Диагноз: предательство

Глава 1

Что-то холодное и мокрое ткнулось мне в щёку. Я открыла глаза и уставилась в голубые, почти человеческие глаза Тора. Хаски сидел на кровати, положив морду мне на грудь, и смотрел с выражением вселенской скорби. Мол, хозяйка, ты как — жива ещё? А то я тут совсем извёлся.

— Привет, обжора, — пробормотала я, почесав его за ухом. — Дай хоть продохнуть.

Тор завилял хвостом и ткнулся носом мне в шею.

Я повернула голову к будильнику. Одиннадцать утра… После ночной смены тело требовало ещё часов пять сна минимум, но организм уже перешёл в режим бодрствования. Профессиональная деформация кардиолога: даже дома не умею по-настоящему расслабиться. Всегда начеку, всегда в режиме ожидания очередного вызова.

Я сонно повернула голову вправо, а там меня ждала привычно пустая половина кровати. Владлен ушёл, даже не разбудив. Хотя нет, почему же, разбудил — хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла. Наверное, важные дела не терпели. Какие именно он давно перестал уточнять. Как и перестал прощаться лицом к лицу, да что там, он даже записки не оставил.

Тор спрыгнул с кровати и замер у двери спальни в характерной стойке: морда повёрнута ко мне, одно ухо торчком, хвост трубой. Классическая хаски-поза "жду-с, а ты там долго ещё собираешься".

— Да-да, сейчас пойдём, — я села, зевнула. — Дай только в себя прийти.

Пёс издал тихое повизгивание. Не совсем скулёж, но близко. Типа, хозяйка, я тут терпеть уже не могу, честное слово.

Я, хряхтя и потягиваясь встала, пошла по квартире босиком. Везде была идеальная чистота стерильная, почти больничная. Гостиная как с картинки в мебельном каталоге: диван бежевый, журнальный столик стеклянный, полки с книгами, которые никто не читает. Кухня — белый гарнитур, хромированные ручки, ни одной лишней вещи на столешнице. Единственное, что нарушало эту музейную стерильность — разбросанные игрушки Тора. Резиновый мячик под диваном, канат для перетягивания в углу, погрызенная пластиковая кость у балконной двери.

Когда мы въехали сюда пять лет назад, я представляла себе другое. Детские игрушки, разбросанные повсюду, рисунки на холодильнике, кубики под ногами и конечно же крошки на полу. Жизнь, в общем... А получился выставочный зал — смотреть можно, жить страшно.

Вместо детских кубиков — собачьи игрушки. Вместо рисунков на холодильнике — магнитики из командировок Владлена. Вместо крошек от печенья — собачья шерсть, которую я каждый день пылесошу.

Тор возник передо мной, потёрся боком о ноги. Короче говоря, всячески напоминал о своём существовании и о том, что прогулка — вопрос жизни и смерти.

Полгода назад Владлен принёс его в коробке. Пришёл с работы довольный, поставил коробку на пол, а оттуда выкатился пушистый серо-белый комок с голубыми глазами.

— Ленусик, смотри, кого я тебе привёз! — Владлен сиял как ребёнок, подаривший маме рисунок. — Ты хотела ребёнка, вот тебе почти то же самое. Хаски классные, все сейчас таких заводят!

Я тогда не знала, плакать или смеяться. В итоге расплакалась. От обиды, от боли, от абсурдности всего происходящего, за все одновременно. Владлен, конечно же, не понял.

— Ну чего ревёшь? Он же милый! А еще породистый и дорогой!

С тех пор Владлен ни разу, ни ра-зу не выгулял Тора. Не покормил, не убрал за ним, не воспитывал.

"Это твоя собака, ты и занимайся".

Сперва я воспринимала пса как ещё одну обязанность в бесконечном списке дел, но постепенно привыкла. Тор не требовал ничего сложного: еда, прогулки, почёсывания за ухом. Не обвинял, не упрекал, не называл бракованной. Просто смотрел преданными глазами и вилял хвостом.

