Диплом по приручению

Глава 1

— Зачем ты подкидываешь мне эти проблемы? — в голосе звучало холодное раздражение. — Ты прекрасно знаешь, я терпеть не могу помощников. Особенно помощниц.

Мой друг Евгений, преподающий в академии Октябрьска, вздохнул в трубку. Я же был ректором Академии уголовного права во Владиславске — местом строгим, почти аскетичным, где порядок и дисциплина ценились выше всего.

— Фил, пойми, — голос его был полон усталого отчаяния. — Она невероятно одарена. Пятый курс, лучшая в своём потоке. Но характер… невыносимый. Мне нужно, чтобы её кто-то приручил. Она из обычных, Фил, не из наших. Мы с ней справиться не можем. Пусть в твоей строгой академии хоть немного ума наберётся. Обломай ей хребет, пожалуйста. Грози, что не зачтёшь практику. Здесь у неё связи слишком сильные, через друзей, семью…

Я зажмурился, предчувствуя головную боль.
— Ладно, — процедил сквозь зубы. — Как скажешь. Когда она должна прибыть?

— Вообще-то… она уже должна была быть на месте.

Я перестал перебирать документы на столе. Странно. Затем вспомнил — с городского номера мне названивали несколько раз подряд. И вот снова звонок, на второй линии.

— Женя, отключаюсь, — бросил я. — Мне названивают с городского, похоже, из каких-то служб.
— Хорошо. Удачи. И держи в курсе, как будет вести себя наша дикарка.

Не ответив, я переключил линию.
— Слушаю.
— Филипп Александрович, это дежурный отделения на Северной. Беспокоим, извините. Тут у нас… ваша помощница. По крайней мере, так представляется. Мы-то знаем, что помощников у вас нет, вы никогда не брали, но… решили уточнить на всякий случай.

Внутри всё похолодело. «Уже начала».
— Так она у меня действительно есть. Что она натворила?
— Вам лучше подъехать, дело… серьёзное.
— Буду через пол часа, — отрезал я, поднимаясь.

Чёрт меня дернул согласиться! Какая-то строптивая дура, доставшаяся по дружбе. Ладно, завалю её работой по уши. Запру в архивном подвале в центре города, пусть неделями роется в вековой пыли и манускриптах…

— Филипп… — томный, мёдом пропитанный голос разнёсся от двери.

Барбара. Застыла в проёме во всей своей… доступности. Наброшенное на голое тело пальто лишь подчеркивало то, что было под ним. Моя периодическая отдушина. Жаль, сейчас не время.

Я, не глядя на неё, направился к шкафу, достал своё серое пальто — стильное, безупречного кроя, находка из прошлой заграничной командировки.
—Ты зря потратила время, — сказал я, повязывая шарф. — Дела не ждут.

— Но, возможно, все же...? — Её руки с безупречным маникюром скользнули по моей спине сзади, обвили мою грудную клетку. — Мы так давно не оставались наедине…

Не добившись реакции, она отступила на шаг, и в голосе зазвучала обида.
— Что может быть важнее чем я?

— Моя новая помощница. Сидит в отделении на Северной. Еду разбираться.
— Помощница? — Барбара фыркнула. — Ты даже на своего секретаря рычишь! Откуда помощница?
— Из другого города. Одарённая. Екатерина Перевязцева.

Фамилия прозвучала как вызов. Барбара насупилась — она не жаловала чужих волчиц, особенно из других стай.
— Может, всё-таки… — Она присела передо мной на корточки, и в её улыбке было обещание, что я забуду обо всех проблемах, если только соглашусь на ее предложение.

Но странное, давящее предчувствие уже сжимало мне грудь. Я просто обошёл её, не удостоив объяснений. В воздухе висело что-то неосязаемое, но жутко знакомое. Зов. Не крик, а тихое, отчаянное биение чужого сердца, взывающее о помощи на уровне инстинкта.

