Директор и диверсант Юля

Глава 1. Марк

Десять утра. Я въезжаю на «Форпост» через проходную, киваю охраннику Валерьевичу. Он отдает честь – смешная привычка с армейских времен. Моя «Тойота» знакома здесь каждому кирпичу. Купил ее пять лет назад, когда подписал первый серьезный муниципальный контракт. Не иномарка для понта, а инструмент. Как и все здесь.

«Сомов-Девелопмент».

Название простое, как угол здания. Никаких «групп» и «холдингов». Я, Марк Сомов, сорок лет. Руки знают вес кирпича и шероховатость арматуры, спина помнит, как гнуть ее целый день. Сейчас эти руки подписывают сметы, а спина болит от долгого сидения в кресле, но я все равно приезжаю сюда каждый день. В офисах пахнет бумагой и кофе. Здесь – правдой. Пылью, соляркой, потом.

«Форпост».

Мой третий самостоятельный проект. Не элитка, не «апартаменты с консьержем». Четыре девятиэтажки, детсад, парковка. Для таких, как я двадцать лет назад. Молодых семей, работяг, которым нужна просто нормальная крыша над головой. Крепкая, теплая, без дураков. Строю честно – сам прошел через все этапы от разнорабочего до прораба, знаю каждую возможность схимить, сэкономить на бетоне, на арматуре. Не позволяю.

Сегодня проблема – балконы в третьем доме. Подрядчик по остеклению, хитрый как лиса Савельев, опять вешает лапшу. Говорит, профиль задержали на таможне. А я знаю – он параллельно берет объект покрупнее и мои «Форпосты» для него теперь вторичка. Я иду по территории, ногами вбиваю в грунт раздражение. Сапоги – хорошие, горные, сносу нет. Купил, когда еще сам в бригаде ходил. До сих пор ношу. Петрович, мой прораб, седой как лунь, но крепкий как дуб, уже идет навстречу, лицо – маска виноватой готовности к разносу.

- Марк Аркадьевич, машина в пробке, вот отслеживаю…

- Не отслеживай, - обрываю я, даже не глядя на его планшет. – Где график смен? Где люди? У меня через неделю приемка цокольного этажа, а у тебя стекла даже в рамы не вставлены.

Голос у меня не громкий. Он тихий, ровный, и от этого Петровичу, кажется, еще хуже. Он начинает что-то бормотать про логистику, а я вполуха слушаю. Я слушаю стройку.

Звуки «Форпоста» - мой саундтрек. Привычный, рабочий. Ровный гул генератора, где-то далеко стучит отбойный молоток, ритмично поскрипывает лебедка. Металлический лязг, шуршание песка в бетономешалке. Это звук порядка. Звук дела, которое движется.

И вдруг – сбой.

Сначала наступает неестественная пауза. Как будто пластинку дернули. Молоток смолк на полтакта. И в эту тишину врывается новый звук. Не строительный.

Аварийный.

Скрип, переходящий в визг рвущегося металла. Глухой, тяжелый удар.

Адреналин бьет в виски раньше, чем я понимаю, что происходит.

Инстинкт. Не глаза, а именно слух кричит: ЧП. Ущерб. Травма. Прокуратура.

Я обрываю Петровича на полуслове, головой поворачиваюсь на звук. В дальнем углу площадки, у штабелей песка и щебня, стоит старенький желтый бульдозер «Беларусь». Рабочая лошадка, расчищает подъезды. Он должен стоять. Но он не стоит.

Он дергается. Корма его пляшет, гусеница с сухим скрежетом проворачивается, наезжает на кучу битого кирпича. А ковш… Ковш, черный от земли и ржавчины, задрался неестественно высоко и цепляется за секцию временного забора из профнастила. Синий лист выгибается с жутким треском, швы выламывает, как консервную банку.

В кабине… в кабине мелькает не оранжевая каска, а что-то маленькое и розовое.

Сердце падает в сапоги. Холодеет все внутри.

Ребенок.

На моей стройке.

В кабине тяжелой техники.

Мысли отключаются. Остается только тело, накачанное годами физического труда и стресса. Я уже бегу. Не бегу – лечу. Пиджак, который Аня, моя секретарша, вечно уговаривает сменить на что-то менее «рабочее», хлопает по воздуху. Я срезаю путь через только что залитую бетоном площадку будущего детсада, не глядя на крики прорабов. Грязь с подошв тяжелеет с каждым шагом.

Бульдозер, рыча, делает еще один пьяный рывок вперед. От забора отрывается целый лист, он падает с грохотом. Еще секунда – и он развернется, пойдет на штабель плит. Или на людей.

Я настигаю его сбоку. Запрыгиваю на гусеницу. Железо холодное и скользкое под ладонями. Тянусь к ручке двери кабины. Она не заперта. Рывок – и дверь открывается с визгом.

Внутри – запах махорки, старого пластика и… жевательного мармелада.

На водительском сиденье, обернутом потрепанной телогрейкой, сидит она. Совсем кроха. Ноги в сапогах в виде зеленых лягушек с выпученными глазами не достают до педалей. Вместо этого она вцепилась в огромный черный рычаг управления отвалом обеими руками и тянет его на себя со всей силы, упираясь лягушачьей ногой в панель. На ней розовая кофта с потускневшим от грязи единорогом. Один хвостик растрепался полностью, волосы липнут к вспотевшему виску. Лицо – комок сосредоточенного усилия. Язык высунут.

- СТОП! – мой крик в тесной кабине звучит, как взрыв.

Она вздрагивает, оборачивается.

Глаза. Огромные, серые, как мокрый асфальт. В них нет страха. Нет. Есть дикое, животное любопытство и… обида. Как будто я отвлек ее от самого важного дела в мире.

- Я строю замок, - говорит она четко, перекрывая остаточный гул двигателя. – Мне нужен песок. А этот… трактор его стережет. Я его отвлекаю.

У меня в голове бешено стучит: «трактор стережет песок». Это детская логика, абсурдная и железная. Но сейчас не до логики. Я вижу, как ее маленькая рука тянется к другой рукоятке.

Действую на автомате. Резко наклоняюсь, одной рукой хватаю ее за капюшон – ткань скользкая, в руке выскальзывает – и прижимаю к себе, отрывая от сиденья.

Другой рукой шарю по грязной панели, нахожу знакомый по форме рычаг подачи топлива и дергаю его на себя.

Двигатель взвывает на последнем вдохе и глохнет.

Наступает оглушительная тишина. Слышно только мое тяжелое дыхание и ее частое сопенье где-то у меня под мышкой.

Вылезаю из кабины, спрыгиваю на землю, ставлю ее перед собой. Она едва мне до пояса. Весь мой сорокалетний путь – унижения прораба, ночные смены, тонны выпитого цементного праха, банковские залоги, этот чертов Савельев с его вечными отговорками – все это вскипает во мне одной чудовищной волной бешенства. Бешенства за риск, за испорченное оборудование, за сорванный график, за этот дикий, неконтролируемый хаос, ворвавшийся в мой выверенный мир.

Глава 2. Марк

Тишина после скандала кажется густой, как невысохший бетон. Я стою, чувствуя себя полным идиотом, и наблюдаю, как мои суровые мужики превращаются в этаких неуклюжих нянек. Петрович, присев на корточки (колени хрустнули так, что аж мне стало неловко), пытается говорить с девочкой голосом, которым, наверное, в последний раз пользовался лет сорок назад, обращаясь к новорожденному внуку.

- Как звать-то, птаха? – сипит он, и его выцветшие глаза становятся какими-то… влажными.

- Юля, - слышу я четкий, без тени смущения ответ.

- А мама где? Наверное, ищет тебя? – уже подключается Семеныч, опускаясь рядом на одно колено.

Со стороны это выглядело бы смешно: огромный детина с усами, похожими на два ершики для мытья бутылок, и кроха в розовом.

Юля молчит секунду, потом пожимает плечами, играя грязным краем кофты.

- Мамы нет.

Мои мужики переглядываются. Петрович кашляет.

- Ну как нет… Папа, значит?

- Папы нет, - Юля говорит это так же просто, как если бы сообщала, что на небе нет облаков.

Во мне что-то холодеет. Адреналин давно ушел, и это холодное чувство пробирается глубже – туда, где живут старые, плохо зажившие шрамы.

- Бабушка? Дедушка? – уже почти шепотом спрашивает Семеныч, и в его голосе слышится неподдельное беспокойство.

Юля смотрит на него, и в ее огромных глазах читается какое-то детское недоумение: почему эти большие дяди задают такие странные вопросы?

- Я одна живу, - заявляет она, наконец, и в ее тоне слышится даже гордость, как у первооткрывателя. – Я сама себе хозяйка. Только тетя Валя иногда приходит, еду приносит. Но она сейчас в телефоне сидит, наверное.

Я отвожу взгляд. Проходит пять минут. Десять. Пятнадцать. Никто не бежит. Никто не зовет. Тишина за забором – обычная, будничная, равнодушная. Ее слова «я одна живу» начинают пугать меня не как владельца стройки, а как… человека.

Последние десять лет я строил дома для семей. А тут, прямо на моей стройке, оказалось… это. Одиночество в розовых сапогах.

Гнев испарился. Осталось тяжелое, неудобное, до тошноты знакомое чувство. Я подхожу. Петрович и Семеныч, увидев мое лицо, поспешно отступают, делая вид, что им срочно нужно проверить крепление лесов или уровень мироздания.

Остаемся я и Юля.

Она ужн сидит на перевернутом ведре, болтая ногами, и рисует пальцем в пыли на бетонной плите что-то сложное, похожее на чертеж подземного города.

- Юля, - говорю не крикливым, а уже приглушенным голосом, будто мы в библиотеке, - ты серьезно? Никого?

Она поднимает на меня глаза. Небо в ее зрачках сегодня хмурое, серое.

- Ну да. Никого. Я же сказала.

- А… а кто о тебе заботится? Кто тебя… кормит?

- Я сама! – в ее голосе снова вспыхивает гордость. – Я умею разогревать суп в микроволновке. И кашу. И яблоки мыть. А еще у меня есть ключ на веревочке. Я его никому не показываю, - она хватается за шею, где под кофтой действительно угадывается какой-то шнурок.

Ее «самостоятельность» бьет меня в солнечное сплетение с силой отбойного молотка. Я сам… В четырнадцать остался один. Родителей не стало в одночасье. Детдом. Но мне было четырнадцать! А ей… семь. Максимум.

- Где ты живешь? – спрашиваю я, и сам слышу, как это звучит: не «с кем», а «где».

- Там, - она махнула рукой в сторону ближайшей пятиэтажки, того самого старого фонда, который мой «Форпост» должен был потихоньку заменить. – У нас комната. Там ковер с оленями. И форточка дребезжит.

В голове у меня начинается паника. Тихая, холодная. Я не соцработник. Я не психолог. Я строю дома. Но я не могу просто посадить ее на это ведро и уехать. Потому что «я одна живу». Потому что ключ на веревочке. Потому что я знаю, каково это – быть тем, кого никто не ищет.

И тут мой телефон, лежавший в кармане пиджака, начинает вибрировать, издавая деловой, настойчивый трель. Я смотрю на экран. «Совещание. Инвесторы (Токио) – 11:00».

Черт. Черт!

Совсем вылетело из головы.

Мысли мечутся. Соцслужбы? Полиция? Это означает бумаги, вопросы, время. Много времени. А у меня через час японцы на линии. Они ждут презентации по «Форпосту-2». Они не будут слушать про потерявшихся детей. Их мир состоит из цифр, графиков окупаемости и сейсмостойкости фундаментов.

Я смотрю на Юлю. Она уже перестала рисовать и с интересом наблюдает за большим краном, который медленно поворачивает стрелу.

Принимаю решение. Глупое, спонтанное, абсолютно против всех моих жизненных принципов.

- Слушай, - говорю я, роя себе яму. – Мне нужно ехать. На работу. В офис. А тебя тут одну оставлять… Нельзя.

Она переводит взгляд с крана на меня, настороженно.

- Поэтому… ты поедешь со мной. Пока что. Потом… потом разберемся.

Ее лицо вдруг озаряется такой радостью, что у меня екает внутри. Она спрыгивает с ведра.

- Правда? На машине? На этой большой? – она уже подбежала к «Тойоте» и прильнула носом к стеклу.

- На этой, - вздыхаю я. – Но есть условия. Сидишь сзади. Не трогаешь кнопки. Не кричишь. И… ведешь себя прилично. Поняла?

- Поняла! – она кивает так энергично, что хвостики хлопают ее по щекам. – Я буду как мышка!

«Как мышка».

Ну да. Только что эта «мышка» угнала бульдозер.

Петрович смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Он подходит ближе, шепчет:

- Марк Аркадьевич, вы… это… куда ее? Может, все-таки ментов вызвать?

- Потом, - бурчу я, открывая заднюю дверь. – У меня совещание. А ее… она пока в кабинете посидит. Там хоть безопасно. Никаких бульдозеров.

Я сажаю Юлю на заднее сиденье. Она малюсенькая, ноги в лягушках не достают до пола. Девчушка с восторгом гладит кожаную обивку. Я закрываю дверь, обхожу машину. Руки слегка дрожат.

Что я делаю?

Я везу в офис, на встречу с японскими инвесторами. Ребенка, который только что сообщил мне, что он – сирота. Я должен был вызвать полицию. Но я не могу. Не сейчас. Не после ее слов.

Сажусь за руль, завожу двигатель. В зеркало заднего вида вижу ее счастливое, улыбающееся лицо, прижатое к стеклу. Она машет Петровичу. Для нее это приключение. Поездка на большой машине.

Глава 3. Марк

Мой офис – это не стеклянная башня в центре. Это третий этаж реконструированного склада на промзоне. Стеллажи убрали, залили полированный бетонный пол, поставили перегородки из черного металла и стекла. Стиль называется «лофт». Я называю это «дешево, практично и не отвлекает».

Мой кабинет – бывшая мастерская начальника, самая большая комната, с панорамным окном во всю стену, выходящим не на город, а на такую же промзону, крыши ангаров и трубы. Мне нравится этот вид. Он честный.

Ввожу Юлю внутрь. Она замирает на пороге, выпустив мою руку, которую держала всю дорогу от машины (и, кстати, не отпускала, пока мы шли через парковку).

- Вау, - говорит она, и это «вау» звучит не как детский восторг, а как оценка специалиста. – Тут так… пусто.

«Пусто» - это ее высшая похвала для помещения, где нет игрушек. Я снимаю пиджак, вешаю на спинку кресла.

- Садись вот тут, - указываю на большой кожаный диван у стены.

Он черный, угловатый, неудобный для лежания. Купил, потому что смотрелся солидно.

- Сиди. Не бегай. Не трогай.

- А что это? – она уже не слушает меня, подбежав к стеллажу с образцами.

Там лежат куски отделочных материалов: срезы мрамора, плитка, ламинат, образцы штукатурки.

- Работа, - бурчу я, включая компьютер, и на мониторе загорается чертеж «Форпоста-2». – Не трогай.

Она уже трогает.

Проводит пальцем по полированной поверхности черного гранита.

- Холодный! – шепчет себе под нос с удивлением, а потом трогает кусок рельефной декоративной штукатурки «под кору». – Колючий! А это что?

- Плитка под кирпич, - автоматически отвечаю я, открывая презентацию.

- А зачем под кирпич, если есть настоящий кирпич? – ее логика безжалостна.

- Потому что… - я отрываюсь от экрана, пытаясь найти простой ответ. – Потому что он легче. И дешевле.

- О, - кивает она, как будто этот аргумент ее полностью убедил. – Понятно. Значит, вы обманываете людей?

У меня в голове на секунду возникает образ японских инвесторов, склонившихся над образцом этой самой плитки. Я отгоняю его.

- Нет. Мы им выбор предоставляем. Садись на диван, Юля. Сейчас у меня важный разговор.

Она послушно плетется к дивану, забирается на него. Ноги в лягушачьих сапогах снова не достают до пола. Она сидит, выпрямив спину, положив руки на колени, как на уроке в школе. Выглядит неестественно смирно. И поэтому – подозрительно.

Я начинаю настраивать программу для видеозвонка. Проверяю камеру, микрофон, свет. На фоне у меня стена с дипломом и черно-белой фотографией «Форпоста-1» на этапе котлована. Все строго. Профессионально.

- Марк? – раздается тихий голос с дивана.

- М-м? – не отрываюсь от экрана, выбирая правильный ракурс.

- А у тебя тут можно рисовать?

Я оборачиваюсь. Она сидит в той же позе, только в руках у нее оказался мой стикер-блок для заметок и черная гелевая ручка, которую она каким-то образом сняла со стола.

