно, как сигнал тревоги. В 1905 году.

Сидоров отсчитывает по пальцам, его голос становится холодным и отчётливым, как голос хирурга на операции.

Один: Физика. Эйнштейн рвёт абсолютное пространство и время Ньютона. Трещина в фундаменте реальности. Связь между «здесь» и «там» становится условной.

Два: Политика. В России тысячелетняя государственность даёт сбой и крен. Но трещина не только в ней — рвётся сама ткань истории. Запускается беспрецедентный процесс: попытка создать новое общество. Социальный договор не просто разорван — его объявляют макулатурой и выбрасывают, чтобы написать новый, с чистого листа, на котором уже нет места старым смыслам.