Я дошла до ванной, включила свет, машинально посмотрела в зеркало. Привычная утренняя инвентаризация. Синяки под глазами, бледность какая-то больная, анемичная. Скулы острые, ключицы выпирают. Когда я успела так похудеть? Владлен недавно сказал: "Лен, ты как скелет в халате. Хоть бы поела нормально".

Звучало вроде бы с заботой, но в голове у меня молоточком стучало совсем другое его слово. Одно-единственное.

Бракованная.

Он сказал это три месяца назад. После очередного приёма в клинике репродуктологии. Я помню тот день в деталях, хотя очень хотелось бы забыть.

Врач сидела за столом, смотрела в карту. Потом подняла глаза, развела руками:

— Елена Викторовна, у вас всё в порядке. Анализы хорошие, овуляция регулярная, проходимость маточных труб в норме. Медицинских противопоказаний нет.

Повисла пауза. Я ждала каких-то слов поддержки, вопросов может быть, но Владлен только ёрзал на стуле.

— Может быть, — врач добавила осторожно, — стоит поработать со стрессом? Иногда психологический фактор играет роль.

Владлен, фыркнув, встал и вышел из кабинета. Даже не попрощался. Я нагнала его только в коридоре. Он стоял у окна, смотрел на заснеженный двор.

— Владик, ну подожди...

— Не хочу слушать эти отмазки. — Он не обернулся. — Стресс, психология. Знаешь, как это называется? Когда врачи не знают, в чём дело, они кивают на стресс.

— Но она права. Может, правда стоит...

Он обернулся. Посмотрел на меня и выдал коронное:

— Стоит признать, что ты как телефон с заводским браком. Внешне вроде ничего, а функция главная не работает.

Я не нашлась что ответить. Просто стояла посреди больничного коридора, а внутри что-то обрывалось.

Тряхнула головой, прогоняя воспоминание. Умылась ледяной водой, оделась в домашнее — старые джинсы, мягкий свитер. Тор увязался за мной на кухню, сел у миски, выразительно посмотрел.

— Да-да, сейчас покормлю. — Я насыпала ему корм, налила воды. Пёс набросился на еду с жадностью голодного волка, хотя рано утром уже ел. Хрустел так громко, что соседи, наверное, слышали.

Я включила кофемашину, достала овсянку, между делом поставила варить яйца. Владлен придёт через час, всегда приходил около полудня перекусить. Скажет что-нибудь вроде "Ленусик, а чего каша опять пресная?" или "Солнышко, ты не забыла, что мне нельзя желток?". Хотя желток ему можно. Можно всё. Все его анализы в норме, я сама проверяла, лично. Но Владлену нравилось притворяться, что у него слабое здоровье. Конечно, так удобнее требовать заботу и внимание…

Глава 2

Я попала не в магазин, точно говорю. Это был ад. Не в смысле огня и серы, а в смысле толпы обезумевших людей, тележек, летящих во все стороны, и очередей, растянувшихся до самого входа! Тридцатое декабря, половина второго дня и конечно же, весь город закупается к празднику!

Я протиснулась внутрь, схватила корзинку и нырнула в поток людей. Овощной отдел напоминал поле боя: две тётки чуть ли не дрались за последнюю вязку лука, мужик набирал картошку килограммов на двадцать, ребёнок орал что хочет мандарины. Я по тихой взяла свёклу, морковь, картошку. Лук. Дальше — к рыбе.

У прилавка с селёдкой стояла очередь человек в пятнадцать. Все изучали тушки с таким видом, будто выбирали бриллианты, не меньше! Я встала в конец, достала телефон, начала листать рабочую переписку.

— Девушка, вы селёдку-то брать будете или в телефоне своём сидеть? — окликнула меня бабушка впереди. Маленькая, в платке, с авоськой. Точная копия Тамары Ивановны, только старше!