- Что? Нет. То есть… можно, но только на бумаге. И только на той, что я дам.

- А эту можно? – она показывает на стикер, уже чиркая им по ладони.

- Да, - вздыхаю я. – Эту можно. Рисуй.

Возвращаюсь к настройкам. Тишина. Слава богу. Через пять минут звонок. Мне нужно собраться с мыслями, вспомнить ключевые цифры…

- Марк?

- Что, Юля?

- А у тебя есть бумага… с цветочками?

Я закрываю глаза. Мой стол завален технической документацией, сметами, чертежами формата А2.

- Нет. Только белая. И желтые стикеры.

- Желтая не годится, - заявляет она с уверенностью дизайнера. – На желтой фломастеры тусклые выглядят. Ладно, - смиренно вздыхает она. – Буду на белой. Только она у тебя какая-то серая.

Это правда. Бумага для принтера, дешевая. Я молчу. Концентрируюсь.

- Марк, смотри! - слышу я.

Я оборачиваюсь. Она встала на диван и прижала к груди огромную папку с проектом «Форпост-2», которую сняла с нижней полки. Папка почти ее ростом.

- Я как ты! – объявляет она и пытается принять серьезное выражение лица, отчего ее нос сморщивается, а губы вытягиваются в комичную трубочку.

В голове проносится: «О боже, сейчас она уронит папку, все листы разлетятся…»

- Юля, положи на место. Аккуратно. И сядь. Пожалуйста.

Она послушно слезает с дивана, волоча папку по полу. Кладет ее на место, не без усилий. Возвращается на диван. На ее лбу выступают капельки пота от усердия.

- Тяжелая у тебя работа, - констатирует она, запыхавшись.

До звонка три минуты. Я прогоняю в голове вступительную речь. «Добрый день, уважаемые коллеги из «Хакуйдо холдинг». Мы рады представить вам проект жилого комплекса «Форпост-2», который сочетает в себе…»

- Марк?

- Юля, через три минуты у меня звонок. Очень важный. Что?

- А у тебя тут есть… вода? Или сок? Я пить хочу.

Я замираю. Конечно. Ребенок хочет пить. После бульдозера, стресса, дороги. Я такой идиот. В моем кабинете нет ничего, кроме электрического чайника и пачки дорогого, но совершенно несъедобного зеленого чая. Ни печенек, ни сока. Ничего.

- Сейчас, - говорю я, чувствуя приступ паники.

Выскакиваю в общий зал. Мои несколько сотрудников поднимают на меня удивленные глаза.

- Анна! – шиплю я своей секретарше. – Срочно! Стакан воды. И… что-нибудь. Для ребенка.

Аня смотрит на меня так, будто я заговорил на санскрите.

- Ре… ребенка?

- Не спрашивай! Воду!

Мчусь обратно в кабинет. Юля сидит на месте. Начинаю рыться в ящиках стола. Нахожу старую упаковку леденцов от кашля, вскрытую, с двумя остатками. Выглядят они непрезентабельно.

- Вот, - протягиваю я ей леденец. – Сосательная конфета. И сейчас принесут воду.

Она берет леденец, изучает. Потом смотрит на меня.

- А где тут обертка? Он голый.

- Он… специальный. Лекарственный.

- А он вкусный?

- Не знаю. Попробуй.

Она осторожно кладет леденец в рот. Ее лицо искажает гримаса.

Глава 4. Марк

Презентация шла как по маслу. Я чувствовал себя капитаном корабля, ведущего свой «Форпост-2» сквозь финансовые течения. Японцы – господа Танака, Сузуки и молодая, но невероятно острая на язык госпожа Кобаяши – слушали внимательно, кивали. Я дошел до самой сочной части: рентабельности и уникального инфраструктурного плана.

«…и именно интеграция социальных пространств, таких как коворкинг для молодых мам и инклюзивные детские площадки, станет нашим ключевым конкурентным…»

В этот момент с дивана донеслось тихое, но отчетливое: «Щелк».

Я проигнорировал. Продолжил.

«…преимуществом, что, по нашим исследованиям, повышает лояльность целевой аудитории на…»

Щелк. Шур-шур-шур.

Господин Сузуки слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к странному звуку. Я ускорил темп.

«…на семнадцать процентов, что в перспективе пяти лет…»

И тут мир в моем кабинете взорвался.

БАМ-БАМ-БАМ-БАМ!

Оглушительные басы, от которых задрожал стеклянный стол, вырвались из встроенных в потолок колонок. Мерцающая, ядовито-розовая подсветка, которую я однажды поставил на корпоратив и забыл выключить из общей системы «умный офис», залила комнату пульсирующим светом. Белый светодиодный шнур над моим диваном завизжал сиреной и начал мигать в такт музыке.

На экране три японских лица застыли в идеальных масках вежливого, но крайнего недоумения. Госпожа Кобаяши приподняла изящную бровь.

Я рванулся к пульту управления на стене, но Юля оказалась проворнее. Она уже стояла на диване, в руке – тот самый черный пульт от «умного дома», который она, видимо, откопала между подушками. На ее лице был восторг первооткрывателя.

– Смотри, Марк! – закричала она, перекрывая техно-ритм. – Я нашла музыку! Тут есть «вечеринка»!

– Выключи! – прошипел я, но было поздно.

Я повернулся к экрану. Три пары глаз смотрели на меня из-за океана. Мой мозг, привыкший решать проблемы с бетоном и арматурой, выдал быстро спасительную, но безумную ложь.

Я выдавил улыбку шире обычного.

– А-ха-ха, – неестественно рассмеялся я, – извините за небольшой… технический эксперимент! Это, коллеги, часть того самого социального проекта, о котором я говорил! Мы тестируем интерактивные форматы для… э-э… вовлечения юной аудитории в процесс создания комфортной среды! Дети – наши главные критики!

Я жестом, полным мнимой непринужденности, вырвал пульт из рук Юли (она смотрела на меня с обидой) и нажал кнопку «Выкл». Музыка и свет отключились, оставив после себя звенящую тишину и розовые круги перед глазами.

На экране господин Танака медленно кивнул.

– Очень… нестандартный подход, Сомов-сан, – сказал он, и его голос был полон такого глубокого смысла, что я почувствовал, как краснею. – В Японии мы тоже уделяем большое внимание мнению следующего поколения. Это… смело.

– Да, смелость – наш принцип, – тут же подхватил я, чувствуя, как проваливаюсь в яму все глубже. – Мы считаем, что современный девелопер должен думать не только о квадратных метрах, но и об эмоциях будущих жителей. С самого… с самого нежного возраста.

Я бросил взгляд на Юлю. Она снова съежилась в уголке дивана, на этот раз по-настоящему виноватая.

Госпожа Кобаяши улыбнулась – тонко, как лезвие.

– Этот… юный консультант. Он будет участвовать во всех этапах проекта?

Мой внутренний голос орал: «НЕТ!». Мой внешний, преданный мне всеми фибрами души, сказал:

– Разумеется. В формате фокус-групп и… полевых исследований. Мы уже получили ценнейшие данные по, эм, эргономике песочниц и акустическому комфорту в зонах отдыха.

Переговоры, к моему глубочайшему удивлению, не провалились. Они даже стали живее. Японцы, кажется, восприняли все как эксцентричную, но потенциально гениальную маркетинговую стратегию «рустикального Запада». Они задавали вопросы о «методиках вовлечения», и мне приходилось на ходу сочинять термины вроде «игрового урбанистического тестирования». Юля за все это время не пикнула.

Когда экран наконец погас, я откинулся в кресле и закрыл лицо ладонями. Тишина в кабинете была теперь громовой.

– Марк? – послышался робкий голосок.

– Молчи, – простонал я. – Просто помолчи минуту.

Но мысли уже неслись вихрем. Легенда была запущена. И не просто легенда – она понравилась клиенту. Теперь они будут ждать отчетов, фотографий, «кейсов». Какого черта? Я выдержал паузу, поднял голову. Юля смотрела на меня, ожидая гнева.

Но гнева не было. Была абсолютная, сюрреалистическая усталость. И осознание тупика.

– Юля, – сказал я тихо. – Ты только что стала официальным «юным консультантом по качеству среды» в моей компании. Поздравляю. Оклад – одно мороженое в день. Премия – за отсутствие дискотек во время переговоров.

Она не поняла шутки. Она поняла только, что ее не ругают.

– Значит, я могу еще с тобой работать? – спросила она, и в ее глазах блеснула надежда.

«Работать».

Сидеть в моем кабинете, рыться в образцах, включать розовый свет. Я посмотрел на ее запачканную кофту, на серьезное личико. На пульт, который она снова держала в руках, но теперь осторожно, как артефакт.

– До тех пор, пока мы не найдем твою маму, – ответил я, и это прозвучало как приговор самому себе. – А пока… пока ты находишься под моей… профессиональной опекой.

Я встал, подошел к окну. За ним была промзона, крыши, трубы. Мой простой, понятный мир из бетона и графиков. В него только что ворвался и поселился маленький, непредсказуемый человечек, который не знал правил. И что хуже всего – я сам, своими же словами, дал ему законный статус.

Легенду придется поддерживать. Хотя бы до завтра. А завтра… завтра нужно будет найти эту самую «тетю Валю» и выяснить, что же на самом деле происходит. Но прямо сейчас мне нужно было решить вопрос куда более насущный.

Я обернулся.

– Юля, а что ты обычно ешь на обед?

Она задумалась.

– Иногда суп. Иногда сосиски. А можно яблоко? То, которое тетя принесла?

Глава 5. Алиса

У моей жизни девиз: «Главное – не думать». Как только начинаю думать – хочется плакать, орать или бить посуду. А посуду жалко, она чужая, в съемной комнате.

Мне двадцать шесть. Иногда в зеркало смотрю и не верю – вроде лицо еще молодое, а в глазах… В глазах будто я уже все сто. Нет, не на все сто. Будто сто лет тащу на себе этот воз. Себя и Юльку.

Все началось с шести лет. Родителей не помню. Только смутный запах духов мамы и царапину от папиной щетины на щеке. Потом – интернат. Не детский дом из сериалов, а так, казенный дом, где главное правило – не высовывайся и будь как все. Я и была. Как все. Серенькая, тихая, мечтавшая, чтобы ее просто не трогали.

В восемнадцать – свобода. Казалось, вот он, шанс. Поступила на флориста. Люблю цветы. Они немые, они не предадут. На втором курсе встретила Степана. Глаза, как у барса, говорил, что я – его солнышко. Через полгода узнала, что беременна. А Степан… Степан оказался солнечным зайчиком. Исчез, когда на него посветили слишком прямо. Сказал: «Ты же понимаешь, Ал, я не готов к такому».

Я поняла. До сих пор понимаю. Козел.

Родила в девятнадцать. Юлька. Единственное светлое, неслучайное дело в моей жизни. Но училище пришлось бросить. Работать. Работать, работать, работать. Продавцом, официанткой, расклейщицей объявлений. Юлю кидала на всех, кто соглашался посидеть: на соседок-пенсионерок, на таких же одиноких мамаш, как я, на случайных знакомых. Страшно было. До дрожи. Но куда деваться?

Сейчас мы снимаем комнату в двушке рядом со стройкой какого-то нового комплекса. Комнату, Карл! Вместе с нами живет Валя, студентка-неформалка двадцати лет. У нее волосы цвета баклажана и уверенность, что мир – это одна большая тусовка. Она согласилась посидеть с Юлей за еду и символические деньги. Ненадежно? Еще как. Но других вариантов нет. Юле осенью в школу, а мне нужно ее собрать. Школьную форму, рюкзак, тетради… Цифры в голове складываются в сумму, от которой мурашки по спине.

Детский сад был спасением. Пока я работала в магазине одежды продавцом, Юля была пристроена. Но магазин закрыли, а из садика нас… выпустили. С почетной грамотой и кучей проблем. Теперь июнь, дождливый и противный, а у меня нет ни работы, ни постоянной няни.

Сегодня я на подработке. Подменяю горничную в хостеле «Уют» в пяти остановках от дома. Владелец, дядя Женя, мужчина лет пятидесяти с хитрыми глазками-щелочками, давно мне намекает: «Мол, поработай тут немного, присмотримся, и может, на администратора возьмем. График стабильный, оклад». Я и рвусь изо всех сил. Мою так, что полы сияют, как зеркало. Расставляю все по линеечке. Мечтаю об этом окладе. О том, что смогу спокойно купить Юле те самые туфли на праздник осени, которые она увидела в витрине.

Работаю я уже часов пять. Спина ноет, в ведре третья вода, а в коридоре, как назло, вечно кто-то есть. Вот и сейчас, вылезаю из комнаты «три» с мокрой тряпкой, а в коридоре прислонился к стене парень. Лет двадцати пяти, в дорогих трениках и с самодовольной ухмылкой.

- О, а вот и наша фея чистоты, - говорит он, загораживая дорогу. – Скучно тут. Не хочешь… развеять мое одиночество? Я номер с видом на парковку снял.

Я пытаюсь пройти. Он не двигается.

- Извините, у меня работа.

- Работа подождет, - он наклоняется ближе, от него пахнет дорогим одеколоном и глупостью. – Такая симпатичная… и полы моет. Непорядок. Я бы тебя на руках носил.

Внутри у меня что-то щелкает. Усталость, злость, годовое воздержание и понимание, что из-за таких козлов я могу лишиться этой подработки. Я смотрю на него, на его ухмылку, потом на свое ведро. Вода в нем грязная, мыльная, с волосинками и блесткой от чьих-то шорт.

Логика отключается. Срабатывает инстинкт.

Я беру ведро за ручку и с дуру, не раздумывая, выливаю ему прямо на ноги. Точнее, на его белоснежные, наверное, очень дорогие кроссовки.

- Вот, - говорю я ледяным голосом. – Остудился? Теперь можешь идти сушиться.

Он издает звук, среднее между мычанием и воплем, и прыгает на одной ноге. Я проскальзываю мимо, несу ведро в подсобку. Сердце колотится. И смешно, и страшно.

Через полчаса меня вызывает к себе дядя Женя. Его кабинет – бывшая кладовка с кондиционером.

- Алиса, что это было? – начинает он без предисловий. – На тебя жалуется постоялец. Говорит, ты его водой облила.

- Он приставал, - бурчу я, смотря в пол.

- Приставал, не приставал… - дядя Женя разводит руками. – Ты же хочешь стать администратором? Администратор так себя не ведет. Администратор должен улыбаться, быть приветливым, понимаешь? Даже если к нему… ну, немного пристают. Это же работа с людьми!

Во мне закипает.

- То есть, по-вашему, я должна улыбаться, когда мне предлагают «развеять одиночество» в номере? Это входит в обязанности?

- Не перекручивай! – он хлопает ладонью по столу. – Я говорю о выдержке! О профессионализме! За такое поведение я тебе за сегодняшний день даже платить не обязан!

Тут я взрываюсь. Год сдерживаемой злости, беспомощности и страха вырывается наружу.

- А вы обязаны платить за незарегистрированную деятельность? – шиплю я. – И за нарушения санпина в общей кухне? И за то, что у вас половина номеров сдается без договоров? Я тут все за неделю узнала, дядя Женя. Вы мне не заплатите – я вечером же напишу во все инстанции, какие знаю. С фотографиями.

Лицо у него становится фиолетовым. Мы смотрим друг на друга, как два кота перед дракой. В воздухе пахнет войной и старым кондиционером.

- Ты… угрожаешь? – выдавливает он.

- Я информирую, - говорю я, и сама удивляюсь своему спокойствию. – Мои восемь часов работы – мои деньги. Потом я уйду, и вы больше меня не увидите.

Он молча, скрипя зубами, отсчитывает мне деньги из кассового ящика. Сумма скромная, но для меня – ужин и завтрак.

- И чтобы духу твоего тут не было! – бросает он мне вдогонку.

Я выхожу из кабинета, дрожа от адреналина. В маленькой кухне за столом сидит тетя Люда, женщина лет пятидесяти, которая готовит для постояльцев. Она смотрит на меня с грустным пониманием.

Глава 6. Марк

Мы идем в столовую «Восход». Это не ресторан, а именно столовая, с запахом борща, приглушенным звоном посуды и табличкой «Санитарный день – четверг». Мой мир. Здесь едят мои рабочие после смены, здесь дешево, сытно и без дураков. Юля семенит рядом, ее рука опять в моей. Она не отпускает ее с тех пор, как мы вышли из офиса. Как будто боится, что ее снова посадят на диван и заставят быть мышкой.

- Мы тут будем есть? – спрашивает она, вглядываясь в выцветшую вывеску.

- Да. Здесь самая честная еда в районе. Проверено.

- А что такое «честная еда»?

