Дивные воды

Глава 1. Нет никаких тигров

Мама была права.

Когда я озвучила домашним своё решение, она только охнула и спросила:

— В ноябре?

А уже через несколько дней новость облетела всю нашу многочисленную родню, и в квартиру над рестораном началось паломничество неверующих.

— Это хорошее место, — аккуратно говорил Пашка. — Дивноводное. Хорошее место. Особенно летом, Наташа! В сезон! А зимой… ну что ты будешь делать там зимой?

— Работать, — сухо сказала я. — Орден направил меня в помощь местным школе и церкви.

— А жить как?

— Как и всем назначенным, мне полагаются жильё и содержание.

— Клетушка на чердаке и плошка овса?

— Гостеприимство станет мерой уважения к Ордену.

— Это дикость, — возмущалась мама. — Глухая деревня! Там наверняка мыши!

— Это крупный посёлок…

— Крупный?! Зимой одни пустые дома. Местных сколько, человек сто?

— Сто пятьдесят. И приезжие. А в часе езды — здравница, в которой…

— Сто пятьдесят!.. Это же деревня. Удобства на улице, куры, козы. И мыши! Наташа, мыши!

В семейном ресторане папа отвечал за вкусное, а мама — за чистое. Тараканы были для неё вражеской армией, а мыши — чудовищами нижнего мира, которых надлежало уничтожать со всем возможным рвением.

— Ты увянешь там от тоски, — постановила бабушка. — Нам это не нужно. В праздники вся семья…

— Я не буду работать на кухне.

— Кто тебя пустит на кухню?! Возьмёшь заказы по телефону! Поможешь матери с закупками! Девчонкам в зале! За делом и грустить будет некогда.

— Я и не грущу.

— Ну конечно! Сбегаешь от семьи на край земли, лишь бы…

— Ты должна будешь приехать на мою свадьбу, — встряла Оля.

— Свадьбу?..

— Свадьбу?! — папа схватился за сердце. — Какую ещё свадьбу?!

— Мне не нравится этот твой Виталя, — строго сказала мама.

— Выдумки, — бабушка хлопнула ладонью по столу. — Я не дозволяю.

— Оля. Какая свадьба?

— Ну, будет же у меня когда-нибудь свадьба…

— Когда-нибудь! Уж не раньше, чем Наташа вернётся!

— Наташа вообще никуда не поедет!

— Наташенька, ты подумай ещё, пожалуйста. Тебе не обязательно соглашаться. Ты ничего им больше не должна.

— Там мыши…

Ценные советы и уважительные причины сыпались со всех сторон. Игорь Сергеевич откашлялся и заявил важно:

— Тебе заплатят копейки.

— Алчность — один из смертных грехов, — напомнила я.

— Как и уныние. И попробуй только сказать, что не начнёшь там хандрить уже через две недели.

— На воды как раз и приезжают, чтобы поправить здоровье и избавиться от хандры.

— Пятнадцать лет!.. — разорялся папа. — Пятнадцать лет ты отдала Ордену, а теперь…

— Наташа, там ведь будут мыши. Мыши в подполе. Это же деревня.

— Мама, это посёлок.

— Деревня!..

— Праздники скоро. Лучше бы ты подождала весны.

— Служители требуются круглый год.

— Ты же никогда не хотела в церковь.

— Всякое служение угодно Богу.

— Наташенька, ты всё же подумай…

— Там ведь наверняка мыши. Много мы…

— Не мыши! Там водятся тигры, — авторитетно заявила Маруся.

На мгновение над столом повисла тишина, и Маруся, ничуть не смутившись, пояснила:

— Мне мама говорила.

— Нет там никаких тигров!

— А мама говорила, есть!

— Света! Ну какие тигры, ты зачем ребёнка пугаешь? Это крупный дачный посёлок, почти город, тигры если и есть — то глубоко в лесу!

— А она и не испугалась, — меланхолично отозвалась Пашкина жена. — Она просится с тобой, смотреть на тигров.

Я совсем растерялась.

— А как же школа?..

— Так я и не говорю, что разрешила тигров.

Маруся — мелкая актриса — сделала ужасно жалобное лицо, с дрожащей губой и влажными глазами. Света не поднимала глаз от газеты, мама смотрела на меня с осуждением, Маруся картинно шмыгнула носом.

— Никаких тигров, — твёрдо повторила я. — Там нет никаких тигров. И я уезжаю послезавтра.

На самом деле Дивноводное — не такое уж дикое место. Местные воды известны по меньшей мере лет триста, и за это время округа обросла десятком здравниц, одна другой больше. В зиму почти все они не работали, зато летом павильоны и променады были популярнее столичных театров и бульваров.

Ещё здесь строили дачи, из которых и получился посёлок Дивноводное. Вовсе никакая не деревня: он был давно электрифицирован и даже мог похвастаться центральной канализацией — но, увы, не горячим водоснабжением. Некоторые приезжие даже жили здесь круглый год. Говорят, скважинная вода тем полезнее, чем тебе от неё холоднее.

Вообще же до самого октября здесь кипела жизнь, ни в чём не уступающая городской. Потом дачи пустели, окна слепли, местному дядьке с ружьём вручали ключи и немного денег за присмотр. Гас свет, затворялись ворота, исчезали одна машина за другой. Пустели прилавки, в расписании автобусов множились прочерки. Дивноводное засыпало до самого апреля, и даже местные только и ждали, когда снова начнётся сезон, и в посёлок вернётся работа.

Паша пугал, что по зиме Дивноводное будет похоже на могильного мертвеца, и что творится здесь наверняка всякая жуть. Жути я не боялась, мертвецов тоже. Да и Дивноводное оказалось куда краше придуманного Пашкой чудовища: деревья кое-где ещё красовались сухой листвой, по бетонной дороге пыхтел жёлтый грузовичок с дровами, во дворе три бабки лузгали семечки и смотрели выставленный на подоконник телевизор. Что показывали, я понять не могла: изображение рябило, а голоса то и дело перебивал треск.

И вот теперь я только открыла калитку участка, который мне выделила местная администрация, и поняла: мама была права.