— Буду, конечно, — я убрала телефон.

— Вот и гляньте тогда! — Она ткнула пальцем в витрину. — Вот эту не берите, видите — брюхо вздутое? Несвежая. А эту — глаза мутные, тоже не годится. Вот эта ничего, жирненькая, блестит. Под шубу?

— Под шубу, — подтвердила, смиренно. Интересно, почему они ВСЕГДА пристают с разговорами ко мне? Таксисты, бабули, бомжи, и те, из всей толпы выхватывают меня, чтоб попросить чего-то.

— Правильно! Без шубы какой Новый год? — Бабушка оживилась. — Хотя раньше, конечно, селёдка другая была! Жирная, вкусная, тает во рту! А сейчас что — одна вода! И Новый год не тот совсем… Раньше вся страна «Иронию судьбы» смотрела, все вместе за столом сидели, Оливье ели. А теперь что? Кто в телефоне, кто в заграницу уехал...

Я слушала, кивала. Мама моя говорила то же самое. Каждый год. "Раньше и селёдка вкуснее, и люди добрее, и снег белее". Ностальгия по советскому детству, когда всё казалось проще.

— А вы молодая, небось, «Иронию» и не смотрите? — Бабушка покосилась на меня.

— Смотрю, — призналась я. — Каждый год, наизусть знаю.

— Вот! — Она просияла. — Молодец! Значит, не совсем ещё всё пропало! А то молодёжь сейчас только в этих своих... как их... гаджетах сидит!

Я улыбнулась. Дошла до прилавка, показала на ту самую "жирненькую" селёдку. Продавец взвесил, запаковал. Бабушка одобрительно кивнула и ушла дальше, бормоча что-то про майонез и яйца.

Я доползла до кассы через полчаса. Пробила продукты, заплатила и наконец-то вышла на улицу, где снег начал валить густо-густо, прилипая к лицу и забиваясь за воротник.

Дома, после того как разделась, первым делом включила телевизор. Нашла канал, где крутили «Иронию судьбы». Повезло — только начиналась. Я знала наизусть каждую реплику, каждую интонацию, но всё равно включала. Фоном, как ритуал. Новый год без «Иронии» как Оливье без майонеза.

Отварила овощи, яйца, почистила селёдку. Тор крутился под ногами, пытался засунуть морду в кастрюлю с картошкой.

— Нельзя, — отодвинула я его морду. — Это для людей.

Пёс обиженно фыркнул, уселся рядом, посмотрел глазами полными немого упрёка. Мол, хозяйка, тоже хочу, я же хороший.

— На, — я сунула ему кусочек варёной моркови.

Тор взял деликатно, пожевал. Потом скривился, выплюнул на пол с таким отвращением, будто я дала ему отраву. Точь-в-точь как Владлен, когда я готовлю что-то "не то".

— Привередливый, — я подняла морковку, выбросила. Разрезала селёдку на кусочки, а из глаз текли слёзы. От лука, конечно. Не от фильма и чувства одиночества. Хотя нет, вру — от фильма тоже. Эта сцена в аэропорту меня всегда пробивала. Женя улетает, Надя остаётся. Он не знает что она есть, она не знает что он её уже любит. Глупо, нелепо, а слёзы всё равно идут.

Я выложила селёдку на блюдо. Сверху — слой картошки, слой моркови, слой свёклы. Смазала майонезом. Красота... Света будет довольна. А если нет, пусть сама в следующий раз делает!

Внезапно телефон разразился третью звонка. Я вытерла руки, взяла трубку.

— Алло?

— Ленусик, ты дома? — И голос, главное ласковый, тягучий. Такой бывает, когда ему что-то нужно.

— Дома.

— Слушай, я тут подумал... — Пауза. — Может, ты сегодня не поедешь на смену? Ну, типа, скажешь что заболела?

