Дикий запад. Наследие "Последнего привала"

Пролог. Шрам

Техас, 1878 год.
Дым от пороха не рассеивается. Он впитывается в одежду, в волосы, в стены с выщербленными досками. Шестнадцатилетний Кай Ларсен прижимается спиной к горячей кирпичной кладке конюшни, пальцы судорожно сжимают капсюльный револьвер отца — слишком тяжелый, слишком незнакомый. Он только что видел, как упала мать. Не услышал выстрела — только увидел, как алеет кружево на ее плече. Отец кричал что-то о доверии и законе, прежде чем его голос оборвался. Закон в лице шерифа с серебряной звездой спокойно перезаряжал свой кольт, поплевывая в сторону. Мир Кая, состоявший из книг, законов штата и чаепитий по воскресеньям, не рухнул. Его аккуратно, с циничной ухмылкой, разрезали ножом алчности. В тот день Кай понял главный закон Дикого Запада: сила — это единственная правда, а справедливость — товар для тех, кто может ее купить. Когда сабельный удар конкурента отца скользнул по его лицу, Кай не закричал от боли. Он закричал от ярости. И поклялся, что никогда больше не будет той стороной, которая проигрывает.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЗЕМЛЯ И ПЫЛЬ Глава 1. Тень отца

Городок Пыльная Лощина, Техас, 1883 год.
Жара стояла такая, что даже ящерицы замирали в тени, боясь пошевелиться. Воздух над главной и единственной улицей колыхался, как над раскаленной сковородой. Элинор Рейнольдс, которую все звали Элли, выставила за дверь «Последнего привала» пустое ведро из-под пива. Звякнув, оно покатилось по грязным доскам крыльца. Ей было девятнадцать, но в глазах — все сорок. Она смахнула со лба пот тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу.
«Последний привал» не был похож на карточные салуны из легенд. Это было длинное, приземистое строение из темного дерева, больше похожее на амбар. Вывеска, которую ее отец, Шон Рейнольдс, вырезал собственноручно, скрипела на ветру, жалуясь на свою судьбу. Здесь не было пианино и девиц в перьях. Здесь был крепкий виски, густой как смола кофе, простая еда и жесткие койки наверху для тех, кому некуда было преклонить голову. Это был островок выживания на краю цивилизации, и Элли была его капитаном.
Войдя внутрь, где пахло дымом, старым деревом и жареным беконом, она увидела Старину Лиама. Он, как древний монумент, протирал бокалы тряпкой, движением медленным и вечным.
— Пыль сегодня, — хрипло произнес он, не глядя на нее. — Как пепел.
— Всегда пыль, Лиам, — отозвалась Элли, подходя к стойке и проверяя подписанные ею же счета. — Или грязь. Никакой поэзии.
Лиам кашлянул. Это был целый монолог. Он видел, как рождалась Пыльная Лощина, как умерла от лихорадки Мэри, мать Элли, как Шон Рейнольдс, сломленный горем, вцепился в этот бар, как в якорь, и как полгода назад его жизнь оборвала шальная пуля при ограблении почтовой кареты, на которую он неосторожно подсел.
Элли достала из-под стойки тяжелую бухгалтерскую книгу. Цифры танцевали перед глазами. Недостача. Всегда недостача. Нужно было платить за муку, за виски, мяснику, кузнецу за починку упряжи. И дань. Неофициальную, но от того не менее обязательную. Старый шериф Томпсон с надушенными усами всегда находил повод «для поддержания порядка». Элли платила. Потому что альтернатива была хуже.