Мыши здесь действительно были.

🜛🜛🜛

К моему приезду здесь готовились, и довольно тщательно. На перроне меня встретил Андрей Андреевич, так-то тракторист, но мне предложили ехать не на тракторе, а во вполне приличном автомобиле, пусть и немолодом. В приоткрытых окнах свистел ветер, дорога от станции занимала почти два часа, и всё это время Андрей Андреевич болтал, не переставая.

Глава 2. Служить наставлением

Следующим утром я проснулась от холода.

За ночь печь выгорела, даже вода в баке успела остыть, а в окна откровенно дуло. Нужно было зайти вчера вечером к Зое Игнатьевне, попросить её помочь с печью, потому что сама я с ними никогда толком не имела дела, — но после того странного рыка я долго сидела над бумагой, пытаясь зарисовать возмущения эфира. Увы, нельзя сказать, что у меня хорошо получилось.

Когда я опомнилась, было уже совсем поздно, а от печи шло тепло — и я рассудила, что до утра мне этого хватит. Ошиблась: потребовалось всё моё мужество, чтобы вылезти из-под одеяла, пропрыгать по ледяному полу до шкафа и натянуть на себя штаны, шерстяные носки и длинный вязаный свитер.

Над Дивноводным ещё даже не загорелся рассвет. Печь возвышалась в прихожей не благочестивой белостенной хозяюшкой, а огромным металлическим монстром, местами немножко ржавым. Вода в верхнем баке была ещё немного тёплая, но осталась её едва ли четверть.

Наполнять бак, кстати, надлежало ведром, а под полом кто-то едва слышно скрёбся. Зато кур здесь не было, и унитаз был старенький, но вполне привычный. В этом Дивноводное было милостиво к глупенькой горожанке.

Начертив перед лицом знак благословления, я взялась за кочергу и даже сумела с первого раза открыть дверцу печи. В тёмном нутре печки пряталось широкое и длинное пространство с решёткой, на которой лежало что-то сизо-чёрное. В раннем детстве летом меня возили к двоюродной родне по маминой стороне, и там в доме готовили на печи — и, хотя там печь была совсем другая на вид, я худо-бедно понимала, что всё отгоревшее следовало стряхнуть вниз.

Выгрести золу и головёшки в совок было делом нехитрым, а в стороне от печи стояло сразу два ведра с дровами. Их, вероятно, надлежало положить на решётку и поджечь, но эта задача вызывала у меня робость. Дед всегда колдовал над огнём сам, мне же оставалось только поднести спичку.

Зябко было даже в свитере. А ведь на дворе только ноябрь!..

Я почти набралась смелости сделать уже хоть что-нибудь, когда от дороги раздался спасительный шум.

В этот раз я всё-таки надела пальто, тем более что звук вполне отчётливо оформился в тарахтение автомобильного двигателя, а потом в лязг ворот. Забрехала, а потом сразу затихла собака. Я выскочила на крыльцо, а мой сосед, большой ценитель вдумчивых бесед с зайцами, как раз вылез из машины и пошёл запирать ворота.

Автомобиль у него был забавный, похожий на скруглённый со всех углов кирпич — ярко-красный и с большими круглыми фарами. Вот сосед заглушил двигатель и принялся натягивать поверх машины брезент. В тусклом свете фонаря красная машина превращалась в чёрный силуэт

— Доброе утро! — крикнула я с крыльца.

Сосед дёрнулся и повернулся ко мне.

Любитель зайцев оказался довольно молод — наверняка моложе меня, я не дала бы ему тридцати. Доброе, светлое лицо улыбчивого человека. Русые волосы были коротко стрижены, а мягкая бородка была темнее, почти каштановая, в тон бровям.

— Доброе, — басовито сказал он. — Не спится?

Судя по движению, он глянул на часы. Я и так уже знала, что он там увидит: было едва ли пять утра.

Откуда этот человек приехал в такое время?

— Печь топить не умею, — честно сказала я. — Думала до утра потерпеть, а тут вы! Поможете?

Мужчина молча потянул на себя брезент, что-то поправил и совсем скрылся за тёмным силуэтом машины. Потом хлопнула его калитка, следом — моя.

— Наталья Алексеевна, — я подала ему руку с крыльца.

Он аккуратно пожал мои пальцы:

— Дима.

— Дмитрий?..

— Дима.

Вообще-то, я давала ему возможность вспомнить собственное отчество. Но его имя — его дело.

На веранде Дима разулся. Из огромных резиновых сапог вынырнули полосатые голубые носки. От яркого света прихожей он заморгался, прищурился, потом стянул с себя стёганку, присел на корточки перед печью, цокнул языком.

Кочергой он орудовал так, как будто был по профессии кочегаром, а не кем-то там по зайцам и ночным разъездам. Вытряхнул из печи всё лишнее, заодно научив меня таким словам, как «топка», «зольник» и «колосник», бодро соорудил из дров что-то вроде избяного сруба, добавил щепы. Похлопал себя по карманам — на фланелевой рубашке их было нашито сразу три, и все на кнопках, — достал коробок спичек.

Сверкнуло.

— Видите? Пламя не тянет.

Огонёк колыхался перед открытой дверцей. Дима затушил его о совок.

— Поддувало у вас почти закрыто.

Он что-то такое дёрнул и снова зажёг спичку — теперь огонёк тянуло внутрь. Дима завёл руку глубже в топку, пламя лизнуло щепу, язычки пламени заплясали по её соседкам.

Это было красиво. Потом Дима закрыл дверцу.

— Через часик можно немного прикрыть. Не до конца только, до середины. Хорошо?

— Да. Спасибо большое… Дима. Может быть, чаю вам? У меня байховый, из города.

— Чаю? — Он широко зевнул; чудо, что не выломал челюсть. — Спасибо, Наталья Алексеевна. Но я всё-таки спать.

— Конечно… конечно. А вы откуда ночью?..

— К Надьвитальне вызвали, на Осеннюю, у внучки температура поднялась. Ничего серьёзного.

У меня на лице, наверное, было написано, что я не очень-то понимаю. Дима вздохнул и сказал:

— Я здешний фельдшер. Если что — заходите.