— Владлен, у меня больные люди, коллега с давлением…

— Ну и… что? Там же другие врачи есть!

— Других нет. Все в отпусках, с родителями, кто с детьми.

— А, ну да... — Он помолчал. Потом добавил, и в голосе проскользнуло раздражение: — Ты же бездетная, безотказная, значит пахать на тебя можно.

Укол был точным, хирургически выверенным. Прямо в сердце. Я сжала телефон, посмотрела на экран, чтобы отвлечься от горьких мыслей. Женя и Надя наконец-то встретились…

— Я поеду на смену. Селёдку сделала, она в холодильнике.

— Молодец, Ленчик! — Владлен мгновенно переключился на радостный тон. — Я тебя люблю!

Я положила трубку, не ответив. Посмотрела на Тора — пёс лежал на коврике, положив морду на лапы, смотрел на меня.

— Любит он меня… Мне кажется, что только ты меня любишь, да? — спросила я.

Тор вильнул хвостом. Один раз. Значит, согласен.

Я убрала селёдку в холодильник, помыла посуду, переоделась в рабочую одежду. Джинсы, свитер, куртка. Собрала сумку: телефон, документы, термос с кофе, подошла к Тору, присела рядом. Пёс поднял голову, ткнулся носом в мою ладонь.

— Веди себя хорошо. Не жуй тапки, не разноси квартиру. Договорились?

Тор лизнул меня в щёку, заставив фыркать. Я встала, взяла сумку. У двери обернулась: пёс сидел посреди прихожей, смотрел грустными глазами. Уши опущены, хвост не виляет. Классическая поза "хозяйка, не уходи, мне будет плохо очень".

— Я вернусь, обещаю, только будь хорошим мальчиком, ладно?

***

Тор сидел у двери, прислушивался. Шаги хозяйки удалялись, становились тише, затихли совсем. Лифт зажужжал, поехал вниз.

Пёс подождал. Минуту. Две. Пять. Хозяйка не возвращалась. Обычно, если она забывала ключи или телефон, возвращалась быстро. Но сейчас прошло уже десять минут.

Глава 3

Кардиологическое отделение встретило меня гробовой тишиной. Даже странно, обычно к вечеру тут ад кромешный, но сегодня пусто. Медсестра Вика сидела на посту, листала какой-то журнал.

— Елена Викторовна, привет! — Она подняла голову. — Борис Львович передал все дела, вот папки. У нас тихо, все стабильные. Баба Клава из седьмой палаты просила чаю, я принесла. Дед Николай храпит как трактор, но это норма для него.

— Спасибо, Вик. Ты к Новому году готова-то? Салаты сделала?

— Да! — Она засияла. — Оливье, селёдку, винегрет. Завтра только мандарины почистить. Вы тоже встречаете?

— У подруги, — ответила автоматически, натягивая белый халат.

— Круто! А я дома, с родителями. Будем старые фильмы пересматривать и шампанское пить. Классика! — Вика собрала свои вещи, помахала рукой. — Счастливо оставаться! И с наступающим! Маришка уже пришла, в ординаторской.

Она убежала, оставив меня в тишине отделения. Я прошлась по палатам, проверила пациентов. Все спали или дремали под тихо бормочущие телевизоры. Баба Клава, действительно, попросила ещё чаю. Я принесла, посидела рядом, послушала её рассказы про внуков. Дед Николай храпел так, что окна дребезжали, но пульс и давление в норме. Остальные четверо пациентов тоже стабильны.

Вернулась в ординаторскую, плюхнулась на продавленный диван. Достала телефон решив заглянуть на маркетплейсы, вдруг что-то интересное попадется, но не успела зайти на парочку карточек товаров, как экран моргнул именем Бориса Львовича, наверное, забыл что-то передать.

— Снегирёва, как там? — В трубке слышался звук телевизора и смех. — Не померли ещё от скуки?