- Та, которая стоит своих денег и не притворяется тем, чем не является. Как кирпич. Он кирпич и есть.

Она, кажется, понимает. Мы заходим внутрь. Зал полупустой, до обеда еще полчаса. Берем подносы. Я беру борщ, гречку с гуляшом, компот и хлеб. Кладу на поднос Юле куриный суп с вермишелью, картофельное пюре с котлетой и морс. Она смотрит на свою котлету с подозрением.

- А это что?

- Котлета.

- Она на что похожа?

Я смотрю на котлету. Обычная столовая котлета, слегка неправильной формы.

- На котлету, Юля. Она и есть котлета.

- Ну, вот у тети Вали иногда… сосиски бывают круглые. А это как плоская сосиска.

Я решаю не вдаваться в тонкости мясного фарша. Мы садимся за столик у окна. Только я успеваю взять ложку, как слышу знакомый голос:

- Босс! Марк Аркадьевич!

К нашему столику, размахивая планшетом, спешит Костя, мой помощник. Парень лет тридцати, в очках, в вечной рубашке с закатанными по локоть рукавами. Умница, технарь, но вечно немного не в теме, потому что зарывается в цифры и чертежи. Сегодня утром он был на встрече с поставщиками арматуры в другом конце города.

- Костя, присаживайся, - киваю я. – Это Юля. Юля, это Костя. Он у меня… помогает считать стены.

- Привет, - говорит Юля, не отрываясь от изучения своей котлеты.

Она тычет в нее вилкой, как в неизвестный минерал.

Костя садится, ставит планшет, снимает очки и протирает их. Потом смотрит на меня, на Юлю, снова на меня. Его лицо выражает когнитивный диссонанс.

- Марк Аркадьевич, я… простите, я отстал от жизни? У вас… племянница?

- Нет, - говорю я спокойно, начиная есть борщ. – Это наш новый юный консультант по качеству среды. Юля, познакомься.

Юля отрывается от котлеты, смотрит на Костю и важно кивает.

- Я песок тестировала. И музыку включала. Марк сказал, что я хорошо поработала.

Костя медленно надевает очки, словно они помогут ему лучше разглядеть реальность.

- Консультант… Песок… Музыка… - он повторяет, как попугай. – Марк Аркадьевич, а как прошел созвон с «Хакуйдо»? Я как раз хотел спросить. Все хорошо?

Я делаю глоток компота. Сейчас будет весело.

- В целом – да. Прогресс есть. Правда, во время презентации о социальных пространствах у нас… случилось неожиданное тестирование акустики и световых сценариев.

- Какое тестирование? – Костя настораживается.

- Внезапно включилась дискотека, - говорю я, отламывая кусок хлеба. – Розовый стробоскоп, сирена, техно на полную громкость.

Костя бледнеет.

- Боже… сбой в системе «умный офис»? Я же предупреждал, что там нужно обновить…

- Не сбой, - перебиваю я его. – Полевое исследование. Проводила наш консультант. – Я киваю на Юлю.

Она в этот момент пытается разделить котлету на две абсолютно равные половинки, что дается ей с трудом.

Костя смотрит на нее, потом на меня. Молчит секунд десять.

- Вы… вы шутите?

- К сожалению, нет. Пришлось импровизировать. Японцам сказал, что это часть нашего инновационного подхода – вовлекать детей в процесс оценки комфорта через игровые механики. Что мы тестируем «эмоциональный отклик на нестандартные раздражители в урбанистической среде».

Костя закрывает лицо ладонями.

- О боже. И они… поверили?

- Более того, - продолжаю я, чувствуя, как эта история с каждым словом становится все эпичнее, - они проявили живой интерес. Госпожа Кобаяши спросила, будет ли наш «юный эксперт» участвовать дальше. Придется.

- Не буду, - вдруг заявляет Юля, отодвигая тарелку с пюре.

- Что не будешь? – переспрашиваю я с настороженностью.

- Участвовать. Пока не доем пюре. Оно должно полежать и подумать. Сейчас оно слишком горячее и глупое.

Костя смотрит на нее, как на инопланетянина, потом на меня.

- Она всегда так… мыслит?

- Ты еще не слышал про стратегический песок, который стережет бульдозер, - мрачно говорю я. – Так вот, Костя. Задача. Нужно срочно создать для японцев отчет. Фото, короткое видео. Что-то, что подтвердит наш «передовой подход». Идеально – чтобы Юля была в кадре где-то на стройплощадке или в офисе, но без дискотек. Смотрит в камеру и говорит что-то умное про… эргономику или экологичность.

Костя выглядит так, будто я попросил его построить дом из печенья.

- Марк Аркадьевич… А что она может сказать про экологичность? Ей семь лет!

- Семь с половиной! – поправляет Юля, наконец-то разрезав котлету пополам, и одну половинку она отодвигает в сторону. – Это – про запас.

- Видишь? – говорю я Косте. – У нее уже стратегическое мышление. Запасная котлета. Это и есть разумное потребление.

Юля, доев свою половину котлеты, внимательно слушала наш разговор. Вдруг она обращается к Косте:

- А ты считаешь стены. А краны тоже считаешь?

- Краны? Башенные? – переспрашивает Костя, сбитый с толку.

- Ну да. А то на стройке один кран стоит, а другой лежит. Тот, что лежит – он сломался? Его надо починить? Или он просто устал?

Костя открывает рот, чтобы дать техническое объяснение про монтаж и демонтаж, но я ловлю его взгляд и качаю головой. Не надо.

- Он… отдыхает, - находит выход Костя. – Набирается сил, чтобы потом поднимать тяжелые плиты.

Юля кивает, полностью удовлетворенная таким ответом.

- Правильно. И яблоки надо мыть, и краны должны отдыхать. А ваш борщ честный? – вдруг спрашивает Юля, глядя на мою тарелку.

Глава 7. Алиса

Пахнет мокрым асфальтом и безнадегой. Я выхожу из автобуса и плетусь к своему дому. Денег в кармане – ровно на макароны и сосиски. Мысли – одна мутнее другой. Главное сейчас – добраться до комнаты, не встретив никого. Особенно ее. Тамару Аркадьевну. Нашу соседку-вербовщицу в жены для своего ненаглядного Славочки.

Подъезд встречает меня холодной сыростью. Десять ступенек до нашей двери. Я делаю глубокий вдох, как ныряльщик, и лезу в эту воду.

И, конечно, на третьей ступеньке из-за угла, будто чертик из табакерки, выскакивает она. В стеганом синем халате и тапочках в виде медвежат. На лице – маска дежурной приветливости, за которой читается стальная воля снайпера.

- Алисонька! Родная! Я тебя заждалась!

Внутри все обрывается. Спецоперация «Жених» началась.

- Здравствуйте, Тамара Аркадьевна, - бормочу я, пытаясь проскочить.

Она делает искусный шаг вбок, перекрывая мне путь. Халат развевается, как плащ супергероя.

- Постой, постой! Слушай, что у нас сегодня! У Славочки аттестация на работе была! На отлично! Руководство хвалебную бумагу вручило! – она говорит это так, как будто сообщает о присуждении Нобелевской премии. – И пиццу он заказал в честь этого! Двойную, с чем-то там… пестрым!

- Пепперони, - автоматически поправляю я.

- Вот, вот! Умница, все знаешь! Ну, раз знаешь, значит, судьба! Идем, поздравишь мужчину, поддержать надо в радости! Он там один, бедолага, с пиццей сидит. А я тебе компоту налью, домашнего!

Это уже не предложение. Это план захвата. Я чувствую, как последние силы утекают в пятки. Говорить «нет» бесполезно. Она будет уговаривать, жаловаться на давление, на одиночество сына, на мою неблагодарность. Нужно оружие массового поражения. Я вспоминаю свою старую, добрую отмазку.

Я делаю самое несчастное лицо, какое только могу изобразить. Вздыхаю так, чтобы слышно было в соседнем подъезде.

- Тамара Аркадьевна… Я бы с радостью. Вы знаете, я вас очень уважаю. Но… не могу, - понижаю голос до доверительного шепота. – У меня же… аллегорическая недостаточность. В стадии обострения.

Она замирает. Медвежонок на ее правом тапке как будто приподнимает бровь.

- Чего-чего недостаточность?

- Аллегорическая, - повторяю я с болью в голосе. – После родов, знаете ли… обострилось. Врачи строго-настрого запретили любые социальные взаимодействия в период рецидива. Особенно… с неженатыми мужчинами. Может, аллегория не туда пойти. Прям вот кризис идентичности наступает. Я в прошлый раз, после нашей милой беседы про его коллекцию марок, три часа на кухне сидела и думала – а кто я, собственно, такая? И где мои ключи?

Я смотрю на нее с таким видом, будто только что поведала о смертельном диагнозе. В ее глазах мелькает паника. Не медицинская, а бытовая. Она готова бороться с ленью, скромностью или даже другим женихом. Но с «аллегорической недостаточностью» она не знает, как воевать.

- Да… ну… это конечно… - бормочет она. – Но может, просто пиццы кусочек? Без разговоров?

В этот момент дверь ее квартиры со скрипом приоткрывается. На пороге появляется сам виновник торжества. Славик. Ему лет тридцать, на нем спортивные штаны с надписью «BOSS» и носки с «Hello Kitty». В одной руке – кусок пиццы, в другой – смартфон. Он смотрит на нас, жуя.

- Мам, там доставка воды при… - начинает он и замолкает, увидев меня.

В его глазах я читаю ту же животную тоску, что и в своих. Он такой же заложник этой материнской спецоперации.

- Славочка! Выйди, поздоровайся с Алисой! – командует Тамара Аркадьевна, пытаясь хоть как-то спасти ситуацию.

Славик делает шаг вперед, неуклюже прячет пиццу за спину, кивает мне и бубнит:

- Прив… Алег… то есть, Алла… Здрасьте.

- Алиса, - поправляю я.

- Ну да, - он с облегчением откусывает от пиццы, прячась за дверной косяк, как за щитом. – Короче… заходите, если че.

Это «че» звучит как мольба о пощаде. К нему и ко мне сразу.

- Видишь, какой внимательный! – не сдается его мама. – Алис, ну хоть компот! Компот-то тебе можно? От аллегории?

- Спасибо, нет, - говорю я твердо, используя момент ее замешательства. – Мне строгий постельный режим и тишина. Вы же не хотите, чтобы у меня кризис идентичности прямо здесь, в подъезде, начался? А то я еще вашу дверь со своей перепутаю.

Последний аргумент действует безотказно. Тамара Аркадьевна отступает на шаг, открывая мне дорогу.

- Ну, раз по болезни… Выздоравливай, родная. Славочка, закрой дверь, сквозняк!

Я почти бегом преодолеваю оставшиеся ступеньки, вставляю ключ в замок нашей квартиры. За спиной слышу ее приглушенный голос: «Славочка, глянь в интернете, что за недостаточность такая… аллегорическая… Может, витаминками лечится…»

Вваливаюсь в прихожую, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Тишина. Спасена. Сейчас бы добраться до кухни, вскрыть пачку макарон и…

Я слышу голоса. Из кухни. Не громкую музыку, не гогот. Низкий, серьезный гул обсуждения.

- …в районе стройки «Форпост» днем, это точно. Белобрысые хвостики, розовая кофта, - говорит незнакомый хриплый бас.

- Ладно, пост в паблике района висит уже три часа. Но нам нужна конкретика. Валя, ты уверена, что ее не забрала со двора какая-нибудь бабка? - парирует другой голос, молодой и напряженный.

- Абсолютно! – слышу голос Вали. – Я же говорила, я на пять минут отвернулась! В телефоне была! А она уже на ту стройку бежать собралась, ей там песок стратегический нужен был для крепости!

Осторожно, как партизан, пробираюсь по коридору и заглядываю в кухню.

Картина, которую вижу, сбивает меня с толку больше, чем аллегорическая недостаточность.

Глава 8. Марк

Офис после столовой кажется тихим и пустым. Я завариваю чай – обычный, черный, без всяких «бирюзовых драконов». Юля сидит на диване, поджав ноги, и доедает яблоко, которое я купил ей у входа. Она грызет его методично, как бобр, обводя взглядом мой кабинет. Теперь уже с видом собственницы.

- Марк, - говорит она, откусив очередной кусок. – А зачем тебе этот коврик?

Я смотрю на нее, потом на напольный коврик для мыши с логотипом «Сомов-Девелопмент».

- Это… чтобы мышке было удобно.

- У тебя есть мышка? – ее глаза загораются. – Настоящая? Живая? Где она?

- Нет, не живая, - спешу я ее разочаровать. – Компьютерная.

- А, - она кивает, принимая это как должное. – Понятно. Ей тоже нужен свой домик. А то она будет бегать по голому столу и скользить.

Я сажусь напротив нее, на краешек стола.

- Юля, давай поговорим серьезно. Ты говорила, что живешь одна.

Она перестает жевать, смотрит на меня с легким подозрением.

- Ну да. Я же самостоятельная.

- А мама? Ты сейчас в кафе сказала о маме и сосисках. Значит, она есть.

Юля замирает. В ее глазах мелькает что-то сложное: детская хитрость и что-то еще, похожее на растерянность.

- Ну… она есть. Иногда. Но она всегда на работе. Цветы продает. Или моет полы. Или… - она машет рукой, словно перечисляя бесконечный список. – Она очень устает. Поэтому я ей не мешаю. Я сама.

Это «сама» режет по-особенному. Не с вызовом, а с печальной, привычной констатацией факта. Я сам помню это чувство: взрослеть, когда за тебя некому решать.

- А тетя Валя? Она же с тобой сидит.

- Валя – она классная! – лицо Юли озаряется. – У нее волосы как у… как у сказочной ведьмы, только хорошей. И она дает мне сок иногда. Но она тоже занятая. Она музыку ищет. И друзья к ней приходят, они что-то чинят.

Картина проясняется, но становится только тревожнее. Мама-одиночка, работающая на износ, няня-студентка с «ветром в голове». И девочка, которая уже научилась греть суп и считать себя обузой. До боли понимаю весь ужас.

- А если мама вернется и не найдет тебя? Она же будет волноваться, - говорю я как можно мягче.

Юля пожимает плечами, глядя в пол.

- Она поздно возвращается. Иногда когда я уже сплю. Она подойдет, поправит одеяло… А утром опять уходит. Она скажет: «Юль, ты же большая, ты понимаешь». Я и правда понимаю.

У меня комок в горле. Черт. Черт возьми.

Мой телефон на столе начинает вибрировать. Смотрю – звонок с проходной стройки. Поднимаю трубку.

- Сомов.

- Марк Аркадьевич, это охрана, Валерьевич. У нас тут минут двадцать назад происшествие было. Девочка одна приходила, спрашивала, не видели ли мы тут девочку в розовой кофте.

Я настораживаюсь.

- И?

- Да так, лет двадцати, не больше. Волосы у нее… фиолетовые, что ли. Неформалка. Глаза бешеные. Мы, конечно, насторожились. Спрашиваем: «А ты кто ей?» Говорит: «Я ее… знакомая». А сама дергается. Мы подумали – мало ли что. Может, ребенка с собой хотела куда увести, раз мать не она. Мы ей сказали, что у нас тут порядок, никого постороннего не было, все давно уехали. Она постояла, постояла и убежала.

Ледяная рука сжимает мне горло. Началось. Ищут. И ищет не мать, а какая-то фиолетововолосая знакомая. Значит, мать еще не в курсе. Или… Или это что-то хуже.

- Вы правильно сделали, - говорю я ровным голосом. – Ничего не говорите и больше никого не пускайте. Я уже занимаюсь этим вопросом.

- Так точно, - слышно облегчение в голосе охранника. – Мы так и подумали, что вы уже, наверное, в полицию заявили, раз ребенка у себя держите. Все под контролем.

Я вешаю трубку.

Все под контролем.

Ага. Щас.

Рабочие думают, что я образцовый гражданин, а я тут сижу с диверсантом на диване и веду душеспасительные беседы вместо того, чтобы звонить 112.

Дверь в кабинет с треском распахивается. На пороге – запыхавшийся Костя. Он держит в руках маленькую экшн-камеру и лист бумаги.

- Марк Аркадьевич! Я придумал! Мы можем снять Юлю не на стройке, а здесь! Мы сделаем… «Детский аудит офисного пространства»! Она будет ходить, трогать мебель, смотреть в окно, а мы за кадром будем задавать наводящие вопросы про свет, про удобство, про… э-э-э… цветовое восприятие! Получится искренне и креативно! Японцы обожают такой неформальный подход!

Он смотрит на меня сияющими глазами, полными энтузиазма. Он уже мысленно монтирует этот шедевр.

- Костя, - прерываю я его. – Есть проблема. Девочку уже ищут.