— О. Спасибо.

— И это… как соберётесь печь топить сами, тоже позовите. И с поддувалом, знаете… вы лучше не трогайте ничего, я к вам перед службой зайду. Хорошо? А то печь — такое дело. Оно и несложное, и угореть можно. Дымоход-то здесь почистили?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. В общем, вы пока не трогайте. Я зайду.

И он снова зевнул, так же широко, как в прошлый раз. Потом снова пожал мне пальцы — да и ушёл.

+ 21.11

Дима не обманул: действительно зашёл около десяти с четвертью. Едва ли он мог успеть как следует выспаться, но вид имел бодрый и свежий, и к тому же нарядился в оранжевые вельветовые штаны, свитер домашней вязки и полупальто.

Дневной свет подчеркнул наметившиеся в уголках глаз морщинки-лапки, и я засомневалась: может, тридцать ему всё-таки есть. Так или иначе, мой новый знакомый был воцерковлен, но не посвящён, говорил басом, много смеялся и достойно наставлял меня в деле обращения с печью, а ещё слазил на крышу по каким-то загадочным надобностям и наполнил бак для нагрева воды. От крана до печи было три шага, то мне пришлось бы набирать по полведра, взбираться с ними на табуретку и надеяться, что силёнок хватит перевернуть ведро. А Дима, хотя и не выглядел особым атлетом, тягал воду с лёгкостью.

— Шланг вам нужен, — он недовольно покачал головой. — Накрутить на кран и бросить внутрь, чтобы без вёдер. Тут даже крюк есть, видите? Это шланг придержать, чтобы не вырвался и не залил тут всё.

— Я поищу, — кивнула я.

Дима вызвался помочь, и шланг мы действительно поискали. Но бывшая хозяйка была, по словам моего соседа, той ещё барахольщицей, а перед моим приездом дом как следует вычистили — и вместе с содержимым полок на веранде, ныне совершенно пустых, сгинул и шланг.

— Здесь есть, наверное, магазин?

— Конечно. Татьяна держит, первый дом на Пресной улице. Там и продукты, и хозяйственное. Я вам покажу после службы.

После службы мне следовало поговорить со служительницей, предложить ей свою помощь, попросить показать кладбище. Но все эти дела, откровенно говоря, могли и подождать, а вот таскать вёдра от крана к печи мне совершенно не хотелось. Ещё в списке первоочередных дел значился вопрос пропитания: сегодня я завтракала вчерашним хлебом. В моём распоряжении было два мешка картошки, овёс и даже солёные грузди. Хотелось бы добавить к ним яйца, творог и котлеты, но такой роскоши, как холодильник, в доме не обнаружилось.

Поэтому я кивнула снова:

— Спасибо.

— Да не за что, — он развёл руками и разулыбался. — Идёмте? Как раз к полудню будем в церкви.

— Да, конечно. Конечно.

В отличие от Димы, я наряжаться не стала. Лекционарий предписывал посвящённым надевать парадные одежды с символическим шитьём, но касалось это в первую очередь тех, кто вёл службы или участвовал в таинствах. Здесь же я была скорее прихожанкой, и потому позволила себе простые тёплые штаны, водолазку и пальто с пушистым шарфом.

— Вам бы валенки, — сказал Дима, галантно подавая мне руку на крылечке. — У вас ведь наверное нет?

— В ноябре?..

— Да и в ноябре тоже, — он пожал плечами. — Как снег ляжет, вы в городских сапогах здесь не находитесь.

— А калоши если поверх?

У Димы было очень говорящее лицо с выразительной мимикой. Сейчас он промолчал, но всё его отношение к калошам зимой в Дивноводном было написано ярче и чётче, чем меню в нашем семейном ресторане.

— Дело ваше, — миролюбиво сказал Дима тем самым тоном, каким церковный наставитель соглашался с тем, что у прихожанина всегда есть возможность совершить грех.

А я сделала себе заметку: валенки стоит купить.

От дома на Солёной улице до церкви было около получаса пути прогулочным шагом. Конечно, дорогу я нашла бы и сама — вот уж куда посвящённая может выйти даже из глухой чащи, так это к церкви, — но идти с провожатым было, конечно, интереснее, тем более что Дима оказался приятным собеседником. Он держался вежливо, но без лишнего подобострастия, какое бывает свойственно людям при общении с представителями Ордена. Ещё он не задавал лишних вопросов, не болтал попусту и охотно рассказывал обо всём, о чём я спрашивала.

— Почему Солёная? Есть Пресная, есть Солёная. Ключи какие-то?

— Не знаю, — он лениво почесал бороду. — Это давно, ещё со времён моей бабки. Может, тогда что-то и было такое, но с тех пор павильоны отстроили. Многое поменялось.

— А вы, получается, местный?

— Ну, конечно.

— Но фельдшер?

— Выучился в городе, вернулся. Смотрите, Солёная упирается в Крайнюю улицу. От Крайней, если видите, отходят улочки, там везде будут тупики вроде нашего. Здесь почти все местные. Если нужно в центр, в гостевое Дивноводное, то это вниз по дороге до самого конца, как раз к церкви, и оттуда к западу.

Я кивнула. Церковь я отсюда чувствовала очень хорошо, гораздо лучше, чем загадочное Димино «вниз». С моей точки зрения улица Крайняя была довольно-таки ровной.

Я оглянулась, чтобы запомнить, как выглядит поворот на Солёную. Место было не самое приметное: заборы как заборы, кусты как кусты, на углу — синее пятно колонки, но мало ли в Дивноводном колонок? Табличками с адресом утруждали себя далеко не все хозяева, кое-где были только номера, да и те написанные мелом на почтовом ящике.

— Вон там, — Дима махнул рукой в противоположную от церкви сторону, — через пару домов будет синий заяц. Если пройдёте дальше, сразу на него наткнётесь.

Я прищурилась, но отсюда синего зайца было не разглядеть. Дима, по всей видимости, питал какую-то слабость к зайцам, но если заяц всегда в одном и том же месте — едва ли он живой, верно? Рисунок, может быть. А рисовать синих зайцев в нашей стране не воспрещается.