И вышел из здания и направился к рядом припаркованной своей машине. Грудь давило, как перед грозой. Я дотронулся до солнечного сплетения. «Что со мной?» Это было сильнее, чем просто дурное предзнаменование.

Я глянул вверх, на низкое сентябрьское небо, затянутое свинцовыми тучами. Моросил холодный дождь, кружились первые жёлтые листья. Обычно я обожал эту пору. Сейчас же чувствовал лишь одно — острое, неотступное желание быть там, где она. Где бы она ни была.

Когда я переступил порог отделения, всё встало на свои места. И всё из-за запаха.

Смородина. Дикая, терпкая, и что-то невероятно свежее — как первый вздох после грозы. Аромат, который одновременно пьянил и бодрил, вливаясь в кровь адреналином. Мои зрачки расширились сами собой, сканируя полумрак коридора в поисках нее. Я учуял её.

Что я сказал дежурному? Ничего. Он бегло глянул на документы — чистая формальность. Камеры и так меня знали: Филипп Волков, ректор Академии, чей авторитет и связи давно стали притчей в в полицейских кругах Владиславска и не только. А теперь у меня появилась личная, живая головоломка. Где моя истинная?

Я уже забыл, что она у меня может быть. В 45 лет я думал об одном: остепениться, править своей академией и стаей. Вот только теперь эти планы канули в лету в тот миг, когда этот запах ударил мне в ноздри. От одного только аромата стало тесно в штанах. Интересно, она здесь работает? Или уже сидит в наручниках? Я прикрыл глаза, пытаясь подавить шальные, первобытные мысли.

— Филипп Александрович, пройдёмте. Ваша… скажем так, подопечная, вас ждёт, — голос дежурного выдернул меня из дремучих грёз.

— Что она натворила, раз вы её сюда привезли?

— Хм, она знатно оттаскала за волосы одну из крылатых. Дочку нашего местного бизнесмена, Вазинскую.

Ух ты. Вот это волчица мне досталась! Оттаскать за волосы ту крылатую дуру, которая под два метра ростом? Я Вазинскую знал. Она тоже ко мне клеилась. Не мой тип — я крылатых не жалую, да и смотреть ей в глаза, не поднимая головы, было утомительно. Сильная женщина.

Чем ближе мы подходили к двери в конце коридора, тем отчётливее был запах. Мой. Только мой. Не может быть…

Перед дверью меня слегка потряхивало. Со стороны это было не заметно, но я чувствовал дрожь в кончиках пальцев, натяжение в каждом мускуле.
— И почему она не в камере,а в технической кладовке?

— Филипп Александрович, если честно… не хотели вас подставлять. Мы её не зарегистрировали. Как бы… для вас.

Глава 2

Больной ублюдок. Недостаточно было шантажировать — он привез меня в наручниках прямо к себе домой. Как этот пес вообще всё провернул? Я знала о его связях, но не до такой же степени… Единственная капля чего-то, отдаленно напоминающего порядочность — когда он своим широким телом прикрыл мои скованные руки от посторонних глаз по дороге от участка к машине.

Но этого было мало. Он привёл меня не в гостевую, а прямо в свою спальню. Филипп снял с себя рубашку, и я мысленно попрощалась с невинностью. Но вместо этого он расстегнул наручники и бросил рубашку мне в лицо.

— Пять минут. Чтобы ты разделась полностью, включая нижнее бельё, и надела это. Не успеешь — пеняй на себя.

В его тоне не было места спору. Надежда на его благоразумие таяла с каждой секундой. Месяц. Мне нужно продержаться всего месяц. Но я уже понимала — невинной отсюда не уйду. Я не могу раскрыть свой секрет, а этот бездушный волк нашёл себе идеальную игрушку на этот срок. Теперь ясно, почему у него никогда не было помощниц — все от него бегут.