- Отлично! – не понимая, радуется он. – Значит, скоро за ней придут, и мы…

- Ее ищет не мама. Ее ищет какая-то девица с фиолетовыми волосами. Охрана ее прогнала. Мама, судя по всему, до сих пор не в курсе, что дочь пропала.

Костя замирает. Его энтузиазм сдувается, как проколотый шарик.

- Ох… Это… это плохо.

- Да, - сухо соглашаюсь я. – Поэтому твоя гениальная идея с видео – это теперь не креатив, а срочная необходимость. Нам нужно быстро, за час, получить хоть какой-то материал. Потому что сразу после этого я звоню в полицию и официально сообщаю о найденном ребенке. Пока ко мне не пришли с вопросами, почему я этого не сделал четыре часа назад.

Юля, которая слушала весь наш разговор, тихо спрашивает:

- Марк, а что такое «официально сообщить»?

Я смотрю на нее. На ее серьезное личико.

- Это значит, что тебя отведут в специальное место, где помогут найти маму.

- А ты меня отведешь?

В ее голосе – ни капли страха. Только любопытство. И почему-то это резануло сильнее всего.

- Нет, Юля. Отведут другие дяди и тети. В форме.

- А ты потом придешь?

Я запинаюсь. Черт побери. Почему она задает такие вопросы?

- Я… Я не знаю. Наверное, нет.

Она кивает, как будто получила ожидаемый, хоть и неприятный ответ.

- Понятно. Ну ладно. А пока мы будем снимать кино? Про свет?

Костя смотрит на нее, потом на меня, и в его глазах читается немой вопрос: «Босс, что мы делаем?»

Глава 9. Марк

Идея Кости, если отбросить панику и чувство надвигающейся катастрофы, была на самом деле неплохой. «Детский аудит». Звучало солидно. Проблема была в том, что наш главный аудитор подходил к процессу с ответственностью сапера и логикой инопланетянина.

- Итак, Юля, - начал Костя, устанавливая камеру на штатив, и делая это так серьезно, будто он оператор на «Мосфильме». – Ты просто ходишь по офису, смотришь на вещи и говоришь, что чувствуешь. Что тебе нравится, что не нравится. Понятно?

- Понятно, - кивнула Юля, поправляя свои хвостики.

Она встала в центре комнаты, приняв торжественную позу.

- Я готова.

После команды Кости «начали» Юля подошла к полкам. Взяла в руки кусок декоративного камня «под сланец».

- Это что? – спросила она в камеру.

- Это… натуральный сланец, - выдавил я из-за кадра.

- Он холодный, - констатировала она и лизнула камень.

- Юля! Не надо лизать образцы!

- Но как еще узнать, какой он на вкус? – искренне удивилась она. – Вдруг он соленый? Тогда в ванной ремонт из него делать нельзя, все время солиться будешь.

Костя закашлял, пытаясь подавить хохот. Я закрыл лицо ладонью.

- Он не для вкуса, он для вида, - прошипел я.

- Странно, - пожала плечами Юля и поставила камень на место, чтобы потом взять образец штукатурки «венецианская». – А это что? Замазка?

- Это декоративная штукатурка! Очень дорогая! – не выдержал Костя.

- О, - сказала Юля и ткнула в нее пальцем, чем оставила аккуратную дырочку. – Мягкая. Как тесто. Из нее, наверное, пирожки лепить можно.

ААААААААААААААААА!

- А теперь сядь в кресло, - проинструктировал Костя. – И скажи, удобно ли в нем сидеть.
Юля забралась в мое кожаное кресло за столом. Она утонула в нем полностью. Видны были только два хвостика над высоко расположенной столешницей.

- Неудобно, - раздался ее голос.

- Почему? – спросил я, уже предчувствуя неладное.

- Потому что я ногами до пола не достаю. И тут пахнет старым диваном. А еще… - она начала крутиться, вращая кресло. – А еще оно вертится! Вау! – после третьего витка ее лицо стало зеленым. – Ой. Теперь тошнит. Это очень неудобно.

Костя вырубил камеру и вышел «подышать». Я думал, у меня лопнет что-то внутри от смеха и отчаяния одновременно.

- Теперь подойди к окну и скажи, какой вид и что бы ты тут изменила, - сказал я, надеясь на что-то вменяемое.

Юля прильнула к стеклу.

- Вид… вид как вид. Трубы, крыши, машины. Скучно.

- А что бы вы добавили, чтобы было не скучно? – подсказал Костя, уже научившийся задавать наводящие вопросы.

Юля задумалась.

- Горку. Огромную, с виражами, прямо с этого этажа вниз, до земли. И батут на крыше соседнего ангара. Чтобы если с горки перелетел, то на батуте приземлился. А еще… гигантские качели между трубами. И чтобы все ходили на ходулях. Или на одном большом самокате на всех.

Костя смотрел на нее с восхищенным ужасом, быстро что-то записывая в блокнот. «Горка с 3-го этажа. Батут. Ходули. Самокат на всех». Похоже на техзадание для сумасшедшего архитектора.

Мы уже выдохлись. Оставалось пять минут до моего звонка в полицию. Я решил дать ей последнее слово.

- Юля, скажи что-нибудь в камеру для… для людей, которые строят дома. Что самое главное?

Она подошла к самой камере, так что в объективе было только ее серьезное лицо с размазанным мазутом на щеке.

- Самое главное… - начала она, нахмурив бровки. – Чтобы в домах были тайные ходы. В каждой квартире. Чтобы можно было к другу в гости пройти, не выходя на улицу. И чтобы под окном у каждого была маленькая кормушка для птиц, а на балконе – домик для ежика. А еще… чтобы в подъезде пахло не табаком, а… мандаринами и елкой. Всегда. Потому что это самый праздничный запах.

Она помолчала, а потом добавила уже не в камеру, а как будто сама себе:

- И чтобы мамы приходили пораньше. Это самое главное.

В кабинете повисла тишина. Даже Костя перестал что-то записывать. Эта детская, абсурдная утопия с тайными ходами и вечным запахом мандаринов вдруг показалась самым гениальным и самым несбыточным проектом из всех, что я когда-либо держал в руках.

- Все, - хрипло сказал я. – Материала достаточно. Костя, займись монтажом. Вырежи только… про лизание камня и про горку с третьего этажа.

Я взял телефон. Мои пальцы набрали «1…1…2». Оставалось нажать зеленую кнопку.

Юля слезла со стула и подошла ко мне. Она не плакала. Она просто смотрела на телефон, а потом на меня.

- Марк, - тихо сказала она. – А можно я перед уходом в полицию… еще раз на диван заберусь? Там, где я мышкой была? Там очень удобно.

Вот почему я не люблю детей. Они не дают тебе просто сделать то, что нужно. Они вставляют в твой четкий план такие вот дурацкие, нелепые паузы, от которых сердце сжимается в комок.

- Ладно, - сдался я. – Пять минут. Потом… потом все по закону.

Она улыбнулась – впервые за весь этот сумасшедший день просто, по-детски, - и побежала к дивану. А я опустил руку с телефоном. Еще пять минут. Всего пять минут. Потом я сделаю то, что должен.

А Костя уже склонился над ноутбуком, и на его экране прыгало розовое пятнышко в моем черно-белом кабинете. Розовое пятнышко, которое облизало сланец, раскритиковало мое кресло и потребовало тайных ходов в каждом доме.

И почему-то мне показалось, что японец Танака это оценит.

Глава 10. Марк

Итак, пять минут истекли. Юля полежала на диване, изобразив спящую мышь, потом встала, отряхнулась и посмотрела на меня с тихим ожиданием. Она приняла свое. Теперь я должен был принять свое.

Я нажал на зеленую кнопку. В трубке запищали гудки.

- Дежурная часть, - ответил сонный женский голос.

Звучало так, будто я разбудил ее среди ночи, хотя на часах был лишь четвертый час.

- Здравствуйте. Я хотел бы сообщить о найденном ребенке, - начал я по-деловому.

- Потерялся? Возраст? Приметы? – голос стал чуть живее, послышался стук клавиатуры.

- Девочка, семь лет. Русые хвостики, розовая кофта с единорогом, сапоги… в виде лягушек. Найдена днем на стройплощадке в районе промзоны.

- Адрес вашего местонахождения? – сухо спросил голос.

Я назвал адрес офиса.

- Хорошо. Оформим заявление. Приезжайте к нам с ребенком и документами.

Я поморгал.

- Простите, я не совсем понял. Вы… не приедете?

- Нет, - ответил голос, в котором явственно проступила раздраженная усталость. – У нас не такси, чтобы на каждый чих выезжать. Тем более ребенок при вас, не на улице же он. Потеряшки, не являющиеся малолетними, в удовлетворительном состоянии, доставляются законным представителем или нашедшим в ближайшее отделение для оформления. Это стандартная процедура.

Во мне закипело возмущение. Я представлял себе иначе: мигалки, серьезные люди в форме, быстрая передача ответственности. А не вот это: «приезжайте сами».

- Но я… я не законный представитель! Я просто нашедший! Я не могу ее просто так… возить!

- Можете, - парировал диспетчер. – Вы же ее не похитили? Нашли. Теперь несете ответственность до передачи государственным органам. Так что собирайтесь и приезжайте. Или вызовите такси, если нет машины. У нас свободных машин нет.

Я почувствовал, как у меня поднимается давление.

- Послушайте, это же абсурд! Я должен работать! У меня деловая встреча была, я…

- У всех есть дела, гражданин, - голос стал ледяным. – Ребенок ваш? Нет. Нашли вы его? Да. Значит, ваша гражданская обязанность – доставить. Адрес ближайшего отделения вам продиктовать?

Я сжал телефон так, что треснул пластиковый корпус.

- Давайте, - проскрипел я.

Она продиктовала адрес. Это было то самое отделение в двух кварталах, которое Костя упоминал еще до съемок Юли. Я бросил трубку на стол.

- Что, не едут? – догадался Костя, наблюдавший за мной с сочувствием.

- Нет, - процедил я. – Гражданская обязанность. Надо везти самому. Как посылку на почту.

Юля, которая с интересом слушала разговор, вдруг оживилась.

- Мы поедем на машине? Мимо «Радуги»?

- Какой «Радуги»? – спросил я, все еще кипя.

- Ну, такого большого магазина, где внутри целый город для детей! С горками и бассейнами из шариков! Мы с мамой каждый раз мимо проходим, она говорит – в другой раз, Юль. А другого раза все нет и нет.

Она сказала это без обиды, просто как констатацию факта. Но от этого «все нет и нет» у меня снова екнуло внутри. Я посмотрел на Костю. Он смотрел на меня. В его глазах зажглась та самая, пиковая искра.

- Марк Аркадьевич, - сказал он, понизив голос до конспиративного шепота. – А ведь это гениально.

- Что гениально? Тащить ребенка в полицию через весь район?

- Нет! «Радуга»! Там же огромная детская зона! Настоящая! Это же готовые декорации для нашего видео! Мы можем снять там Юлю! Будет выглядеть, будто мы снимали на нашей же детской площадке в «Форпосте»! Только еще лучше, потому что там все новое и яркое! И это будет не постановка, а натуральные эмоции! Японцы с ума сойдут!

Я уставился на него. Он был серьезен. Он видел в этой авантюре не проблему, а креативную возможность. И, черт побери, он был прав. Видео в офисе вышло сюрреалистичным, но статичным. А тут… живые кадры. Настоящий детский восторг.

Я посмотрел на Юлю. Она смотрела на меня так, словно я решал судьбу вселенной. Не ее судьбу – просто поход в детский городок.

Идея была безумной. Совсем безумной. Вместо того чтобы быстрее сбагрить ребенка государству, я собирался тащить ее в развлекательный центр, чтобы снять миниклип для японцев. Но в этом был какой-то… извращенный смысл. Символический жест. Перед тем как отдать ее в руки системы, дать ей час чистой, бездумной радости. И заодно – получить нужный контент.

Я тяжко вздохнул. Сегодня я уже нарушил кучу своих правил. Какое еще одно?

- Ладно, - сказал я. – Едем. Но по жесткому регламенту. Один час. Ровно. Потом – прямиком в отделение. И ни секундой больше. Понятно?

Юля не стала ждать второго приглашения. Она подпрыгнула на месте, ее сапоги-лягушки шлепнули по бетонному полу.

- Ура-а-а! Я поеду в «Радугу»!

А Костя уже хватался за камеру и штатив, его лицо сияло.

- Я возьму еще GoPro! Снимем с первого кадра! «Взгляд ребенка на игровую среду»! Это будет революционно!

Я смотрел, как они оба, ребенок и взрослый ребенок, носятся по кабинету в предвкушении «приключения». А я стоял посередине, чувствуя себя не то режиссером, не то авантюристом, не то последним идиотом, который заигрался в ответственность.

В голове пронеслись слова диспетчера: «Гражданская обязанность». Ну что ж. Раз уж обязан, так обязан по полной. С видеосъемкой и посещением детского городка.

- Поехали, - сказал я, беря ключи от машины. – Но если кто-то из вас хоть слово скажет про бульдозер или дискотеку, мы разворачиваемся и едем прямиком в полицию. Без «Радуги». Взяли в толк?

Они оба закивали с одинаково серьезными лицами.

- Взяли, - хором сказали «юный консультант» и «креативный директор».

Я не поверил ни одному из них.

Глава 11. Марк

«Радуга» встретила нас оглушительным визгом, техно-музыкой из динамиков и запахом – смесью пота, носков и сладкой ваты. Детский городок представлял собой многоуровневое сооружение из разноцветных сеток, туннелей, горок и бассейнов с шариками. Это был не город. Это был инопланетный корабль, захваченный ордой маленьких, кричащих существ.

Юля замерла на пороге, ее глаза стали размером с блюдца. Она молча схватила меня за руку и указала пальцем в самую гущу хаоса.

- Все. Я туда.

Костя, уже с камерой на груди и GoPro в руке, выглядел как ребенок в магазине игрушек.

- Идеальные локации! Марк Аркадьевич, я пойду снимать общие планы! – и он растворился в толпе родителей, с тоской ожидающих у выхода.

Я купил билеты. Оказалось, что для «сопровождающего взрослого» тоже нужен, и это стоило как полноценный ужин. Нам выдали одноразовые носки. Пришлось отвлекать Юлю от штурма городка. Спасибо администраторам, что задержали нападающего. Юля натянула свои носки быстро. Я же, кряхтя, попытался втиснуть в липкую ткань свой сорок второй размер. Выглядело это как две сосиски, завернутые в салфетку.

Мы вошли внутрь. Юля метнулась к самой высокой спиральной горке. Я, как надежный тыл, остался внизу, у выхода из нее, чтобы снять ее «триумфальный спуск» на телефон (Костя где-то снимал «атмосферу»).

Я ждал. Минуту. Две. С горки с визгом неслись другие дети. Юли не было. В голове, как вспышка, мелькнуло: «Она же могла пойти в другую горку». Я, забыв про достоинство, полез наверх по узкой, липкой лестнице, предназначенной для семилеток. Полз на четвереньках, спасая свои носки от полного уничтожения. Наверху – пусто. Только мальчик лет пяти, который, увидев меня, расплакался. Я отполз обратно.

Нашел Костю. Он, присев в позе фотографа-натуралиста, снимал, как малышня копошится в шариках.

- Костя! Где Юля?

- А? – он оторвался от видоискателя. – Не видел. Вон, кажется, в тот туннель заползла, что ведет в «космическую базу».

Туннель был диаметром с мое бедро. Я посмотрел на него, потом на свои плечи. Нет. Я послал Костю. Он, будучи субтильнее, прополз внутрь. Через минуту из туннеля донесся его приглушенный крик:

- Марк Аркадьевич! Я застрял!

Пришлось брать «штурмом» другой вход в «базу». Сгибаясь в три погибели, пробрался внутрь пластикового купола, где Костя, красный от усилий, застрял, пытаясь развернуться. Мы освободили его, но Юли там не было.

Мы бродили по этому разноцветному аду, как два потерянных спецназовца. Я звал:

- Юля!

Ко мне подбегали другие дети. Костя пытался опрашивать малышню:

- Девочку в розовом не видели?

Ему показывали пальцем куда-то в потолок.

Наконец, мы услышали знакомый, ликующий крик. Юля мчалась с самой крутой, почти вертикальной горки. Ее хвостики летели назад. Лицо было искажено блаженным ужасом. Идеальный кадр!

- Костя, снимай! – заорал я на весь городок.

Костя бросился вперед, наступил на пластмассовый шарик, поскользнулся и, размахивая камерой, как гранатой, грохнулся в бассейн с маленькими шариками. Исчез с головой. На поверхности остались только очки Кости, плавающие, как два испуганных кораблика. Я уже хотел бросаться на помощь, как он вынырнул, выплюнув синий шарик, с камерой, торчащей из кучи разноцветного пластика, как перископ подлодки. Юля, съехав, увидела это и захохотала так, что привлекла внимание всей округи.