— Улица Пресная, — подсказал Дима через несколько минут пути. — Магазин во-он там.

У магазина не было вывески, но и забора перед домом — в отличие от соседних, — не было тоже, а на открытой веранде были развешаны ткани, очевидно на продажу. Во дворе спала большая мохнатая собака.

— Пса не бойтесь. Без хозяев он пустить не пустит, но и кусать не станет. Он здесь уже продавцом может работать.

Я рассмеялась:

— И сдачу считать?

— Так на счётах если, много ли ума…

Дима снова улыбнулся. У него была открытая, тёплая улыбка. А ещё он не был женат: отсутствие кольца на пальце в случае с работником медицины могло ни о чём ещё и не говорить, но женатые мужчины не улыбаются вот так служительницам Ордена.

+ 24.11

С дороги церковь Дивноводного выглядела хорошенькой, как пряник в глазури. На площадь выходил аккуратный белёный фасад, с мозаиками и высокими узкими окнами, увенчанный скруглённым шатром крыши со знаком на вершине: квадрат, вписанный в круг, — всем ясный знак Божественного Плана. Посвящённые использовали более сложные символы, но простым людям довольно этого, как в быту для благословления достаточно начертить двумя раскрытыми ладонями круг по часовой стрелке, левой рукой рукой с шести до двенадцати, правой с двенадцати до шести. За годы в Ордене я почти забыла, как это делается, и в дверях повторила за Димой.

Как посвящённая, я сама даже перед пугающей печью рисовала другие знаки.

Внутри церкви обнаружилось небольшое квадратное помещение, в котором какой-то мальчишка торговал с самой простецкой школьной парты свечами. Стены над ним были любовно расписаны рыбами, серебряными и цветными, весьма изящными — кажется, похожую я видела на флюгере на доме напротив. Наверное, это был какой-то местный символ.

Запас свечей был выложен здесь же, в высоком, до самого потолка, резном шкафу с прозрачными дверцами. Я прищурилась: убранство богатое, на росписи и ручках позолота, и свечи, как полагается, литые, квадратного сечения, — но кривоватые, явно не купленные в мастерской Ордена, а сделанные на месте.

Это, впрочем, не возбранялось. Большой ящик для пожертвований — с табличкой «На храм», — тоже ничем не противоречил Учению. А вот то, что внутренние двери открывались не в парадный зал, а во что-то вроде сарая для лошадей, сложно было назвать правильным.

— Старая церковь обрушилась, — в полголоса пояснил мне Дима. — Лет десять назад.

— Обрушилась?

— Прямо во время службы, четыре человека погибло. Врата и свечную восстановили, а это всё временное.

«Временное», очевидно, стояло здесь уже десять лет: на месте зала служения местные возвели деревянное прямоугольное помещение с торчащими здесь и там колоннами-брёвнами. Хотя прихожане постарались придать ему должный вид — стены завесили тканями, над алтарём разместили картины и зеркала, полы начищены до блеску, здесь и там резьба, — потолок был слишком низок для такого большого помещения и давил на плечи. Алтарь выглядел достойно, парадно, а вот вместо скамей в зале стояли разномастные стулья. Те, что я успела тронуть, слегка качались.

Служительница заметила меня сразу же, стоило мне войти. Я кивнула ей, села с краю в четвёртом ряду. Не слишком близко, чтобы не мозолить глаза; не слишком далеко, чтобы не показать пренебрежения; в проходе, чтобы иметь возможность подойти, если ей потребуется меня подозвать.

— Наталья Алексеевна, — она подошла ко мне сама, нервно улыбаясь. — Наталья Алексеевна! Большая честь.

Я встала, мы пожали руки. Служительнице было немного за сорок, она была невысокой кудрявой женщиной с очень мягким, бархатным выговором.

— Вера Павловна, — сказала она. Голос немного дрожал. — Можно просто Вера.

Я снова кивнула. Начертила благословление, как равной. Она ощутимо расслабилась, улыбнулась уже дружелюбнее.

— У вас здесь очень спокойно, — сказала я. — Так легко дышится… Я могу попросить вас показать мне кладбище? На следующей неделе. В любой день, кроме четверга.

— Конечно, Наталья Алексеевна. Конечно! Может быть, во вторник? Вам будет удобно во вторник? Завтра у нас похороны. Если вы захотите присутствовать…

— Вы ведь уже говорили с родными? Тогда это будет неуместно. Я обращусь о покое позже, если вы не возражаете.

— Конечно, Наталья Алексеевна. Конечно! Вы располагайтесь, пожалуйста. Я отойду? Мне нужно ещё поговорить с чтецом…

Я начертила ещё одно благословление, и Вера Павловна спиной вперёд отступила к алтарю.

Я вздохнула, прикрыла глаза. Дима — молчаливый свидетель этой неловкой сцены, — делал вид, что ничего не заметил и занят исключительно тем, что подкладывал под ножку стула сложенный обрывок газеты так, чтобы стул перестал качаться.

Мне легко было понять нервозность Веры Павловны — это не значило, конечно, что я её одобряла. Вера Павловна была посвящённой всего-то четвёртой ступени. Первые три ступени в Ордене называли послушническими, и они не давали права на служение; строго говоря, таких людей было даже не совсем верно называть посвящёнными. Четвёртая ступень — низшая из тех, что позволяют человеку хотя бы наставлять, то есть вести еженедельные службы, разъяснять прихожанам Учение, принимать покаяния и проводить самые простые из таинств. Для служения знанием — преподавания — требовалась ступень не ниже седьмой.

Быть единственной (и, значит, старшей) служительницей в церкви, пусть даже небольшой, — большой успех для Веры Павловны. Конечно, она хочет сохранить за собой эту должность, а не стать моей помощницей или и вовсе получить низложение, если что-то в её работе мне не понравится.

К счастью для Веры Павловны, я никогда не мечтала о том, чтобы служить наставлением. Говоря откровенно, об учительстве — тоже. Но один только Бог знает, каким из наших мечт надлежит сбыться.