Переодевалась я быстро. Снимать нижнее бельё было унизительно и страшно, но приказ есть приказ. Тайна должна остаться тайной. В комнате было прохладно, и я поёжилась, но, облачившись в его чёрную рубашку, почувствовала странное облегчение. Его запах — не такой, как у других оборотней. Он не подавлял, а обволакивал: дорогой парфюм, стальные нервы, твёрдая воля. Запах того, кто всегда получает то, что хочет, и кого не остановят слёзы.

Рубашка висела на мне почти как платье. Я закатала рукава и торопливо застегнула пуговицы. Качественный хлопок ласково касался кожи, и от этого прикосновения соски предательски затвердели. Я попыталась прикрыть их руками.

Он вошёл ровно через пять минут. Его ноздри задрожали, зрачки расширились, превратившись в чёрные бездны. Ему нравилось то, что он видел. Он сделал глубокий, шумный вдох, будто запасаясь воздухом, потом резко встряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

Подошёл стремительно, взял мои руки, завёл за спину. Холод металла вновь сомкнулся на запястьях.
— Это обязательно? — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала мольба.

Он замер. Медленно повернул ко мне лицо, смотря свысока. Его взгляд скользнул по моим губам, лицу, шее, будто ощупывая. Потом он костяшками пальцев провёл по моей скуле, так медленно, что по коже побежали мурашки. Он закусил свою нижнюю губу — я видела, как дрожат его челюстные мышцы. Он сдерживался. Изо всех сил.

— Мне дано задание тебя приручить, — прозвучало низко, почти как рык. — Пока я этого не сделаю, ты отсюда не уедешь. Пока я не увижу прогресс, наручники снимать не буду. Это не наказание, Катя. Это первое правило.

И вот я сижу на полу в его кабинете, посредине комнаты, на коленях. Как собака. Он напротив, за массивным столом, голый по пояс и, кажется, совсем не собирается что-либо надевать. Работает. Изучает документы, стучит по клавишам ноутбука. Кто-то звонит, и он спокойно объявляет, что ближайший месяц будет работать преимущественно из дома.

Его решение повисает в воздухе, и я не могу скрыть шок. Он ловит мою реакцию, разговаривая по телефону, и в уголке его губ появляется та самая ухмылка. Да, он откровенно издевается.

Нужно вернуть хоть тень контроля. Хотя бы словом.
—Почему вы отказались от управления своим кланом? — спрашиваю я, и мой голос звучит громче, чем хотелось бы. — От власти. Вы же альфа.

Взгляд, который он бросает на меня, мог бы испепелить. Я поняла, что залезла слишком глубоко. Но черт возьми, теперь он знает — я не просто глупая девчонка. Я что-то знаю.

Решаю идти дальше.
—Мне будут звонить друзья, родители… — при слове «родители» он усмехается, и меня это задевает. — Мне нужен телефон, чтобы отвечать.

— Твои якобы друзья и якобы родители не решат вопрос с твоей практикой, — отрезает он холодно. — Не переживай. Я сам напишу им, что ты будешь предельно занята. — Он откидывается в кресле, и его взгляд становится тягучим, как патока. — Так уж вышло, Катя, что моя репутация безупречна. Никто и не подумает, что ты сидишь здесь, в наручниках, у меня дома. Никто.

Он медленно поднимается из-за стола и начинает двигаться ко мне. Каждый его шаг отдается в тишине комнаты тяжелым, мерным стуком. Его торс, освещенный мягким светом настольной лампы, кажется отлитым из бронзы. Каждый мускул, каждый шрам говорит о силе и контроле. Он — воплощение дикой, обузданной мощи. Настоящий волк. От этого зрелища меня начинает трясти изнутри, смесь страха и невероятного, запретного возбуждения.

Он останавливается прямо передо мной, заслоняя собой свет.
—Сколько у тебя было мужчин до меня? — Его вопрос падает, как камень, в полную тишину.

— В смысле… до вас? — Мой голос срывается на хрип. Паника бьет в виски, но сквозь нее пробивается острый, пьянящий интерес. Он невероятно красив. И опасен.