Пока Костя выбирался, я, окрыленный находкой, решил сам запечатлеть «взгляд снизу». Я прилег на мостик у горки, нацелив телефон. В этот момент с горки, визжа, скатился упитанный мальчуган и врезался мне прямо в бок. Телефон вылетел из рук и поехал вниз по горке, опережая своего владельца.

Я, не помня себя, рванул за ним. Спуск был быстрым и унизительным. Я приземлился внизу, набрав полные штаны тех самых шариков, и нашел свой телефон, мирно лежащий у ног строгой женщины в форме и с бейджиком «Администратор Светлана».

- Взрослым запрещено скатываться с горок! – провозгласила она, сверкнув на меня очками. – Это опасно для детей и для вас самих! Вы что, правила не читали?

Я, выбираясь из шариков, пытался что-то объяснить про «креативный контент» и «социальный проект», но звучало это, даже на мой взгляд, как бред сумасшедшего.

В итоге, когда мы, наконец, собрали всю нашу экспедицию в одном месте – я мокрый от пота и унижения, Костя – весь в мелком пластиковом статическом заряде, от которого его волосы торчали дыбом, и Юля – сияющая и довольная, - на часах оказалось, что прошло почти ТРИ часа.

Мы сидели на скамейке для родителей. Я чувствовал себя так, будто пробежал марафон по минному полю. Хотелось есть до степени звериного остервенения. Костя молча вытряхивал шарики из закатанных рукавов рубашки. Юля, прислонившись ко мне, сонно смотрела на мельтешащих детей.

- Марк, - тихо сказала она. – Я хочу есть. И пить.

Я посмотрел на нее. На ее запачканное, счастливое лицо. На Костю, который, несмотря ни на что, бережно проверял отснятый материал на камере и кивал с одобрением. Вспомнил строгого диспетчера, полицию, гражданский долг. Все это было где-то там, за пределами этого шумного, пахнущего картошкой фри и детством, центра.

Черт с ним. С долгом. С расписанием. С японцами.

- Все, - сказал я, поднимаясь.

Голова кружилась от усталости и голода.

- Идем есть. Прямо здесь. Бургеры. Картошка. Кола. Все, что хотите. Потом… потом посмотрим.

Юля просияла. Костя оживился:

- А можно снять, как она ест? Это же будет отличный кадр для финала! «После плодотворного аудита…»!

- Костя, - прервал я его. – Если ты сейчас достанешь камеру, я брошу тебя в тот бассейн с шариками уже навсегда. Сначала – есть. Потом - думать.

И мы потащились в фаст-фуд, три уставших, грязных, но почему-то невероятно довольных человека. Я вел за руку семилетнюю диверсантку, а мой помощник нес камеру с драгоценными кадрами, ради которых мы все прошли через пластиковый ад.

Глава 12. Марк

Кафе в «Радуге» было громким, ярким и пахло жареным. Мы завалились за столик в углу, будто после долгого и опасного похода. Я заказал три набора: бургер, картошка, кола. Для Юли – сок. Сидеть было больно – все тело ныло от непривычной активности, а в ушах все еще стоял звон от детских визгов.

Еда пришла быстро. Вид у нее был сомнительный, но в тот момент пахла она, как амброзия. Мы ели молча, сконцентрировавшись на процессе. Юля пыталась ухватить свой бургер обеими руками, но он был почти с ее голову. Она уткнулась в него лицом, и через минуту у нее на носу и щеках появились следы соуса.

- Марк, - сказала она, глядя на свой бургер с философским видом. – А почему он круглый?

- Что круглый? – спросил я, откусывая от своего.

- Бургер. И булка круглая, и котлета круглая. А картошка – палочки. Несправедливо.

Костя, уже наполовину оживший после картошки фри, фыркнул.

- Это такая форма, Юль. Эстетика.

- Это не эст… эстетика, - она с трудом выговорила слово. – Это обман. В круглом бургере середина всегда самая вкусная, а края – сухие. А в палочках картошки все кусочки одинаковые. Значит, картошка честнее бургера.

Я перестал жевать, глядя на нее. Логика семилетнего философа-гурмана снова сразила наповал. Костя задумчиво покрутил в руках свою картошку.

- Знаешь, ты права. Это же фактически проблема равномерного распределения вкуса в гетерогенной пищевой структуре.

Юля посмотрела на него, не понимая ни слова, но кивнула – просто потому, что он согласился.

- Я б еще добавила сюда огурцов, - продолжила она свои кулинарные изыскания. – Зеленых и хрустящих. Чтобы был хруст. А то тут все мягкое: и булка мягкая, и котлета мягкая. Как будто жуешь теплое одеяло.

Я почувствовал, как углы губ сами собой тянутся вверх. Еще несколько часов назад я орал на нее на стройке. А сейчас мы сидим и обсуждаем недостатки фаст-фуда.

- Юля, - спросил Костя, обмакивая картошку в кетчуп. – А что ты больше всего любишь делать?

Она, наконец, оторвалась от бургера, задумалась.

- Строить крепости. Из чего угодно. Из подушек, из стульев, из песка. Прятаться в них. А еще… смотреть, как мама составляет букеты. У нее руки становятся волшебными. Она смотрит на цветы, и они ее слушаются.

Она сказала это так просто, с такой теплой гордостью, что мне стало неловко от своих утренних мыслей о «безответственной матери». Я перевел взгляд на Костю. Он слушал ее, не отрываясь, и в его глазах не было привычной озабоченности или иронии. Было… уважение.

- Крепости – это серьезно, - кивнул Костя. – Это архитектура в чистом виде. Защита, приватность, чувство безопасности. Базовые потребности человека.

- Я не знаю таких слов, - честно сказала Юля. – Но в крепости хорошо. Тихо. И никто не кричит.

В ее последних словах снова мелькнула тень чего-то взрослого и печального. Но она тут же стряхнула ее, увидев на моей картошке соль.

- Ой, а можно мне немного твоей соли? У меня мало.

Я передал ей картонную солонку. Она с серьезным видом посыпала свою картошку, затем пакетик к кетчупу, потом попробовала посыпать сок, но я вовремя остановил.

- Костя, - сказала я, глядя на то, как он уже не боится, что она что-нибудь прольет на его ноутбук (который он, конечно, достал, чтобы посмотреть отснятый материал). – Ты, кажется, нашел общий язык с нашим консультантом.

Он улыбнулся, немного смущенно.

- Она… нестандартно мыслит. Ломает шаблоны. Для креатива это полезно.

- Я не ломаю! – возмутилась Юля. – Я аккуратная! Я вот только горку сломала?

Мы с Костей переглянулись и засмеялись.

И тут я осмотрелся. Вокруг нас сидели семьи. Мамы, папы, дети. Или группы подростков. А у нашего столика – два взрослых, не самых молодых и не самых дружелюбно выглядящих мужчины. Я – в помятой рубашке и со следами шариков на брюках, Костя – с торчащими статическим электричеством волосами, и маленькая девочка, перепачканная в кетчупе и соусе.

И абсолютно никому вокруг не было до нас дела. Никто не смотрел с подозрением. Никто не спрашивал: «А вы кто ей?» Никто не вызывал охрану. Мир поглощал свои бургеры, листал ленты в телефонах и был совершенно слеп к этой странной троице. Это было одновременно и облегчением, и… какой-то щемящей несправедливостью. В голове пронеслись заголовки: «Мужчины несколько часов развлекались с чужим ребенком в ТЦ». Но реальность была куда прозаичнее и нелепее.

- Знаешь, что самое смешное? – тихо сказал я Косте. - Мы вот уже почти восемь часов как нашли ее. Водим по офисам, столовым, детским городкам, кормим фаст-фудом. И за все это время только одна фиолетоволосая девочка попыталась ее искать. И охрана ее прогнала. Больше – тишина. Как будто она… никому не нужна.

Я не хотел, чтобы Юля это слышала, но она была увлечена строительством замка из картофельных палочек. Костя вздохнул.

- Я об этом думал. Страшно становится. Зато… - он посмотрел на Юлю, которая теперь пыталась насадить на соломинку для сока шарик кетчупа, - зато она сейчас с нами. И вроде как… даже неплохо проводит время.

«Неплохо проводит время». Под охраной двух случайных дядек, вместо того чтобы быть дома с мамой. От этой мысли снова стало не по себе.

- Доедайте, - сказал я, поднимаясь. – Пора. Наше время вышло. Давно вышло.

Юля посмотрела на меня, потом на свой недостроенный картофельный замок. В ее глазах промелькнуло разочарование, но она лишь кивнула.

- Я поняла. В полицию.

- В полицию, - подтвердил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Мы собрали мусор, вытерли руки и лица салфетками. Я честно пытался оттереть у Юли соус со щеки, но только размазал. Костя бережно упаковал технику. Мы шли к выходу из «Радуги», и я чувствовал себя не героем, выполнившим гражданский долг, а предателем, который ведет на казнь самого веселого и невинного пленника. И этот пленник шел рядом, доверчиво сунув свою липкую руку в мою.

Глава 13. Марк

Дождь моросил не переставая. Я высадил Костю у офиса – он выскочил из машины, прижимая к груди камеру с бесценными кадрами «детского аудита», и побежал монтировать шедевр. Я остался один на один с тишиной, нарушаемой только щелканием дворников и ритмичным сопением Юли на заднем сиденье. Она заснула почти мгновенно, как только мы тронулись. После бургеров, горок и шариков ее маленькому телу требовалась перезагрузка.

Полицейское отделение, к которому мы подъехали, оказалось невзрачной бетонной коробкой с выцветшей вывеской. Я аккуратно разбудил Юлю. Она проснулась, мгновение смотрела на меня мутными от сна глазами, потом вспомнила все и без слов забралась ко мне на руки, обвив шею. Я понес ее, чувствуя, как она прижимается щекой к моему пиджаку.

Внутри пахло дезсредством, пылью и усталостью. За стеклянной перегородкой сидел дежурный, мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором было написано: «Мой срок давно вышел». Он не поднял глаз от компьютера, когда мы подошли.

- Я хочу сдать… то есть, сообщить о найденном ребенке, - начал я, чувствуя полную глупость момента.

Дежурный медленно поднял на меня взгляд, потом перевел его на Юлю, которая теперь сонно клевала носом у меня на плече.

- Документы ваши.

Я протянул паспорт. Он что-то постучал в компьютер.

- Нашли где? Когда?

Я рассказал короткую, очищенную от бульдозеров и дискотек, версию: «На стройке, днем, одна».

- Родственников ищем?

- Пытались. Не нашли. Поэтому здесь.

Он кивнул, встал и куда-то вышел. Мы остались ждать. Юля окончательно проснулась и теперь с интересом разглядывала плакаты на стенах: «Наркотики - путь в никуда» и «Берегите себя от мошенников». Через десять минут дежурный вернулся.

- Инспектор ПДН (это, как я понял, по делам несовершеннолетних) сейчас не может принять. На выезде. Вернется не раньше чем через пару часов. Можете подождать.

Я посмотрел на часы. Было уже поздно.

- А если не могу ждать? У меня… дела.

Дежурный пожал плечами, как будто я спросил его о погоде на Марсе.

- Можете оставить ребенка здесь. Мы оформим, поместим в комнату временного пребывания.

Меня словно током ударило.

- Оставить? Здесь? Одну?

- Не одну, конечно, - буркнул дежурный. – У нас здесь люди. Дежурство круглосуточное.

Я огляделся. В углу на скамейке храпел, раскинувшись, мужчина в помятой одежде, от которого явственно пахло перегаром. Напротив, уставившись в стену, сидела заплаканная девушка лет семнадцати. Освещение было жестким, неоновым. Это была комната ожидания перед самым неприглядным спектаклем в жизни. «Комната временного пребывания» звучала как что-то из кошмара.

- И где именно она будет… пребывать? – спросил я, и в голосе зазвучали стальные нотки.

Дежурный махнул рукой в сторону той самой скамейки с почивающим гражданином.

- Ну, здесь пока. Потом, когда инспектор придет, решим.

Картина окончательно сложилась. Моя маленькая диверсантка, только что смеявшаяся в детском городке, будет сидеть на этой грязной скамейке, рядом с опустившимся типом, и ждать незнакомого инспектора, который придет совсем поздно. Пока выяснят, кто она и откуда сбежала, пока оформление протокола (или что у них там?), на дворе ночь будет. А если сейчас в шесть вечера здесь так мрачно и откровенно страшно, боюсь представить, что будет в ночное время.

Сердце во мне екнуло с такой силой, что я едва не вздрогнул. Незнакомое, щемящее чувство – смесь ярости и протеста.

Я выпрямился во весь рост, стараясь выглядеть как можно более внушительно и, возможно, слегка неадекватно.

- Нет, - сказал я твердо и громко. – Я не могу оставить ребенка в таком месте. Это недопустимо. Я заберу ее с собой.

Я ожидал возражений, требований, угроз. Я был готов на все. Но дежурный лишь поднял на меня усталые глаза и равнодушно спросил:

- Домой заберете?

- Да! – выпалил я, еще больше распаляясь и одновременно угрожая представителю органов.

- Паспортные данные и телефон оставьте. Для связи. Как инспектор освободится – позвоню, приедете, оформим.

Я застыл с открытым ртом. Это было… слишком просто. Слишком буднично. Как будто люди каждый день приходят сюда, чтобы забрать чужих детей к себе домой, и это нормальная бюрократическая процедура.

- Вы… вы просто отпускаете? Без проверок? Без вопросов? – не поверил я.

- А что проверять? – д ежурный устало вздохнул. - Вы же не скрываетесь, паспорт предъявили, адрес указали. Ребенок при вас выглядит… - он окинул Юлю, сияющую от бургеров и сна, оценивающим взглядом, - в порядке. Устал, наверное. Лучше с вами, чем тут. Только вот, - он вдруг понизил голос, - вы точно сами-то справитесь? Она же, поди, спать захочет, есть…

- Я справлюсь! – рявкнул я так, что даже спящий на скамейке дернулся. – Справлюсь лучше, чем здесь!

Дежурный лишь пожал плечами, протянул мне бланк для записи контактов. Я, все еще кипя от возмущения и какого-то странного триумфа, что выиграл этот абсурдный спор, что-то написал. Он забрал листок, кивнул: «Ждите звонка», - и снова уткнулся в монитор. Наше присутствие было стерто, как меловой рисунок с асфальта.

Я развернулся и почти выбежал из отделения, неся на руках Юлю, как главный приз за победу в самом дурацком соревновании в мире.

На улице посадил ее в машину, пристегнул. Она смотрела на меня большими глазами.

- Мы не остаемся там?

- Нет, - сказал я, завожу двигатель. – Едем ко мне.

- Ура! – тихо, но очень искренне воскликнула она. – У тебя дома есть крепость из подушек?

Я не ответил. Я смотрел на дорогу, по которой мы ехали уже не в полицию, а к моему пустому, стерильному дому, и в голове крутилась одна-единственная, истерически-смешная мысль: «Так, Марк. Ты только что официально, с разрешения органов правопорядка, похитил ребенка. Или усыновил. Удочерил. На одну ночь. Своей властью. Поздравляю. Теперь у тебя есть временная дочь, большая ответственность и абсолютно ноль идей, что делать дальше».

Глава 14. Алиса

Картина, которую я вижу, заставляет мой мозг на секунду зависнуть, пытаясь перезагрузиться и найти логическое объяснение.

За кухонным столом – целый военный совет. Сидит Валя. Ее волосы цвета спелого баклажана торчат в разные стороны, будто она все время хваталась за них в отчаянии. Рядом с ней – тощий парень в очках с толстенными стеклами, в черной футболке с надписью «Тишина в библиотеке». Он что-то быстро печатает на ноутбуке. Напротив – девушка, все лицо и уши которой увешаны серебряными кольцами, и бородач в огромном вязаном свитере с оленями, который выглядит так, будто только что пришел с зимней рыбалки в Норвегии.

Но это не вечеринка. На столе – не бутылки и чипсы. Три ноутбука, распечатанная карта нашего района, вся испещренная пометками, мой старый планшет, блокноты, раскрытые на схемах и списках. И в центре этого штаба, как самая главная улика, лежит Юлина фотография в розовой кофте с потускневшим единорогом. Та самая, в которой я ее утром отпустила гулять.

Они все склонились над этим, и в нависшей тишине слышен только стрекот клавиатуры и тяжелое дыхание бородача.

- Алиса!

Валя замечает меня первой. На ее лице нет тени обычного пофигизма. Только сосредоточенная, острая решимость.