— Почему она вас боится? — негромко спросил Дима, наконец справившись со стулом.

— Вам показалось, — ровно сказала я.

— И всё-таки?

«Если я отвечу, ты тоже будешь бояться, — могла бы сказать я. — Так же, как она. И как Зоя Игнатьевна, которую явно предупредили, кого она встречает. И как директор местной школы Пётр Васильевич, который ждёт моего вводного урока в четверг и уже сейчас наверняка пугает мной детей. Потому что даже четвёртая ступень приближает Веру Павловну к Богу, а одиннадцатая и браслеты экзорциста делают меня Его карающей рукой.»

— Давайте слушать, — сказала я вместо этого. — Скоро начнётся.

Глава 3. Зайцы, мыши и другие животные

Заяц действительно был. И он действительно был синий.

Он оказался не рисунком, а деревянной скульптурой примерно по пояс высотой. Весьма упитанный, пузатый заяц с длинной шерстью. Он сидел на задних лапах, уши лежали на спине, а морда у зайца казалась то игривой, то испуганной — с какой стороны посмотреть.

Ещё он был синий. И не такой сдержанно-сизый, а яркий, эмалево-блестящий, но при этом покрашенный во множестве оттенков: неизвестный художник подчеркнул кисточкой шерстинки и пятнышки, а кое-где мазнул серебряной краской так, что шерсть стала похожа издалека на рыбью чешую.

Заяц стоял у самой дороги. Пропустить его действительно было никак нельзя — ориентир был верный; но вместо того, чтобы пойти назад к своему повороту, я ступила в сухую траву и обошла скульптуру по кругу.

Погладила заячью спинку. Прикрыла глаза. Скользнула сознанием выше, выше, в чистое мерцание эфира; вокруг — яркие звёзды чистых душ, светящиеся нити связей, едва заметные блуждающие тени. Эфир дрожал, отзываясь моему взгляду. Лёгкий перезвон, журчание воды, отголосок чьей-то песни.

Всё было спокойно.

А заяц под моей ладонью был молочно-белым, почти сияющим от собственного внутреннего света.

Я открыла глаза и погладила зайца ещё раз. Он был хорошо сделан, и всё же я не сказала бы, что искусно. Впрочем, я никогда не была ценителем: мне были куда ближе ровные линии ритуальных знаков, чем красота церковных картин.

Может быть, здесь я просто не могла оценить прекрасного, а на деле заяц был сделан кем-то по-настоящему одарённым, полным таланта и собственного сияния, отмеченным Богом. Вещи, созданные такими творцами, часто несли в себе отпечаток искусства.

А может быть, мастер просто был духовным человеком. Иногда чистая безделица бывает наполнена добром: платок, расшитый моей прабабушкой и ныне вывешенный в рамке в семейном ресторане, приносил удачу в делах — хотя воцерковленность прабабушки ограничивалась редкими посещениями служб и пятью главными праздниками.

Так или иначе, заяц был хорош. И я могла запомнить его сияние в эфире, чтобы не ходить до зайца пешком и просто поворачивать вовремя.

Я коротко погладила зайца по ушам, а потом вышла обратно на дорогу. Осень стояла сухая, солнечная, но притом холодная — редкое сочетание, какого я почти не встречала в Вежске. Земля вдоль дороги хрустела сухой травой и мёртвыми листьями, а не расползалась грязюкой. В тени она была будто бы присыпана солью: наверное, ночной холод оставил изморозь вместо тонкого трескучего ледка.

Крайняя улица не зря именовалась Крайней. По пути к церкви Дима охотно рассказал, что она тянется и тянется дальше, разбрасывая в стороны короткие улицы-тупики вроде нашей Солёной — получалось что-то вроде разлапистой ветки, уходящей всё дальше от водных павильонов. Когда-то это был посёлок в посёлке, чуть ниже по улице всё ещё стоял мрачный двухэтажный барак, выстроенный для рабочих. Сейчас Крайнюю больше всего отличало от остального Дивноводного количество домов, годящихся для жизни зимой.

Вот и заяц стоял перед высоким деревянным забором, украшенным резьбой с плохо различимыми звериными силуэтами, а за забором среди деревьев виднелся добротный белёный дом под свежей черепицей. Через канаву к воротам был перекинут узкий мостик, едва ли на одного человека, хотя ворота могли бы пропустить и машину. Хозяева дома напротив вместо того, чтобы сооружать мост, пустили канаву в огромную металлическую трубу. Забор у них тоже был обшит железными листами, за которые отчаянно цеплялись соломенно-жёлтые по ноябрю заросли дикого огурца.

Чуть дальше по улице виднелась колонка.

Это не мрачное место, нет. Скорее тихое, сонное. Спокойное. Я поверила бы в эту тишину, если бы не слышала в ночи рык.

Я нахмурилась, поправила на запястьях браслеты, нащупала в кармане флакон с ляписом — но сейчас никакого рыка не было. Вообще не было никаких звуков, кроме ветра, далёкой воды и хлопка калитки.

Я обернулась.

— Чего смотришь, — мрачно буркнул мужчина. — Заняться нечем?

Он так и стоял в дверях, не выходя наружу. Хозяину дома с зайцем было, наверное, чуть-чуть за сорок, и это были тяжёлые сорок лет: смуглое лицо изрезало морщинами, в кустистых бровях виднелась седина, а вот пышная шапка волос на голове была смоляно-чёрной. У него были непривычные, резкие черты. Про фигуру же нельзя было сказать ничего, кроме того, что мужчина был среднего роста: ниже шеи болтался цветастый пушистый плед, скрывающий все подробности.

— Здравствуйте, — сказала я, постаравшись звучать дружелюбно, и протянула ему руку: — Наталья Алексеевна. Простите за беспокойство.

Мужчина что-то буркнул, но руки мне не пожал.

— Я немного гуляю, — пояснила я. — Приехала только вчера.

— Скажи что-нибудь, чего я не знаю, — ворчливо ответил он. — Моё имя Уэмо. И лучше бы тебе не приходить сюда без дела!