— Живы. Тихо пока, — я откинулась на спинку дивана. — Как вы, Борис Львович? Давление упало?

— Упало, упало, твоя Анна Петровна меня так напугала, что я теперь боюсь дышать. Говорит, если ещё раз на смену с таким давлением приду — уволит к чертям собачьим. А мне пенсию через три года, куда я пойду?

Я усмехнулась. Анна Петровна грозилась уволить Бориса Львовича лет десять подряд, но он продолжал работать, и она продолжала его терпеть. Лучший хирург в больнице, руки золотые, но образ жизни, как у студента: курит, выпивает, спит по четыре часа.

— Лежите, отдыхайте. Справлюсь.

— Да я знаю что справишься. Ты у нас крепкая, Ленчик. — Он помолчал, потом добавил: — Слушай, держись там. На Новый год всякое бывает, то пьяный с ножом в животе придёт, то бабушка с инфарктом от Оливье. Народ жрёт как не в себя, потом к нам.

— Постараюсь выжить.

— Вот и молодец. Ну, я пошёл жену свою слушать, она мне тут лекцию читает про здоровый образ жизни. С наступающим тебя, Снегирёва!

— Взаимно, Борис Львович.

Положила трубку. Посмотрела на часы — половина десятого. До конца смены ещё три с половиной часа. Я налила себе кофе из автомата — мерзкий, бурый, но бодрит. Села за стол, открыла карты пациентов, начала заполнять.

Через минут тридцать дверь приоткрылась и ко мне заглянула Анна Петровна.

— Снегирёва, ты одна тут сидишь? — Она вошла, неся термос и пакет. — Вот, принесла чай нормальный, не эту бурду из автомата. И печенье испекла, имбирное. Возьми, поешь.

Я отложила ручку, посмотрела на заведующую. Анна Петровна была полная, седая, в очках на цепочке. Халат накрахмален до хруста, как всегда.

— Спасибо, Анна Петровна. Вы бы домой шли, завтра рано вставать.

— Да ладно, не маленькая. — Она налила чай в две кружки, протянула одну мне. — Посижу с тобой, поговорим. Праздники же, нельзя человека одного оставлять.

Я взяла печенье, оно одурманивающе пахло имбирём, корицей, чем-то домашним и уютным. Откусила — рассыпчатое, не слишком сладкое, правильное.

— Вкусно.

— Рецепт старый, ещё от бабули. — Анна Петровна смотрела на меня поверх очков. — Снегирёва, как дела? По-человечески?

— Нормально.

— Не ври. Я тебя пять лет знаю, вижу когда врёшь.

Я поспешно отпила чай и конечно же обожгла язык. Посмотрела в окно — снег валил густо, залеплял стёкла.

— Правда нормально, Анна Петровна. Работа, дом, всё как обычно.

— А муж? — Она спросила осторожно, но прямо. — Как с ним?

— Тоже нормально.

— Лена. — Она поставила кружку на стол. — Я не слепая, глаза у тебя невесёлые. И похудела ты. И вообще... вид у тебя затравленный, извини что так говорю.

Я сжала кружку в ладонях, грелась о тёплую керамику. Что ответить? Что пять лет попыток родить ребёнка превратили нашу жизнь в ад? Что я устала, но не знаю как выбраться?

— Просто устала, — сказала я наконец. — Много работы перед праздниками.

— Знаешь, Снегирёва, я тебе как мать скажу. Если мужик не ценит — не держись. Жизнь одна, проживи её для себя, а не для кого-то.

— Но мы же столько лет вместе...

— И что? Пять лет мучений не повод терпеть ещё пять. Подумай об этом.

Она допила чай, встала.

— Ладно, мне пора, но если что — приходи, поговорим. Я через это прошла, знаю каково. — Анна Петровна похлопала меня по плечу. — Держись, золотая. И с наступающим.

— Спасибо, Анна Петровна. Вы тоже.