- Отлично! Ты как раз вовремя. Мы тут операцию «Стратегический песок» разворачиваем.

Я стою в дверном проеме. В одной руке у меня мокрая куртка, в другой – авоська с той самой злосчастной пачкой макарон. Я чувствую, как эта картина – штаб, карты, чужие серьезные лица – медленно, но верно выдавливает из меня остатки сил. Где моя комната? Где тишина? Где моя дочь?

- Что… что происходит? – мой голос звучит хрипло и глухо, как будто это говорю не я. – Где Юля?

Все четверо поворачивают ко мне головы. Парень в очках откашливается и начинает говорить медленно, отчетливо, как диктор:

- Юля является объектом поисково-спасательной операции с двенадцати пятнадцати дня сегодняшнего числа. Мы проанализировали последние свидетельства, полученные от детей с придомовой площадки, и построили логистическую гипотезу…

- Короче, она сбежала на стройку! – не выдерживает Валя, перебивая его.

Ее глаза огромные, в них мелькает настоящая паника, которую она пытается прикрыть этой всей своей «операцией».

- Я слышала, как она с ребятами во дворе говорила про какой-то стратегический песок и бульдозер! Я… я на пять минут в телефон залипла! Пять минут, Алиса! А когда выглянула – ее уже не было! Я думала, она на стройке, пойду, заберу… Но когда я подошла, там уже никого не было! Охрана сказала, что все рабочие и начальство уже уехали!

Девушка с кольцами добавляет тихо, глядя на свои руки:

- Мы Гену (она кивает на бородача в свитере) отправили на разведку. Он попробовал пройти под видом журналиста, хотел поговорить с руководством, спросить, не видели ли ребенка. Его… э-э-э… вежливо попросили удалиться. Сказали, что никого постороннего сегодня не было.

- И… в полицию? – выдавливаю я.

Внутри уже воет сирена, но снаружи я еще держусь. Пока.

Парень в очках смотрит на меня сквозь линзы, которые увеличивают его и без того беспокойные глаза.

- Мы позвонили в три ближайших отделения. По их базам, заявления о находке ребенка с такими приметами – рост примерно 120 см, розовая кофта, два белобрысых хвостика – сегодня не поступало.

В тишине кухни его слова висят, как тяжелые гири.

«Не поступало».

Это может значить только две вещи. Либо ее еще не нашли. Либо нашли, но никуда не сдали. Второй вариант – тот, о котором нельзя думать. От него темнеет в глазах и подкашиваются ноги.

Лед. По всему телу разливается лед. Усталость, злость на дядю Женю, страх перед завтрашним днем – все это мгновенно испаряется. Остается только одна, пронзительная и абсолютно тихая мысль: «Где мой ребенок?».

Я слышу, как тяжко дышу. Звук собственного дыхания кажется мне сейчас самым громким в мире.

- Что… - я пытаюсь сглотнуть ком в горле. – Что вы сделали? Конкретно?

Валя выпрямляется. Ее лицо становится твердым, почти незнакомым.

- Все, Алиса. Мы сделали все, что могли за эти несколько часов. Мы подняли на уши все свои чаты и паблики, запостили объявление, обзвонили больницы и полицию, прочесали двор и ближайшие улицы. Мы уперлись в стену. Эта стена – та стройка. И люди на ней.

Она делает паузу и смотрит на меня прямым, требовательным взглядом.

- Теперь твой ход. Ты ее мать. Ты имеешь право требовать, кричать, рвать и метать. У тебя есть права, которых нет у нас, - она тянется через стол, берет мой старый, потрепанный телефон и протягивает его мне. – Бери. Звони. Сейчас. Не в полицию. Позвони прямо на эту стройку. Найди контакты, найди того, кто за нее отвечает. И не ведись на их «не видели». Ты – мать пропавшего ребенка. Ты – самое грозное оружие в этой ситуации. Используй его.

Я смотрю на телефон в ее руке. На эту черную пластиковую коробочку, которая сейчас кажется таким же сложным и страшным устройством, как все, что разложено на столе.

Мой сегодняшний день, который я считала дном, оказался всего лишь верхним люком. А под ним открылась черная, бездонная шахта. И я стою на самом краю.

Я медленно выдыхаю и беру телефон. Мои пальцы ледяные.

- Ладно, - говорю я, и мой голос больше не дрожит, а наоборот, в нем появляется что-то новое, металлическое и острое. – Операция «Стратегический песок» переходит в активную фазу. Ищем владельца. И будем добиваться ответов. Всем, чем придется.

Я включаю экран. Первый раз за сегодня чувствую не безнадежность, а яростную, четкую цель. Все остальное – потом.

Глава 15. Алиса

Дозвониться до владельца стройки, разумеется, не получилось. И паника вместе с осознанием ужаса происходящего накрыла меня с головой. Резко для меня и страшно для Вали с ее гопкомпанией.

Поэтому мы ворвались в отделение, находящееся в двух кварталах от нашего дома, как торнадо. Вернее, я ворвалась, а Валя с ее бандой – Геной в свитере с оленями, Ленкой с килограммами серебра в ушах и Тимом в очках – вкатились следом, как нестройный, но шумный эскорт. Было уже поздно, дождь хлестал по стеклам, а в моей груди бился один только крик.

Дежурная часть пахла так, будто ее только что протерли дешевым хлорным средством, чтобы заглушить запах отчаяния. За стеклом сидел не уставший, как вчерашний день, мужчина, а молодая девушка в форме. Аккуратная, с гладкой прической и таким видом, будто она только что сдала экзамен на идеального робота-полицейского.

Я примчалась к окошку, хватая ртом воздух.

- Мой ребенок! Девочка! Пропала! Ее надо искать!

Девушка-дежурный подняла на меня глаза. Ни тени сочувствия, только профессиональная настороженность.

- Успокойтесь, гражданочка. Когда пропала? Приметы?

Я начала выпаливать, задыхаясь:

- Сегодня днем! Юля! Семь лет! Розовая кофта с единорогом, хвостики русые, в разные стороны торчат, сапоги лягушки! Она на стройку убежала! Ее там видели! А потом ее увели!

- Кто увел? – дежурная взяла ручку.

- Какой-то мужчина! Рабочий! Или прораб! Большой, злой! – пришлось придумывать на ходу.

- Вы это видели?

- Нет, но… - я обернулась к Вале. – Она! Она слышала!

Валя выступила вперед. Ее баклажановая челка прилипла ко лбу от дождя, глаза горели.

- Да! Я лично слышала, как дети во дворе говорили, что она пошла на стройку за стратегическим песком! А потом я видела… то есть, не совсем видела, но знаю, что ее оттуда увели! Мы послали Гену на разведку, но там охрана, все отрицает!

Дежурная перевела взгляд с Вали на Гену. Гена в своем громадном вязаном свитере, мокрый и бородатый, выглядел как беглец из сурового северного эпоса, забредший не в ту реальность. Он неуверенно кивнул.

- И вы, - четко спросила дежурная, - являетесь родственником ребенка?

- Я няня! – выпалила Валя. - Ну, то есть, я за ней присматривала! Ненадолго! И тут такое!

- А вы? – дежурная посмотрела на Ленку и Тима.

- Мы… моральная поддержка, - тихо сказала Ленка.

- И техническая, - добавил Тим, поправляя очки. – Мы анализировали возможные векторы перемещения.

Девушка за окошком медленно положила ручку. Ее лицо стало совсем каменным.

- Понятно. То есть, вы, гражданка, - она смотрит на меня, - оставили ребенка семи лет под присмотром… этой гражданки, - кивок на Валю, - которая ребенка упустила. А теперь вы в сопровождении… группы лиц, - ее взгляд скользит по нашей пестрой компании, - приходите с заявлением о пропаже, основываясь на слухах детей и… «разведке» вот этого гражданина.

В ее голосе не было ни капли сочувствия. Только холодная, режущая логика, которая выставляла нас полными идиотами. И хуже того – подозрительными идиотами.

- Да как вы смеете! – закричала я, чувствуя, как слезы злости подступают к горлу. – Моя дочь пропала! Ее, может, кто-то украл! А вы тут…

- А вы документы на ребенка при себе имеете? Свидетельство о рождении? – перебила она меня.

- Нет! Оно дома! Но я…

- Ваш паспорт. И прописка.

Я лихорадочно стала рыться в сумке. Достала паспорт, протянула. Она открыла его, посмотрела, потом на меня.

- Регистрация по месту пребывания. Временная. А где постоянная?

- У меня ее… нет, - выдохнула я. – Мы снимаем комнату.

- А у вас? – она посмотрела на Валю.

У Вали, разумеется, был только студенческий билет, который ее здесь не сильно защищал. У ее друзей – аналогичная история.

Девушка-дежурный медленно закрыла мой паспорт.

- Гражданка. У вас нет постоянной регистрации. Ребенок пропал при загадочных обстоятельствах под присмотром лица без определенного рода занятий. Вы приходите заявлять об этом в сопровождении… - она снова смерила взглядом нашу компанию, - нестандартно выглядящих граждан. У меня есть вопросы.

- Какие еще вопросы?! – взвилась Валя, и ее голос сорвался на визг. – Ребенка нет! Его нужно искать! Это же ваш долг!

- Мой долг – соблюдать закон и не создавать панику на пустом месте, - холодно парировала дежурная. – Ситуация требует выяснения. Всем присутствующим – пройти в комнату для допроса. И не повышать голос.

«Комната для допроса» оказалась небольшим помещением, без окон, с голыми стенами и скамейкой, прикрученной к полу. Нас втолкнули туда всех. Я, Валя, Гена, Ленка, Тим. Дверь с характерным щелчком закрылась. Мы оказались в каменном мешке.

На секунду воцарилась тишина. Потом Тим, всегда готовый к анализу, произнес:

- Интересно. Это стандартная процедура изоляции подозрительных лиц или импровизация дежурной?

- Да какая разница! – заорала Валя, хватая себя за волосы. – Мы в обезьяннике! Нас посадили!

- Технически, «обезьянник» - это камера временного содержания, а это – комната для привода и допроса, - поправил ее Гена своим басом, присаживаясь на корточки, потому что на скамейке всем не поместиться.

- Неважно! – кричала я, тряся ручку двери. – Они должны искать Юлю, а не нас тут держать!

Ленка, которая до этого молчала, тихо сказала, играя кольцом в губе:

- А представь, если бы мы были по-настоящему плохими. И увезли ребенка. А потом пришли бы вот так вот, с шумом, отводить глаза. Со стороны именно так и выглядит.

От этой мысли мне стало дурно. Я прислонилась к холодной стене и сползла на пол. Все – моя истерика, наш вид, моя временная прописка – все работало против нас. Против Юли.

- Алег… то есть, Алиса, - осторожно сказала Валя, садясь рядом. – Извини. Это я все…

- Молчи, - простонала я. – Просто молчи.

Мы сидели в тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием Гены и тиканьем чьих-то ручных часов. Абсурдность ситуации накрыла меня волной. Я, мать, сижу в полиции, как преступница, потому что пыталась найти свою дочь. Мои «сообщники» - студентка, IT-шник, басист и… человек-свитер. Мы были похожи на съемочную группу самого неудачного комедийного сериала про неудачников.

Глава 16. Марк

Дорога к дому заняла около часа. Юля проспала большую часть пути, уткнувшись в подушку. Когда сворачивал с трассы на свою улицу, она проснулась.

- Вау, - прошептала она, прилипнув к стеклу. – Здесь как в сказке про… про богатырей. Темно и страшно.

- Это не страшно, - буркнул я. – Это приватно.

Мой дом – скорее, даже не дом, а коттедж – стоял в глубине участка. Я построил его лет пять назад, когда дела окончательно пошли в гору. Не дворец, но солидно. Большие окна, камень, дерево. Участок я засадил неприхотливыми кустами сирени, чубушника и спиреи. Сейчас, в июне, они буйно цвели, и в свете фонарей белые и сиреневые гроздья казались призрачными пятнами в темноте. Дождь закончился, и влажный, густой аромат наполнял воздух.

- Это твой замок? – спросила Юля, когда я выключал двигатель.

- Дом, - поправил я. – Просто дом.

Я взял ее на руки (она уже снова начинала клевать носом) и понес к двери. Ключ в замке повернулся с тихим щелчком. В прихожей горел свет. Я знал, кого сейчас увижу.

- Марк Аркадьевич, - раздался ровный, как сталь, голос, еще до того, как я успел снять обувь. – Вы опоздали на два и часа сорок две минуты. Ужин остыл. И я… - она замолчала, увидев, что я не один.

На пороге кухни, в безупречно чистом фартуке, стояла Феодосия Семеновна. Моя экономка, домоправительница и негласный комендант этой территории. Женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и взглядом, перед которым трепетали прорабы с двадцатилетним стажем. Она смотрела на меня, потом на ребенка у меня на руках, потом снова на меня. Ее лицо не выражало ничего, кроме холодного, безмолвного осуждения, которое было страшнее любой истерики.

- Феодосия Семеновна, - начал я, чувствуя себя провинившимся школьником. – Это… Юля. Временная… ситуация.

- Ситуация, - повторила она, не двигаясь с места.

Казалось, даже воздух вокруг нее застыл.

- В резиновых сапогах и с грязью на лице. Марк Аркадьевич, вы позволите себе пояснение?

Юля, почуяв напряжение, обвила мою шею крепче.

- Я на стройке была, - тихо, но четко сообщила она экономке. – На бульдозере.

Феодосия Семеновна медленно перевела взгляд на нее. Ее строгие губы дрогнули на миллиметр. Что это было – удивление или начало апоплексического удара – я понять не успел.

- На бульдозере, - повторила она. – Понятно. Значит, вы оттуда. А где, если не секрет, ее родители?

- Ищем, - коротко сказал я. – Полиция в курсе. Завтра разберемся. Сейчас ей нужно помыться и лечь спать.

Я попытался пройти мимо, но Феодосия Семеновна, не сдвигаясь с места, продолжала смотреть на меня.

- Марк Аркадьевич, в мои обязанности входит поддержание порядка в доме и обеспечение вашего быта. В мои обязанности не входит присмотр за… нежданными гостями дошкольного возраста. Особенно такими, кто знакомится с тяжелой строительной техникой.

- Я не прошу присматривать! – вырвалось у меня, и я тут же попытался взять под контроль голос. – Просто… помогите ей принять душ. Я… я не очень понимаю, как…

- Не понимаете, - констатировала она. – Это заметно. И тем не менее, привезли. Без предупреждения. А как на это посмотрит… особа, которая должна была прибыть завтра к ужину?

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине.

- До ее приезда все уже решится, - быстро сказал я, стараясь, чтобы Юля не уловила напряжения. – Это вопрос нескольких часов. Только решать лучше завтра.

Феодосия Семеновна молчала, и в ее молчании читалось: «Наивный вы наш». Потом она вздохнула. Звук, похожий на шипение выпускаемого пара из котла. Того самого…

- Ванну на втором этаже я, разумеется, подготовлю. Полотенца свежие есть. Но все остальное – на вашей совести, Марк Аркадьевич. И на вашей же голове.

Она развернулась и удалилась наверх. Ее шаги отдавались четкими, неодобрительными ударами по деревянной лестнице.

Юля, которую я поставил на пол, смотрела на все с широко раскрытыми глазами.

- Она как… директриса, - прошептала она.

- Да, - мрачно согласился я. – Только здесь она главнее директора.

Пока Феодосия Семеновна гремела ванной наверху, я повел Юлю на кухню. Она шлепала за мной в своих лягушачьих сапогах, с восторгом разглядывая высокие потолки и огромный холодильник.

- Марк, а можно еще поесть? Я после картошки опять проголодалась.

У меня в холодильнике царил стерильный порядок, навязанный Феодосией Семеновной: овощи, курица, йогурты. Ничего, что кричало бы «детский ужин». Я открыл шкафчик, где хранились неприкосновенные запасы – чай, кофе, и… моя маленькая слабость. Плитка дорогого швейцарского шоколада с морской солью, которую мне привезли из командировки. Я берег ее на случай серьезного стресса. Сейчас случай был более чем серьезный.

Я разломил плитку пополам, отломил от половины еще кусок и протянул Юле.

- Вот. На первое время.

Она взяла шоколад, понюхала его, потом осторожно лизнула.

- Ой! Он… соленый! – ее лицо выразило крайнее изумление.

- Так и должно быть, - сказал я, отламывая кусок себе. – Это взрослый шоколад.

- А я разве взрослая?

- Сегодня ты заслужила, - ответил я, и это была чистая правда.