Я снова окинула взглядом его фигуру. Плед был самый простой, клетчатый, точно такие продают в магазине на Пресной — по крайней мере, они были вывешены на веранде вместе с другим тряпьём. Я даже думала осмотреть его подробнее, когда пойду за шлангом для воды: сегодня хозяйка прямиком из церкви уехала в город, так что полюбоваться товаром удалось только из-за забора, под присмотром собаки.

Так вот, плед на Уэмо был совершенно обычный. А туфли из-под него выглядывали странные, остроносые, расшитые бусинами. И за ухом торчало перо.

И имя, конечно. «Уэмо» — необычное имя. Хотя обычное у этого человека тоже наверняка было.

— Простите, Уэмо. Я не хотела помешать, просто любовалась зайцем. Ваша работа?

— Чья ж ещё?

— Очень красиво.

Уэмо закатил глаза — мол, на какую ерунду тратит свою драгоценную жизнь эта странная баба! — а потом исчез за забором, громко хлопнув калиткой напоследок.

Эфир принял меня легко. Вокруг меня зажглись привычные звёзды чистых человеческих душ. Для верности я поднялась ещё немного выше, до предела напрягая внутренний взор, — и почти не удивилась увиденному.

+ 26.11

Итак, тихое и благостное Дивноводное оказалось не столь уж тихим. Нельзя сказать, чтобы это стало для меня неожиданностью. Орден недостаточно велик, чтобы обеспечить должный присмотр надо всей нашей необъятной Родиной; провинция хранит множество секретов, от вполне невинных до ужасных.

Сам по себе невоцерковленный художник со странным именем на первый взгляд был не таким уж страшным секретом. Наше государство — светское и дозволяет свободу вероисповедания. Даже в столице можно было найти пару языческих капищ, и мы не более чем следили, что последователи культа не вернутся к старой недоброй традиции умерщвлять козлов, сливать их кровь в кувшин, мешать с вином и принимать эту «священную» жидкость на закате — и даже эта практика вызывала беспокойство не столько из религиозных, сколько из санитарных соображений.

Я и сама пару раз наблюдала издали за такими сборищами. Это не было трудно: хотя иноверцы не посещали церковь, все они были ощутимы в эфире, как и полагается людям. А этот Уэмо был, но его будто бы не было; он не создавал никакого возмущения в эфире — ни светлого, ни тёмного.

Это не было запрещено, конечно. Но такой человек, как Уэмо, заслуживал моего внимания не только потому, что создавал красивых зайцев.

Ещё странный Уэмо и ночной рык в лесу интересно оттеняли тот факт, что церковь Дивноводного была разрушена уже десять лет как, но по-прежнему не отстроена. Отправляясь сюда, я и вовсе не знала, что местная церковь нуждается в ремонте. Не может быть, чтобы об этом не было известно в Ордене; разумеется, Орден не мог выделить денег немедленно. И всё-таки — десять лет? В посёлке, куда каждый год съезжаются сотни весьма обеспеченных прихожан? Кажется, мне придётся расстроить Веру Павловну просьбой показать счётные книги.

Был у меня вопрос и по самой Вере Павловне, посвящённой четвёртого уровня, невесть как оказавшейся единственной служительницей в местной церкви. И здесь, увы, я не могла не подумать: а точно ли я поняла её взволнованность верно? И не может ли быть, что у неё были какие-то ещё причины нервничать?

«Ты просто придумываешь себе загадки от безделья, — оборвала себя я. — Или ты забыла, какое у тебя теперь служение?»

Вздохнула. Улица Солёная вокруг меня шелестела сухими листьями, у колонки играли дети. Встречный прохожий — я видела его в церкви, но не знала имени, — поздоровался со мной, приподняв над головой старомодную шляпу.

Другое служение. У меня здесь — другое служение. И я нарисовала для незнакомца знак благословления.

Как странно всё-таки, что улица нумеруется не со стороны перекрёстка с Крайней, а со стороны леса — да ещё и начинается с пятого дома, а не с первого. Но люди здесь жили обычные: то яркие огни, то просто светлые пятна, люди как люди. Соседка из одиннадцатого дома вывешивала на заборе ковёр, а старичок из десятого так пригрелся на лавке, что казался умиротворённым покойником.

Я заглянула в эфир и убедилась: просто спит. Не умер, а спит.

Дима всё ещё не вернулся. Сразу после службы Вера Павловна, очень извиняясь, попросила его помощи с какими-то делами, связанными с похоронами — может быть, речь шла о том, чтобы прибрать тело. Так я осталась без провожатого, а с учётом отъезда Татьяны, хозяйки магазина, ещё и без шланга и без обеда. Зато познакомилась с зайцем, увидела иноверца, и…

Стоило только подняться на своё крыльцо, как мне наперерез бросилась мышь, а следом ещё одна.

Были они значительно больше той, что я видела в день приезда, и определённо больше, чем я ожидала от приличных домашних мышей. А ещё, как я убедилась пятью минутами позже, они — в отличие опять-таки порядочных мышей, — справились с тем, чтобы открыть хлебницу. От оставшейся с вечера краюхи не было ни следа.

Я постояла на пороге, не снимая пальто и покачиваясь с носка на пятку. Зайцы, иноверец, церковь, Вера Павловна, шланг. И мыши. Мыши влезли на мой обеденный стол. Мыши бегали по моему дому своими маленькими мышиными лапками. Мыши — твари Божьи, и желать им смерти… нет, думаю, мышам всё же позволительно.

И я поскорее, пока не передумала, натянула обратно сапоги, заперла дверь, перешла дорогу и нажала на звонок забора напротив.

Сперва стукнула дверь, потом я услышала неразборчивое ворчание, а потом резко распахнулась калитка — и недовольное лицо Зои Игнатьевны озарила фальшивая радость.

— Натальюшка Алексеевна!..

— Здравствуйте. Вы упоминали, что к вам можно обратиться с просьбами бытового характера?

— Конечно, Натальинька Алексеевна. Конечно!.. У нас здесь все всех поддерживают. Так принято. Что вам нужно? И как вам нравится Дивноводное?