Он игнорирует мой растерянный ответ, так же, как я проигнорировала его. Вместо этого он просто смотрит, его взгляд будто сканирует меня, считывая правду с моего лица, с дрожи в плечах, с того, как я отворачиваюсь.
—Ты девственница, — произносит он не как вопрос, а как констатацию. Окончательный вердикт.

Я ничего не отвечаю. Молчание — мое единственное оружие. Но в кабинете, где пахнет его кожей, дорогим деревом и властью, это молчание звучит как самое громкое признание.

Одним стремительным рывком он подхватывает меня с пола. Я даже не успеваю вдохнуть — настолько это быстро. Воздух свистит в ушах, мир кувыркается, и вот я уже прижата к его горячей, обнажённой груди. Мои скованные руки беспомощно болтаются за спиной. Я издаю сдавленный звук, не то вскрик, не то стон, но он лишь сильнее прижимает меня, не давая упасть — ведь держаться мне нечем. Для него это игра. Унизительная и властная.

Я начинаю часто дышать, чувствуя, как щёки пылают огнём. Я слишком близко. Слишком…

Он дышит прямо мне в лицо. Его глаза — два уголька дикой, необузданной страсти. Он сажает меня на край стола, продолжая всем телом прижимать меня к себе. Безумный стыд накрывает с головой — подъём рубашки открывает всё, ведь под ней ничего нет. Я абсолютно беззащитна.

Глава 3

Он не повёл, а именно притащил меня за наручники, будто добычу, через весь нижний этаж. Стыд пылал на моих щеках. Его запах, мой запах — всё смешалось в этом унизительном, животном шлейфе, который он приказал не смывать.

Кухня была огромной, тёмной, с деревянными столами и начищенной посудой, пахнущей специями и дымом. И вместо того чтобы усадить на стул, он поднял меня и разместил прямо на широкую кухонную столешницу. Твёрдая поверхность охладила мою оголённую кожу под подолом рубашки.

— Сиди. Не двигайся, — бросил он, и его взгляд упал ниже пояса. — И ноги не смыкай. Хочу видеть.

Стыд ударил в голову горячей волной. Но что-то предательское, глубокое внутри, ёкнуло от этого приказа. Я закусила губу, но… раздвинула колени. Чуть-чуть. Словно сама себе доказывая, что это вынужденная покорность, а не послушание.

Он повернулся к массивной плите, достав из холодильника куски явно уже маринованного мяса, зелень, помидоры. Движения его были резкими, точными, полными мужской силы. Он не готовил — он совершал ритуал. Он делал все так быстро, и это спиной ко мне, но будто нарочно так, чтобы я видела игру мышц под кожей, каждый вздох, каждое движение его торса.

Пахло чесноком, кинзой, аджикой. Пахло южными странами, в которых я никогда не была. Это был запах его мира — такого же дикого, пряного и неуправляемого, как он сам.

И тут он обернулся. Не к плите, а прямо ко мне. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в меня. Он смотрел не в глаза, а сквозь них. Будто проверяя, не сомкнула ли я ноги, не пытаюсь ли спрятать ту мокрую, смущающую правду между моих бёдер. Под этим взглядом я замерла, чувствуя, как стыд превращается в жар, а жар — в пульсирующее, постыдное желание. Я не сомкнула ноги. Наоборот, они раздвинулись ещё чуть шире, сами, предательски.

Он усмехнулся одним уголком губ и вернулся к готовке.

Сковорода зашипела, забрызгав маслом, когда он бросил туда мясо. Через пару минут аромат стал невыносимо вкусным. Но жажда, сухость во рту от слёз и криков, были сильнее.

Я попыталась сглотнуть, и он, будто уловив этот звук, снова обернулся. Молча подошёл, взял тяжёлый кувшин, налил воду в такой же стакан и поднёс ко мне.

Я потянулась к нему скованными руками, но он отстранил стакан.

— Руки не для этого, — сказал он тихо, и в его глазах вспыхнула тёмная, опасная игра. Он поднёс прозрачный стакан к моим губам сам. — Пей.