Мы сидели на кухонном столе, болтая ногами, и ели шоколад. Она – сосредоточенно, я – думая о том, что завтра мне предстоит объяснять все еще раз полиции. И, возможно, снова Феодосии Семеновне.

- Марк, - сказала Юля, уже с шоколадом на щеке. – А тетя, которая придет завтра… она добрая?

Я замер.

- Она… деловая. Очень деловая.

- А на меня будет ругаться?

- Нет, - соврал я. – Потому что тебя здесь уже не будет.

Она кивнула, как будто это было вполне логично и не требовало обсуждения, и снова уткнулась в шоколад. А у меня в горле снова встал комок. Этот ребенок с поразительной легкостью принимал правила чужой игры, даже если они означали, что ее снова куда-то отправят.

Сверху донесся голос Феодосии Семеновны:

Глава 17. Алиса

Мы сидели в нашей камере. Скамейка была твердой, как мои жизненные перспективы. Валя тихо плакала в уголке, Ленка пыталась нарисовать на стене что-то кольцом, Тим вычислял площадь помещения, а Гена... Гена спал. Сидя. С прислоненной к стене головой и мерным похрапыванием. У меня в голове крутилась одна мысль, как заезженная пластинка: «Юля, Юля, Юля...»

- Представьте, - сказал Тим, прерывая мою паническую мысленную жвачку. – Если представить эту комнату как серверную, то вентиляция здесь явно не соответствует требованиям для охлаждения оборудования. Неудивительно, что душно.

- Я не оборудование, - хмуро процедила Валя. – Мне тоже душно. И страшно. Меня же отчислят за привод в полицию!

- Меня тоже, - добавила Ленка, не отрываясь от своего граффити. – Мама убьет. Она думает, я в библиотеке.

Я посмотрела на них. Мои спасатели. Мой спецназ. Команда «А», которая завела меня прямиком в обезьянник. От абсурда ситуации меня начало разбирать на части. Я опять засмеялась. Тихим, истерическим смехом.

- Вы знаете, - сказала я, глядя в потолок. – Я сегодня утром мечтала о работе администратора. Чтобы оклад был. А теперь я сижу тут, с вами. И мой самый большой страх – не что с Юлей, а что моя временная регистрация скоро закончится.

Гена вдруг всхрапнул громче и пробормотал сквозь сон:

- Печеньки... с маком...

Мы все замолчали, глядя на него. И снова рассмеялись. Это был смех отчаяния, абсурда и дикой усталости. Мы хохотали, пока у меня не заболели бока.

И тут дверь резко открылась. На пороге стояла не дежурная девушка, а мужчина. В форме и с лицом «мой срок давно вышел». Он окинул нас усталым взглядом.

- Так. Кто тут у нас по поводу пропавшей девочки? Розовая кофта, хвостики?

Я вскочила, как ужаленная.

- Я! Это я! Мама! Юля, семь лет!

Он кивнул, задумчиво почесал щетину на подбородке.

- Розовая кофта... единорог... сапоги в виде лягушек, - перечислил он, глядя куда-то поверх моей головы.

Сердце у меня упало, а потом взлетело до горла. Он знает! Он видел!

- Да! Точно! Это она! Где она?!

Валя тоже подскочила:

- Вы ее нашли? Она жива? Цела?

- Нашел ее не я, - сказал дежурный. – Приводил сегодня мужик. Вечером. Говорит, на стройке нашел. Оставил данные, сказал, что сам поведет к себе домой, раз у нас тут... - он мотнул головой в сторону нашего импровизированного притона, - некому принять.

Воздух вырвался из моих легких со свистом.

ЗАБРАЛ? К СЕБЕ ДОМОЙ? НЕЗНАКОМЫЙ МУЖИК?

Паника, которую на мгновение сменил смех, вернулась, удесятеренная.

- КАКОЙ МУЖИК? КУДА ЗАБРАЛ? ВЫ С УМА СОШЛИ, КАК МОЖНО ОТПУСКАТЬ РЕБЕНКА С ПОСТОРОННИМ! – заорала я, не контролируя голос.

Я бросилась к двери, но он спокойно преградил мне путь.

- Успокойтесь, гражданка. Мужчина солидный. Паспортные данные оставил. Сказал, что свяжется с нами завтра, как инспектор появится. А вы... вы кто ей? Можете подтвердить, что это ваша дочь?

- Я МАТЬ! – завопила я, тряся перед его лицом своим паспортом. – Смотрите! Алиса! Она моя!

- В паспорте детей не пишут, - невозмутимо заметил он. – Свидетельство о рождении есть?

- Дома! Я же не ношу его с собой в магазин за хлебом!

- А фотографии? На телефоне?

- Телефон сел! – это была правда.

Чертов хостел и его дурацкие розетки.

Валя попыталась вклиниться:

- Я могу подтвердить! Я ее няня! Она живет с нами в комнате! У нее есть плюшевый барсук Боря, и она ненавидит манную кашу, и боится темноты в коридоре, и...

Дежурный поднял руку, останавливая этот поток информации.

- Так, так. Плюшевый барсук. Каша. Это не доказательства. Может, вы просто соседи и все это знаете.

Тут во мне что-то сорвалось. Весь сегодняшний день – потеря работы, унижение от дяди Жени, поиски, этот дурацкий обезьянник, и теперь этот каменный мужик, который отпустил мою дочь с каким-то незнакомцем и еще требует доказательств! Без мысли, на чистом материнском инстинкте и накопившейся злобе, я рванулась вперед и попыталась пролезть мимо него в дверь, царапая дверной косяк.

- Отдайте мою дочь! Сволочи! Бездушные твари!

Он даже не шелохнулся. Просто ловко поймал меня за обе руки, развернул и мягко, но неумолимо, втолкнул обратно в комнату. Ленка и Тим отпрянули к стене. Гена проснулся и удивленно смотрел на происходящее одним глазом.

- Гражданка, успокойтесь. Или добавим статью за сопротивление и оскорбление сотрудника.

- Добавляй! – рыдала я, вытирая лицо рукавом. – Сажай! Только скажи, где мой ребенок! Дай адрес этого урода!

Дежурный покачал головой, вздохнул так, будто у него отняли последнюю сигарету, и вышел, снова щелкнув замком.

Я рухнула на пол, не в силах сдержать рыдания. Все. Это конец. Мою дочь увел незнакомый мужчина. Полиция ему просто поверила. А мне – нет. Потому что у меня нет постоянной прописки. Потому что я – плохая мать, которая не уследила.

Валя подсела ко мне, обняла.

- Все будет... - начала она, но голос ее дрогнул.

- Как что будет? – всхлипывала я. – Ее же кто-то забрал! Маньяк, может!

- Маньяк вряд ли стал бы оставлять свои паспортные данные в полиции, - раздался сзади голос Тима. – Это иррационально и повышает риски поимки на 98,7%.

- Тим, заткнись! – шикнула на него Ленка.

Гена поднялся, потянулся, кости хрустнули.

- Значит, есть адрес, - сказал он своим рокочущим басом. – И имя. Значит, надо идти и забирать.

- Как забирать? – уставилась на него Валя. – Нас же отсюда не выпустят!

- Выпустят, - невозмутимо заявил Гена. – Утром. По закону больше чем на три часа без составления протокола задерживать не могут. Значит, утром – на штурм.

Я подняла на него заплаканное лицо. Этот человек в свитере с оленями, который только что спал и говорил про печеньки, сейчас казался мне самым разумным существом во вселенной.

Штурм. Да. Адрес. Имя. Утром.

Я вытерла лицо, глубоко вдохнула.

Глава 18. Марк

Ванная комната на втором этаже была моей гордостью. Итальянская плитка, огромная ванна-джакузи, дизайнерский смеситель, который стоил как половина той самой «Тойоты», на которой я езжу. Все это я вспоминал с особой теплотой, глядя, как из этого самого смесителя бьет фонтан воды, заливая пол, стены и, кажется, все мое будущее.

Но сначала было тихо.

Я стоял перед дверью ванной, объясняя Юле правила выживания в современном санузле.

- Значит так, командир. Ванна набрана. Там шампунь, там гель. Полотенца вон там. Поняла?

Юля стояла в своих лягушачьих сапогах и в розовой кофте, и смотрела на меня с высоты своего огромного опыта.

- Поняла. А ты где будешь?

- Я буду в своей комнате. Рядом. Если что – кричи.

- А подглядывать не будешь?

Я поперхнулся воздухом.

- Что? Зачем? Нет, конечно!

- Ну, мало ли, - пожала она плечами. – Взрослые иногда странные. Мама говорит, что если кто-то предлагает раздеться при нем, сразу кричать и убегать.

Я почувствовал, что краснею. Спасибо, мама Алиса. Ты вырастила правильного ребенка. Но сейчас этот правильный ребенок загоняет меня в краску перед дверью в собственную ванную.

- Мама абсолютно права. Поэтому я сейчас ухожу. Ты закрываешь дверь. Моешься. И потом кричишь, что готова. Идет?

- Идет! – бодро ответила Юля и захлопнула дверь у меня перед носом.

Я с облегчением выдохнул. Похоже, этот раунд остался за мной. Я пошел к себе в комнату, мечтая только об одном: снять этот дурацкий костюм, который сегодня побывал на стройке, в столовой, в детском городке и, кажется, еще немного в бассейне с шариками. Я уже стянул пиджак, расстегнул ремень, когда тишину дома разорвал душераздирающий вопль.

Это был не просто крик. Это была сирена, смешанная с визгом пожарной сигнализации и предсмертным хрипом дракона. Крик был двойной: тоненький, детский, и низкий, басовитый, принадлежащий Феодосии Семеновне.

Я рванул по коридору, на ходу пытаясь застегнуть ремень обратно, но пальцы не слушались. Ворвался в ванную и замер в дверях.

Картина, открывшаяся мне, достойна кисти какого-нибудь художника-сюрреалиста. Юля стояла посреди комнаты, прижавшись к стене, абсолютно мокрая, с мыльной пеной на макушке, и с ужасом смотрела на ванну. Точнее, на то, что от нее осталось. Из того места, где когда-то был элегантный, дизайнерский смеситель, бил мощный фонтан воды. Он ударялся в потолок, разбрызгивался во все стороны и заливал все вокруг со скоростью, с которой обычно тонут корабли.

Да… Мощный насос мне поставили… Отличный напор дает…

Рядом с ванной, уже по щиколотку в воде, стояла Феодосия Семеновна. Ее безупречный фартук намок и облепил фигуру. Седые волосы выбились из пучка и прилипли к лицу. Она не кричала больше. Она просто смотрела на меня, и в ее взгляде читался такой ужас и такое торжество одновременно, что я понял: это конец. Конец нашей с ней профессиональной дистанции. Конец моего статуса «хозяина дома». Конец всему.

- Марк Аркадьевич! – заорала она, перекрывая шум воды. – Выключите это немедленно!

- Где? Где выключается?! - заорал я в ответ, пытаясь вспомнить, где находится вентиль перекрытия воды.

- Под раковиной! Там кран! Проклятый дизайн!

Я бросился на колени, прямо в воду, и начал шарить под раковиной. Итальянская мебель. Все красиво, все встроено, ничего не достать. Я шарил руками, нащупывая заветный вентиль, и проклинал всех дизайнеров и сантехников мира. Наконец, пальцы наткнулись на холодный металл. Я рванул его что есть силы. Вода перестала бить фонтаном, только жалобно всхлипнула напоследок.

Наступила тишина. Только капало с потолка. Мы все трое стояли в воде, мокрые, как три несчастных воробья, только что переживших тайфун. Я посмотрел на Юлю. Она была в розовой кофте, которая теперь облепила ее, как вторая кожа, и в лягушачьих сапогах, которые, кажется, были единственным сухим местом во всей вселенной. На макушке у нее дымилась пена от шампуня, не понятно откуда взявшаяся.

Феодосия Семеновна первой обрела дар речи. Она перевела дух и ледяным, полным металла голосом спросила у Юли:

- Милая. Ты мыться собиралась или топить нас?

Юля молчала. Ее губы дрожали, но не от холода, а от страха перед этой грозной женщиной.

- Я… я просто хотела… там рычаг… я не поняла, - пролепетала она.

- Не поняла она, - эхом повторила Феодосия Семеновна, поворачиваясь ко мне. – Марк Аркадьевич, вы объяснили ребенку, как пользоваться этим… этим чудом итальянского дизайна?

- Я… - начал я, чувствуя себя полным идиотом.

- Молчите. Вы не объяснили. Вы просто закрыли ее здесь и ушли. А она хотела помыться. И вместо того чтобы повернуть рычаг, она его… подняла. С корнем. И сорвала, между прочим, половину резьбы.

Я посмотрел на остатки смесителя. Да, резьба была безнадежно испорчена. Это будет стоить… даже не хочу думать, сколько это будет стоить.

- Феодосия Семеновна, я…

- Вы, Марк Аркадьевич, - перебила она, - сейчас выйдете отсюда. Быстро. А я займусь ребенком. И если через пять минут я не услышу, что вы на первом этаже проверяете, не протекло ли на кухню, я уволюсь. Немедленно. Напишу заявление по собственному желанию. И в расчетном листе укажу причину: «потоп, устроенный подопечным хозяина».

Я пулей вылетел из ванной. За моей спиной захлопнулась дверь, и я услышал, как Феодосия Семеновна уже другим, чуть более мягким, но все еще строгим голосом говорит Юле:

- Ну-ка, диверсантка, раздевайся. Живо. И в ванну. Я сейчас приду и проверю, помылась ты или нет. А пока… давай, прыгай.

Я спустился на первый этаж, растирая мокрые волосы. В гостиной было тихо. Подошел к кухне – сухо. Слава богу, хоть что-то. Я обошел все комнаты, проверил стены, потолки. Потопа, кажется, удалось избежать ценой жизни смесителя. Но ремонт в ванной мне все равно предстоял капитальный.

Рухнул на диван в гостиной, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Костюм был безнадежно испорчен. Вода просочилась сквозь ткань, и теперь я сидел в мокрых брюках на сухом диване, боясь пошевелиться. Прошло минут двадцать, прежде чем сверху донеслись шаги Феодосии Семеновны.

Глава 19. Марк

Я сидел на кровати и смотрел в одну точку. В голове пульсировала одна мысль: мать нашлась. Сидит в обезьяннике. За драку. Абсурд какой-то.

Минут пять я боролся с собой. Разум говорил: «Ложись спать, завтра разберешься». Но любопытство, смешанное с чувством ответственности и каким-то непонятным беспокойством, гнало меня вон из дома. Я хотел увидеть эту женщину. Ту, которая потеряла ребенка, потом нашла его в полиции, а потом подралась с сотрудниками и оказалась задержанной. Интересно, она вообще вменяемая? Или там какой-нибудь маргинальный элемент, от которого Юлю лучше держать подальше?

Я тихо, стараясь не разбудить Феодосию Семеновну и Юлю, оделся в сухое и вышел из дома. Ночь встретила меня сыростью и запахом мокрой сирени. Сел в машину и поехал обратно в отделение. Час ночи. Лучшее время для знакомства с матерью временно подопечного диверсанта.

В отделении было тихо. Только неоновый свет гудел устало. За стеклом сидел тот самый дежурный с лицом «мой срок давно вышел». Увидев меня, он даже не удивился.

- Вернулись? – спросил он, откладывая журнал.

- Хочу посмотреть на нее, - сказал я. – На мать.

- Оно вам надо? – вздохнул он. – Буйная. Мы ее еле успокоили.

- Надо.

Он пожал плечами, встал и повел меня по коридору. Мы остановились у железной двери с маленьким окошком. Дежурный постучал, что-то крикнул внутрь и отошел в сторону, пропуская меня.

Я заглянул в окошко.

И замер.

Внутри, на скамейке, сидела девушка. Молодая, лет двадцать пять, с мокрыми от дождя волосами, которые сейчас уже подсыхали и вились мелкими кольцами. Лицо заплаканное, но чистое. Никакой косметики, никаких следов чего-то запрещенного. Обычные джинсы, простая куртка, которая явно видала лучшие дни. Она сидела, обхватив голову руками, и тихо покачивалась. Рядом с ней примостилась та самая фиолетововолосая девица, которая, судя по всему, и приходила на стройку. А в углу, на корточках, сидели огромный бородатый мужик в свитере с оленями и двое странных личностей с серьгами и в очках. Компания еще та.

Но мать… мать была нормальной. Абсолютно нормальной. И, черт возьми, симпатичной. Даже сейчас, с красными глазами и растрепанными волосами, в ней чувствовалась какая-то хрупкая, отчаянная красота. Совсем не похожа на ту безответственную особу, которую я рисовал в своем воображении.

Дежурный открыл дверь и сказал:

- Алиса, к вам пришли. Это тот самый мужчина, который нашел вашу девочку.