— Прекрасное Дивноводное. Я могу одолжить у вас мышеловку?

— Мышеловку?..

— Лучше несколько.

— Несколько мышеловок?..

— Именно. От мышей, Зоя Игнатьевна. В доме мыши.

— Ах, мыши! Вы не обессудьте, Натальичка Алексеевна, мы вовсе об этом не подумали!.. Дом стоял пустой, и мыши… Вы не переживайте, пожалуйста, не переживайте. Я уже к вечеру принесу вам мышеловку. Всё сделаем! Может быть, угостить вас коврижкой? Только из печи!

Я не стала отказываться от коврижки. Стараниями мышей хлеба у меня больше не было, как не было и настроения возиться с тестом в инфестированном грызунами доме. Зоя Игнатьевна вынесла мне целую половину ковриги, бережно завёрнутую в тонкое кухонное полотенце.

Я поблагодарила и начертила благословляющий знак, а на прощанье напомнила:

— Про мышеловку. Может быть, всё-таки не одну?

— О, не переживайте, — Зоя Игнатьевна расплылась в нервной улыбке. — Это прекрасная мышеловка! Её одной точно будет достаточно.

+ 27.11

Мышеловку звали Арсу́, «Арсе́нька», она была трёхцветная с зелёными глазами и совсем мелкая, как едва подрощенный котёнок.

Арсу принесли с чрезвычайной торжественностью, на руках — кошка терпела это с удивительным для кошки смирением, только запускала в руку хозяина когти то одной, то другой лапой. Зоя Игнатьевна с не меньшим пафосом продемонстрировала кошкино приданое, в том числе изодранную когтями лежанку, похожую на вынутое из почившего кресла сиденье, а также глубокую миску в цветочек и литровую банку сметаны.

— Оставьте дверь приоткрытой на ночь, — велел мне кошачий хозяин. — Арсенька вам быстро всех передавит.

Кошка смотрела с хозяйских рук то ли на меня, то ли на сметану. Я смотрела на кошку. В Ордене разводили бойцовых собак, которых инквизиторы обучали бросаться на гостей и вгрызаться в них мёртвой хваткой. Это были крупные, мощные собаки, с видимой мускулатурой и пастью, в которую страшно заглядывать. Такие да, могли бы задавить кого угодно. А эта кошка?

— Красивое имя, — сказала я вместо того, чтобы усомниться в её охотничьих способностях.

— Она у нас шаманская! — гордо сказал хозяин.

Зоя Игнатьевна сбледнула.

— Шаманская?

— Ну, не так чтобы волшебная, вы не подумайте! У нас здесь живёт один человек… он хороший человек, Наталья Алексеевна, никогда никому никакого зла не делал, всё только добро! Он из местного народа, из вейцев. Шаман. Говорит с лесными духами.

Веец, выходит. Вот почему мне показалось странным его лицо.

— Здесь живут вейцы? В Дивноводном?

Зоя Игнатьевна вымученно улыбнулась и развела руками:

— Да вот только шаман один и живёт. А так… в лесу, может быть. Не знаю.

Я кивнула. Если народ жил старым укладом и молился духам, на нашей огромной земле о них будут знать разве что этнографы и лесоведы, но никак не жители Дивноводного.

— Что он умеет?

Тут кошка заворчала на хозяина и спрыгнула с рук. Мы все дружно уставились на неё, а кошка потянулась и выгнула спину — у неё это выходило по-кошачьи, очень величественно. Потом она с деловым видом подняла хвост столбиком, подошла к дому, понюхала ступени, скривила острую мордочку и нырнула куда-то под крыльцо.

На лице хозяина была написана почти отцовская гордость за свою любимицу. Для лежанки он выбрал место на веранде, миску поставил на подоконник и щедро налил в него сметаны через край, а банку сунул мне в руки.

— Арсенька у нас очень умная! Командировочная, — он хохотнул, явно довольный собственной шуткой. — Чуть где беда, мы Арсеньку приносим, а через месяцок забираем. Вы не переживайте.

— Спасибо. Так она шаманская, вы сказали?

— А то ж! Уэмо её сам из всего помёта выбрал! Была сопля-соплёй, хилая, голая, я уж думал — в ведро первую и кинуть. А Уэмо сразу её выбрал. Сказал, будет толк.

Бледная Зоя Игнатьевна тихонько пятилась к калитке. Она явно не хотела бы, чтобы я хоть что-нибудь знала об Уэмо и о том, что местные жители слушаются шамана в деле утопления кошек. К сожалению для неё, я немало служила очищением, и экзорцистские привычки — и образ бойцовой собаки — из меня выветриться ещё не успели.

— Так что же ещё умеет ваш шаман?

— Да ну что вы, Натальюшка Алексеевна… какой же он наш… всё пустые деревенские сплетни…

— Всякое умеет, — перебил её кошачий владелец.

Он был по-мужицки дельный, у такого каждое слово — всё равно что штамп. Вот и теперь он принялся загибать пальцы:

— Погоду предсказывает по движениям птиц и ряби на воде. Духи ему говорят, когда заморозки ударят, и когда пойдёт паводок. А один раз он пришёл к Андрею Андреевичу. Помнишь, Зойка, а? Пришёл и сказал громоотвод поставить. Тот побухтел, но поставил. А на второй день после этого ему в дом молнией шандарахнуло!

Я задумчиво кивнула. Положим, предсказывать погоду — не такой уж талант; есть наука такая, метеорология, есть приметы и ноющие к дождю колени, а посвящённых уже на второй ступени учат читать возмущения эфира. Но предсказать молнию я бы, пожалуй, не взялась. Впрочем, если знать, что будет гроза, ничего не стоит посоветовать кому попало поставить громоотвод. А там — ну куда-нибудь да шандарахнет.

— Со зверьём умеет, — продолжал мужчина. — Лосям соль носит зимой, птицы его любят, всегда может сказать, где рыбу можно ловить. К нему цыплят носят, котят вон. Хорош в этом всём.

— Лечит?