Она ушла, оставив термос и полпакета печенья. Я сидела, смотрела в окно. Думала.

Из пяти лет отношений мы женаты четыре года и три месяца, если точно. Когда-то я любила Владлена... Или думала что люблю. Он был обаятельный, весёлый, ухаживал красиво. Цветы, рестораны, комплименты. Женились быстро как-то, хотя родители предупреждали: рано, не знаете друг друга. Не послушала.

Первый год был нормальным. Потом начались попытки забеременеть. Сначала просто не получалось. Потом врачи, анализы, обследования. Потом ЭКО. Три попытки. Три неудачи. И с каждой неудачей Владлен становился холоднее. Начал упрекать, обвинять. Сначала намёками, потом прямо.

"Ты недостаточно стараешься".

"Ты слишком нервничаешь".

"Ты просто не хочешь".

А потом вот это жестокое — "бракованная".

Я допила остывший чай. Встала, прошлась по ординаторской. Пять лет — это срок или еще не очень? Есть пары, которые пытаются намного дольше… Но, должна ли я терпеть? Ради чего? Ради ипотечной квартиры, которую оплачиваю я или призрачной надежды что он изменится? Что мы всё-таки станем семьёй?

Глава 4

Мужчина кивнул, будто это нормальная ситуация для половины второго ночи.

— Проходите, — он отступил в сторону, придерживая дверь. — Давайте я возьму.

Он забрал Тора у меня из рук так легко, будто пёс весил не сорок килограммов, а всего пять. Развернулся, быстрым шагом пошёл внутрь. Я поплелась следом, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

Клиника внутри выглядела чисто, современно. Мужчина внёс Тора в кабинет, уложил на металлический стол под яркой лампой, быстро и профессионально начал осматривать.

Я стояла у стены, сжимая в руках ремешок от сумки. Смотрела как он прощупывает живот Тора, слушает дыхание, проверяет пульс на бедренной артерии.

— Судя по всему, кишечная непроходимость, — сказал он, не отрывая взгляда от собаки. — Сколько он в таком состоянии?

— Не знаю, я вернулась домой час назад. Нашла его вот так.

— Понятно. Игорь! — крикнул в коридор. — Готовь операционную! Срочно!

Из соседней комнаты выскочил молодой парень в очках, долговязый, в мятом халате.

— Что случилось? — Он заглянул в кабинет, увидел Тора. — О, непроходимость?

— Похоже на то. Делай рентген сначала, но и стол приготовь.

Игорь кивнул, подхватил Тора на руки, понёс куда-то дальше. Я осталась наедине с врачом.

— Вы... — я запнулась. — Вы будете оперировать?

— Если придётся, но сначала рентген. Нужно понять где именно застряло инородное тело и насколько всё плохо.

— А если... — Я не договорила.

— Счёт идёт на минуты, но мы успеем. Видел и похуже случаи.

Я кивнула. Врач понимает врача. Никаких "всё будет хорошо" и "не волнуйтесь". Просто факты.

— Идите в коридор, — он кивнул на дверь. — Там кушетка есть. Посидите, попейте воды. Это займёт время.

— Сколько?

— Час. Может, больше.

Я вышла в коридор. Там действительно стояла жёсткая кушетка у стены. Села, положила сумку рядом.

Из-за стойки ресепшена вышла женщина лет тридцати пяти, симпатичная, в джинсах и свитере. Посмотрела на меня с сочувствием.

— Не переживайте, — сказала она мягко. — Никита Андреевич лучший. Спасёт обязательно.

— Он ваш ведущий вет? — спросила я глупо.

— Да, и владелец клиники. — Она протянула руку. — Я Ольга, администратор.

— Елена, — я пожала её руку. — Спасибо.

— Хотите чай?

Я хотела отказаться, но кивнула. Она исчезла за дверью, вернулась через минуту с кружкой. Протянула мне. Я обхватила ладонями, грелась.