Я шагнул внутрь.

И чуть не умер на месте.

Девушка подняла на меня глаза. Еще секунду она смотрела растерянно, а потом в них полыхнуло что-то такое, от чего мне захотелось оказаться за тысячу километров отсюда. Она вскочила со скамейки и, не говоря ни слова, бросилась на меня с кулаками.

- ГДЕ МОЯ ДОЧЬ?! – заорала она так, что заложило уши. – ТЫ КТО ТАКОЙ, ЧТОБЫ ЗАБИРАТЬ ЧУЖИХ ДЕТЕЙ?!

Ее кулак врезался мне в плечо. Потом еще раз. Я пытался закрыться, но она была быстрой и яростной, как фурия. Фиолетоволосая девица тоже вскочила, за ней тощий парень в очках. Даже бородач приподнялся, оценивая ситуацию.

- Тише! Тише! – кричал я, уворачиваясь от очередного удара. – Я не вор! Я ее нашел! Она у меня дома, спит!

- СПИТ?! У ТЕБЯ ДОМА?! – голос Алисы перешел в ультразвук. – ТЫ ПОХИТИТЕЛЬ! Я ВЫЗОВУ ПОЛИЦИЮ!

- Ты уже в полиции! – рявкнул я, теряя терпение. - И если ты сейчас не прекратишь меня дубасить, мы все здесь останемся до утра!

В этот момент в комнату влетел дежурный. Он схватил Алису за плечи и оттащил от меня.

- Так, гражданка, все! Хватит! – рявкнул он. – Сейчас же прекратите! Или я оформляю вас всех за хулиганку и нападение на гражданина!

Фиолетоволосая, которую, кажется, звали Валя, попыталась что-то сказать в защиту, но дежурный цыкнул на нее так, что она притихла. Бородач медленно опустился обратно на корточки, видимо, решив, что лучше не рыпаться. Парень в очках поправил очки и замер.

Алиса дышала тяжело, сжимая кулаки, но уже не рвалась в бой. Она просто смотрела на меня с такой ненавистью, что я почувствовал себя последним злодеем.

- Объясните, - прошипела она сквозь зубы. – Быстро.

Я глубоко вздохнул и начал говорить максимально спокойно:

- Я нашел вашу дочь сегодня днем на стройке. Она угнала бульдозер. Я пытался вернуть ее, но никто не искал. Я отвез ее в офис, потом в полицию. Здесь мне сказали, что инспектора нет, и предложили оставить ее на лавочке рядом с каким-то забулдыгой. Я отказался. Забрал к себе домой. Она жива, здорова, накормлена, помыта и спит в теплой постели. Если вы сейчас успокоитесь, я отвезу вас к ней.

Алиса слушала, и по мере того как я говорил, ее лицо менялось. Злость сменялась недоверием, недоверие – усталостью, а усталость – чем-то похожим на облегчение.

- Бульдозер? – переспросила она слабеющим голосом.

- Бульдозер. И дискотеку в офисе устроила. И в бассейн с шариками в детском городке прыгала. И потоп в ванной. Ваша дочь – ходячее стихийное бедствие, но с ней все хорошо.

Валя тихо хихикнула. Бородач одобрительно хмыкнул. Парень в очках прошептал:

- Бульдозер – это сильно.

Дежурный, воспользовавшись паузой, строго сказал:

- Так, граждане. Сейчас этот гражданин, - он кивнул на меня, - забирает мать и везет к дочери. А вы все, - он обвел взглядом Валю и компанию, - расходитесь по домам. И чтоб я вас больше сегодня не видел. Вопросы?

- А мы? – пискнула Валя. – Мы же с ней!

- Вы – свидетели. Свидетели должны отдыхать. Завтра, если что, вызовем. А сейчас – марш на выход.

Валя посмотрела на Алису. Та устало кивнула:

- Валь, правда. Идите. Я сама. Спасибо вам всем. Вы… вы лучшие.

Мужчина в свитере поднялся, отряхнул колени и сказал своим басом:

- Если что – звони. Мы рядом.

Парень в очках добавил:

- Я мониторинг продолжу. На всякий случай.

Девушка с серьгами просто обняла Алису, звякнув всем своим металлом.

Глава 20. Алиса

Солнце светило прямо в лицо. Нагло. Как будто не было этой ночи с полицией, обезьянником и похитителем детей, который оказался просто уставшим мужиком с огромным домом и странной экономкой-надзирательницей.

Я открыла глаза. Комната Вали была завалена вещами, поэтому уже почти неделю она ночует у нас. Я лежала на диване, укрытая пледом с оленями. Видимо, Гена где-то потерял свой свитер, и его олени перекочевали сюда, не желая оставаться одни на улице в темной ночи. Рядом, на полу, спала Валя, раскинув руки и приоткрыв рот. Ее баклажановая челка прилипла к щеке.

Я села. Голова гудела. Воспоминания ночи навалились тяжелым одеялом: как мы вышли от Марка (я даже имя его запомнила), как он вызвал такси, как я забирала сонную Юлю из этой нереальной кровати в нереальной комнате, как дочурка хныкала и цеплялась за одеяло, не желая уходить. Марк стоял в дверях и смотрел на нас. Молча. С каким-то странным выражением лица. Как будто ему жаль было расставаться. Или он просто хотел спать. Трудно сказать.

Таксист, дядька лет пятидесяти, всю дорогу косился на нас в зеркало: молодая мать с ребенком посреди ночи, выезжающие из коттеджного поселка. Наверное, думал что-то неприличное. А я просто сидела и прижимала к себе спящую Юлю, чувствуя, как от нее пахнет чужим шампунем и чужим домом.

- Ма-ам, - раздался с дивана сонный голос. – Я есть хочу.

Юля сидела на том же диване, где я спала, и смотрела на меня осоловелыми глазами. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась складка от подушки.

- Всем есть хочется, - буркнула я, поднимаясь и пытаясь привести себя в порядок. – Сейчас что-нибудь придумаем.

На кухне было тесно, грязно и пахло вчерашней едой. Я нашла остатки макарон, разогрела на сковородке, нарезала хлеб. Юля приплелась следом, забралась на табуретку и свесила ноги.

- Мам, а почему ты меня ночью забрала? – спросила она, ковыряя макароны вилкой.

- Потому что они чужие. Нельзя ночевать у незнакомых людей.

- А Марк не чужой, - надулась она. – Он хороший. У него дом большой. И кровать мягкая. И там тетя строгая, но она меня в одеяло завернула и шоколад дала.

Я почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Шоколад. Ей там шоколад давали. А я тут макароны разогреваю.

- Юля, мы не можем жить у чужих людей. У нас свой дом.

- Свой? – переспросила она, оглядывая нашу тесную кухоньку с облупившейся краской и вечно капающим краном. – А у Марка дом большой. И там ванна, как бассейн. Я там чуть не утонула!

- Что значит «чуть не утонула»?! – я чуть не поперхнулась чаем.

- Ну, там кран сломался, и вода фонтаном била, - спокойно объяснила Юля. – Но мы не утонули. Марк прибежал и все починил. Он мокрый был, как я. И тетя строгая тоже. Мы все мокрые стояли. Смешно было.

Я закрыла глаза. Вчера эта девочка устроила потоп в чужом доме. Сегодня она ест макароны и рассказывает об этом с таким видом, будто это было самое захватывающее приключение в ее жизни.

В кухню вплыла Валя, помятая, но с горящими глазами. Она сразу кинулась к плите.

- Алис, давай я помою посуду! – затараторила она. – Ты отдыхай, ты устала! И вообще, я виновата, я должна искупить!

- Валя, отстань, - простонала я. – Ты не виновата. Ну, почти не виновата.

- Виновата! – Валя уже схватила губку и яростно терла сковородку. – Я в телефоне сидела! Я должна была смотреть! Я больше никогда-никогда не буду! Я клянусь!

- Ты вчера тоже клялась, когда мы в обезьянник попали, - напомнила я.

- Нет, сегодня по-настоящему!

Юля смотрела на эту сцену с интересом, доедая макароны.

- Мам, а Валя вчера тоже в полиции была? А зачем?

- Потому что тетя Валя за тебя переживала, - вздохнула я. – И мы все тебя искали.

- А зачем меня искать? Я же с Марком была. Он хороший.

Это «он хороший» прозвучало уже в третий раз за утро. Я начала раздражаться.

- Юля, сколько можно! Он чужой человек! Ты не знаешь его!

- А ты знаешь? – парировала она.

- Я? Нет, но…

- А я знаю. Он шоколад давал. И в столовую водил. И в детский городок. И кран чинил. Он добрый.

Я отложила чашку. Чувство вины, благодарности, ревности и злости смешалось в какой-то ядовитый коктейль.

- Юля, послушай меня. Ты не имеешь права убегать на стройки и уезжать с незнакомыми людьми! Это опасно! Мы не знаем, кто он такой!

- А я знаю! – упрямо повторила она, и в ее глазах заблестели слезы. – Он хороший! У него дом красивый! И там тепло! И меня никто не ругал, пока ты не приехала! А ты приехала и забрала меня! Я спать хотела!

- Я твоя мать! Я должна заботиться о тебе!

- А он тоже заботился! – выкрикнула Юля и спрыгнула с табуретки. – Он лучше!

Она выбежала из кухни. Через секунду хлопнула дверь в нашу комнату.

Я сидела, глядя в стену. Валя замерла с губкой в руках, не зная, куда деваться. На кухне повисла тяжелая тишина.

- Алис… - осторожно начала Валя.

- Молчи, - оборвала я. – Просто молчи.

Я допила остывший чай, чувствуя, как комок встает в горле. Она сказала «он лучше». Моя дочь, ради которой я вкалываю сутками, которую я тащу из последних сил, сказала, что какой-то чужой мужик с большим домом лучше меня.

Я встала, вымыла чашку, вытерла руки. Подошла к двери комнаты, постучала.

- Юля, открой.

Тишина.

- Юля, я ухожу на работу, - замолчала и решила признаться. – Искать работу. Ты наказана. Сегодня никуда не выходишь из дома. Поняла?

Молчание.

- Валя, пригляди за ней. И чтоб никаких строек, никаких бульдозеров и никаких незнакомых мужиков. Я серьезно.

Валя кивнула, испуганно хлопая глазами.

Я надела куртку, взяла сумку и вышла в подъезд. За дверью остались тишина и мое разбитое сердце. На лестнице пахло сыростью и кошками. Я спускалась по ступенькам и чувствовала, как по щекам текут слезы.

Лучше. Он лучше.

Макароны, коммуналка, вечные поиски работы, временная прописка, полицейские обезьянники – вот моя жизнь. А у него – большой дом, мягкие кровати и шоколад на ночь. Конечно, он лучше.

Глава 21. Марк

Утро в офисе встретило меня привычным гулом кондиционеров и запахом кофе. Я зашел в свой кабинет и с удивлением обнаружил, что здесь все еще пахнет Юлей. Ее розовая кофта исчезла вместе с ней, но странное ощущение присутствия маленького диверсанта витало в воздухе. Наверное, это была пыльца с шариков из детского городка, которую я разнес по всему дому и принес сейчас в офис.

Костя ворвался в кабинет без стука. Его глаза горели безумным огнем творца, а в руках он держал ноутбук, на котором явно было открыто что-то грандиозное.

- Марк Аркадьевич! Шедевр! – заорал он с порога. – Я смонтировал! Вы не представляете, какой контент! Японцы умрут от восторга!

Я устало опустился в кресло.

- Показывай.

Костя развернул ноутбук и нажал на «плэй».

На экране появилась Юля. Она стояла у стеллажа с образцами и с серьезным видом лизала кусок декоративного камня. Я застонал. Костя довольно потирал руки.

- Смотрите! Это гениально! Натуральная реакция ребенка на материал! Мы потом вставим субтитр: «Юный эксперт проверяет тактильные свойства фактуры»!

Дальше Юля крутилась в моем кресле, пока ее не затошнило. Потом она требовала горку с третьего этажа и батут на крыше. Потом тайные ходы в каждой квартире. И финальный кадр: ее серьезное личико крупным планом с размазанным мазутом на щеке и словами: «Чтобы мамы приходили пораньше».

Костя закончил показ и замер в ожидании реакции.

- Костя, - сказал я после паузы. – Это… это безумие.

- Правда? – обрадовался он.

- В хорошем смысле, - добавил я, и сам удивился. – Японцы это купят. Особенно про мам.

Костя взвизгнул и чуть не бросился мне на шею, но вовремя остановился.

- Теперь нужно продолжение! – заявил он. – Серия роликов! Мы можем снять Юлю в разных локациях! На настоящей детской площадке, в парке, в супермаркете! А еще лучше – привлечь других детей! Сделать фокус-группу! Или ее маму! Представляете, мама и дочка – два поколения, два взгляда на жилье! Гениально!

Я поднял руку, останавливая этот поток креативного безумия.

- Костя. Стоп. Во-первых, Юли больше не будет. Ее мама нашлась и забрала ее домой. Во-вторых, никаких фокус-групп, никаких мам, никаких детей. Мы работаем с тем, что есть. Точка.

Костя сник, как воздушный шарик.

- Как забрала? А как же проект? А я уже раскадровку сделал…

- Проект закрыт. Точнее, заморожен навечно. У нас есть один ролик. Этого достаточно.

Костя вздохнул, но спорить не решился. Он уселся напротив за мой стол и начал что-то печатать, периодически поглядывая на меня с укоризной.

- А мама какая? – вдруг спросил он. – Ну, Юлина. Страшная, наверное, раз ребенок от нее сбежал?

Я задумался. Перед глазами встала картина: мокрые вьющиеся волосы, заплаканное лицо, тонкие руки, которыми она пыталась меня задушить.

- Да нет, - неожиданно для себя сказал я. – Внешне… вполне. Блондинка. Молодая. Симпатичная даже.

- Ого! – Костя оживился. – А чего тогда в полицию попала?

- Дралась, - вздохнул я. – С сотрудниками. Увидев меня, кинулась с кулаками на меня. Пришлось отбиваться.

- Так это ж нормально! – воскликнул Костя. – У нее ребенок пропал, она психанула. Любая мать так бы сделала. Ну, может, не кидалась бы, но орала бы точно.

Я посмотрел на него. А ведь правда. Любая мать. А я сидел и думал про нее «истеричка». Хотя сам, если честно, на ее месте, наверное, тоже бы не сдержался.

- Ладно, работаем, - оборвал я свои мысли. – Давай финальную версию для японцев. И чтобы к завтрашнему дню был перевод субтитров.

Костя показал мне остальные доработки по проекту и убежал на свое рабочее место.

День пролетел незаметно. Мы с Костей корпели над презентацией, периодически встречаясь в моем кабинете, пересматривали ролик раз сто, вносили правки, обсуждали детали. Я даже пару раз ловил себя на том, что улыбаюсь, глядя на экран, где маленькая девочка в розовой кофте рассуждает о честном борще и стратегическом песке.

К вечеру я вымотался так, что едва держался на ногах. Восемь вечера, пора домой. Я попрощался с Костей, сел в машину и поехал в свой тихий, пустой дом, где меня ждала только уставшая Феодосия Семеновна и, надеюсь, уже починенный смеситель.

Всю дорогу я думал о Юле. Странно, но за один день этот маленький ураган в лягушачьих сапогах успел вписаться в мою жизнь так плотно, что ее отсутствие чувствовалось физически. Я поймал себя на том, что ищу глазами розовое пятно в зеркале заднего вида. Привычка, блин.

Я въехал в гараж, выключил двигатель и несколько минут просто сидел в тишине. Завтра снова работа, переговоры, графики. Все вернется на круги своя. И это хорошо. Это правильно.

Вышел из машины, открыл дверь дома и уже с порога услышал знакомый, леденящий душу голос Феодосии Семеновны:

- ЮЛЯ! Немедленно прекрати! ЮЛЯ!

Замер на пороге. Сердце пропустило удар. Не может быть. Это галлюцинации от усталости. Я слишком много думал о ней сегодня. Просто кажется.

Прошел в гостиную и остановился как вкопанный.

Нет, не казалось.

Посреди комнаты, между двумя диванами, стояла Феодосия Семеновна в своем идеальном фартуке, скрестив руки на груди, и сверлила взглядом диван. На диване, поджав ноги, сидела Юля. Живая, настоящая, в той же розовой кофте с единорогом, только теперь еще и с шоколадными разводами на щеках.

А напротив Юли, на другом диване, сидела девушка. Молодая, с взлохмаченными волосами, которые торчали в разные стороны, будто она только что воевала с феном и проиграла. Прическа «взрыв на макаронной фабрике».

- Вот блин, - сердце упало куда-то в пятки. – Совсем забыл…