Унижение. Абсолютное. Но жажда была сильнее гордости. Я наклонилась, прильнула губами к прохладному краю и пила, жадно, с закрытыми глазами, чувствуя, как вода стекает по подбородку. Он держал стакан, и его пальцы почти касались моего лица. Когда я попила, он не убрал руку, а провёл большим пальцем по моей мокрой нижней губе, смахнув каплю.

— Аппетитная, — произнёс он хрипло, и было непонятно, про что он говорил? Про воду, про меня или про то блюдо, что шипело у него за спиной?

Он вернулся к плите, быстро перемешал содержимое сковороды, бросил туда рубленую зелень. Через минуту он снял её с огня и, не перекладывая в тарелку, подошёл ко мне, держа в руках ту самую сковороду, от которой валил пар.

Он встал прямо передо мной, между моих раздвинутых колен, загородив собой весь мир. Запах готовой еды смешался с его запахом и моим. Он взял ложку, зачерпнул кусок нежного мяса в томатном соусе, подул на него.

— Открой рот, — приказал он, и в его тоне не было просьбы.

И я открыла. Позорно, покорно, чувствуя, как поёживаюсь от его близости и от того, как его бёдра касаются моих колен. Он положил ложку мне в рот. Вкус взорвался. Он был пряный, насыщенный, совершенный.

— Нравится? — спросил он, и в его глазах горело что-то помимо торжества. Что-то вроде… удовлетворения.

Я не смогла солгать. Кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как соус пачкает мои губы, а его взгляд прилип к ним, тяжёлый и будоражащий.

В этот момент я поняла страшную вещь. Он кормил меня не как гостя. Он кормил свою добычу. Зверя, которого только что поймал. И в этой тёмной, пряной кухне, сидя на столе с раздвинутыми ногами, в его рубашке и наручниках, я чувствовала себя не пленницей, а… чем-то гораздо более древним и опасным. Чем-то, что начинает понимать правила его игры.
И что хуже всего — моё тело, мой предательский дух, уже начали эти правила принимать.

Он кормил меня с той же властной нежностью, с какой заставил раздвинуть ноги. Подносил ложку с томатным, дымным мясом к моим губам, и я покорно открывала рот, чувствуя, как соус пачкает уголки губ. Вкус был огненным, насыщенным, как и всё вокруг него. Но это была не забота — это был ещё один акт владения. Он смотрел, как я глотаю, и его взгляд был тяжёлым, оценивающим.

А потом начал дразниться. Подносил особенно аппетитный кусок, и когда я уже тянулась к нему, он забирал ложку себе. Отводил её к своим губам и медленно, на моих глазах, съедал, не отрывая от меня взгляда. Его челюсть работала, а в глазах танцевали искры самой чёрной, самой опасной игры.

— Вкусно? — спрашивал он, и я не знала, про еду ли. Мне хотелось выругаться, плюнуть, но тело предавало — низ живота сжимался не от злости, а от чего-то острого и постыдного. Я могла только кивать, чувствуя, как жар поднимается к щекам.

Когда сковорода опустела, он отставил её, и его взгляд стал другим — сосредоточенным, хищным. Он снова взял меня за наручники и без слов поволок из кухни, мимо тёмных коридоров, наверх в ванную.

Душ был огромным, везде была темная плитка,он включил воду. Пар сразу начал клубиться. Филипп не стал ничего говорить, не стал раздевать. Он просто завёл меня под потоки почти обжигающей воды и прижал к мокрой стене.

Потом его губы нашли мои. Это не был поцелуй. Это было нападение. Жестокое, требовательное, лишающее дыхания. Я закричала в его рот, пыталась оттолкнуться скованными руками, вывернуться. Вода заливала лицо, смешиваясь с его слюной, с моим протестом. Я кусала его губы, но он только глубже входил в поцелуй, как будто моя злость была той самой приправой, которой ему не хватало.