— Что он съел? — Ольга села рядом.

— Не знаю, пришла домой, а вся квартира разгромлена, он лежит. Что успел сожрать за вечер понятия не имею.

— Хаски любят жевать всё подряд. У нас тут недавно овчарка носок переварила. Хозяйка неделю искала, думала стиральная машина съела.

Я попыталась улыбнуться, но получилось кривовато.

Ольга погладила меня по плечу и ушла. Я осталась одна в тишине коридора.

Пила чай маленькими глотками, он был слишком сладкий, но согревал. Смотрела на стены. На них висели фотографии — животные, счастливые, здоровые. Под каждой подпись:

"Тузик, 3 года. Съел носок. Выжил."

"Мурка, 5 лет. Упала с балкона. Выжила."

"Рекс, 7 лет. Отравление. Выжил."

"Пушок, хомяк, 2 года. Перелом лапы. Выжил."

Все выжили. Значит, и Тор выживет. Должен.

Я допила чай, поставила кружку на небольшой журнальный столик с листовками. Прислонилась головой к стене и закрыла глаза.

Как же я устала... После смены, после всего этого кошмара. Хотелось провалиться в сон и проснуться в мире, где всё хорошо.

И видимо задремала. Мне снилась операционная, не моя, не кардиология, другая. Я как будто стою и подсматриваю из-за плеча хирурга. Единственное, что вижу – руки в перчатках, большие и уверенные. Режет, зашивает, работает молча. Странное чувство, я привыкла всё контролировать, а тут просто стою, смотрю и… доверяю. Незнакомцу. И почему-то не страшно.

— Жить будет ваш обжора.

Я вздрогнула, открыла глаза. Передо мной стоял тот самый мужчина — Никита Андреевич, как назвала его Ольга.

— Правда? — Я вскочила с кушетки.

— Правда. Достали инородное тело, всё прошло хорошо.

Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу. Облегчение накрыло волной, горячей, почти обжигающей.

— Спасибо, — выдохнула я. — Спасибо вам.

— Рано благодарить. Ещё сутки под наблюдением оставим, потом посмотрим. — Он протянул руку. В ней был металлический лоток. — Вот, кстати, то самое инородное тело. Может, узнаете?

Я заглянула в лоток на котором лежало нечто розовое, мокрое, полупереваренное... Но узнаваемое. Кружевные стринги ядовито-розового цвета. С вышивкой — маленькая бабочка на поясе.

Я знала чьи это трусы, сама покупала на день рождения, в подарок.

Три месяца назад, в дорогом бутике… Еще так долго выбирала, потратила половину зарплаты. Эксклюзив, ручная работа, штучный товар. Подарила Свете на день рождения. Она тогда пищала от восторга, обнимала меня, обещала что будет носить и думать обо мне.

Вот она, значит, о ком думала... Обо мне. В моей квартире. В постели с моим мужиком.

Я медленно подняла глаза на Никиту. Он смотрел на меня с сочувствием.

— Это... — начал он осторожно. — Это не ваши?

— Нет.

— Тогда... — Он помолчал. — Соболезную, что узнали вот так...

Я взяла лоток из его рук. Посмотрела на стринги ещё раз и вдруг начала смеяться.

Тихо сначала. Потом громче. Истерически, не в силах остановиться. Смеялась, пока не потекли слёзы.

— Вы... вам точно нормально? — Никита шагнул ближе, обеспокоенно.

— Отлично, — выдавила я сквозь смех. — Просто идеально. Завтра Новый год, салаты не доделаны, мужик оказался предетелем, а собака съела доказательства его измены с моей лучшей подругой. Лучше не бывает, правда?

Никита молчал, а я вытерла слёзы. Поставила лоток на кушетку. Сделала глубокий вдох. Выдох.

— Простите. Я просто... устала. Очень.

— Хотите кофе? — предложил он.