— Ну, как лечит… скорее сказать может, кто издохнет, а кто поправится. Один раз велел санслужбу вызвать, так они тут всё хлоркой усыпали, сказал — так было надо. А лечить — не лечит. Говорит, больно дорого. Только вот с княжной нашей…

Зоя Игнатьевна ткнула его кулаком в бок. Мужчина поморщился, потёр ладонью, посмотрел на меня с сомнением.

— С княжной?

— С княжной, — вздохнул он. — Елизавета Александровна Белозёрова болела той зимой. Плохо болела, Димка вон сказал, надо в город везти, но по такому морозу не ручается, что живой довезёт. И вот она тогда Уэмо позвала. Посулила ему не знаю что, он всех выгнал, про предков её три раза переспросил. А назавтра она уже пошла на поправку.

— Да это совпадение может, — жалобно сказала Зоя Игнатьевна.

Она всё косилась на мои инквизиторские браслеты, и на дне глаз плескалась паника.

— Здоровья Елизавете Александровне, — сказала я спокойно. — Хорошо, что она поправилась. Помочь болящему — это благое дело.

И не стала добавлять, что дело это благое — если, конечно, для того помощник не стал отрицать Бога.

Потом я ещё раз поблагодарила за кошку, похвалила коврижку Зои Игнатьевны и уточнила, простоит ли сметана на улице в нынешнюю погоду или закиснет. Расстались мы все вполне довольные друг другом.

Перед сном я долго читала, вслушиваясь в неясный шелест под полом. Кажется, это кошка вовсю отрабатывала свою сметану. Остаток коврижки я заперла в свою шкатулку для украшений, хотя то было место для серебра, а не для выпечки.

А ночью я проснулась от рыка. Тяжёлого, рокочущего, могучего. Эфир дрожал, а я долго смотрела на люстру и никак не могла понять, почему она не качается.

Глава 4. Покойся с миром

Дима пришёл с самого утра в понедельник, хотя я вовсе его не приглашала. После службы мы расстались скомканно, и вечером я нет-нет да поглядывала в окно на соседский дом — но дела, похоже, крепко схватили единственного в округе фельдшера и не желали отпускать. С печью я худо-бедно справилась сама, и дом даже не вымерз за ночь.

А утром, почти ровно в восемь, Дима постучал в мою калитку, открыл её без спросу и загромыхал во дворе какими-то железяками. Я только успела поставить чай и лениво листала книгу, пока он заваривался.

Книгу пришлось отложить — я оставила её на столе раскрытой, корешком вверх, чтобы не потерять страницу. Накинула на плечи платок, сунула ноги в сапоги. Ночью подмораживало, но теперь окна уже залило краснотой рассвета; небо было чистое, и я надеялась, что сегодня осень ещё будет приветливой.

Первым, что я увидела на веранде, был не Дима и даже не кошка. Это были мыши. Их было никак не меньше дюжины, от довольно мелких до весьма упитанных. Похоже, кошка их действительно давила или что-то в этом роде: следов крови не было, но все мыши были безоговорочно мертвы.

Отчёт о проделанной работе мышеловка Арсу аккуратно сложила на коврике перед дверью. Вышел почти что ритуальный круг для каких-нибудь культистов — трупики лежали ровным кружком, будто собирались водить хоровод. Кошка, очевидно, развлекалась всю ночь: мыши были разной степени окоченения.

Миска на узком подоконнике веранды была вылизана дочиста.

Над мышами я благочестиво исполнила жесты мира и упокоения. Смерть мышей не была различима в эфире — или, может быть, это я была слепа в силу своей привычки смотреть исключительно на людей. Так или иначе, убиенные по моей просьбе существа заслуживали по крайней мере достойного прощания, и я поклонилась им, выдержала недлинную паузу и только затем вышла на крыльцо.

Дима бродил по моему двору, принюхиваясь и заглядывая то под лестницу, то за угол, то за бочку.

— О! Наталья Алексеевна! Доброе утро. Помешал вам?

Я сцедила зевок в кулак. Ноябрьский холод был всё-таки кусачий, и я закуталась в платок плотнее, потянула его выше. Коса смешно задралась к уху — пришлось отфыркиваться от лезущих в лицо волос; а они пушистые, мягкие, легко электризуются, так что какое-то время я потратила на борьбу с собственной косой. Дима так и стоял посреди двора с какими-то инструментами, смиренно ждал окончания этой войны.

— Доброе утро, — наконец сказала я, пригладив капризную косу. — А что вы делаете?

— Притащил вам тут всякое… Ящик куда поставить?

— Какой ещё ящик?

— Для продуктов. Вместо холодильника. Холодильника-то у вас нет?

Он подтолкнул ногой металлический куб. Тот был чуть выше колена, с какими-то хитрыми ручками, а через кольца в боках была пропущена цепь.

Я никогда не имела дела с такими штуками: дома у нас был только небольшой ларь, устроенный прямо в форточке. По зиме туда складывали пельмени.

— Не знаю, — растерялась я. — А куда лучше?

— На веранду тепло от дома выходит. Вот, думаю, где-нибудь здесь?

Я не возражала. Ящик Дима приладил к крыльцу, чуть в стороне от дорожки: и биться об него на пути не будешь, и бежать от двери недалеко. Ещё Дима показал мне, как отпереть его и запереть — чтобы не залезли мыши или зверьё из леса. Рычаги были тугие, и я пока плохо представляла, как буду справляться с ними по морозу; зато рукоятка была заботливо сделана деревянной, чтобы не жгла руки.

— Я вам там дров наколол. Привезли-то хорошие, сухая берёза, но целыми чурбанами, а вам-то зачем с ними возиться?

Стыдно признаться, но я пока даже не заглядывала в дровяной сарай — только в самом начале, когда мне показывала его Зоя Игнатьевна. Что там были за дрова и какие они вообще бывают, я не имела ни малейшего представления; пока мне хватало тех, что стояли в вёдрах в прихожей.

И колоть дрова я, конечно, не умела, так что моя «возня» с ними была бы больше похожа на цирковое представление. Но справилась бы в итоге, конечно.

— Порубленное отдельно сложил, — невозмутимо продолжал Дима.

Я уже хотела благодарить и спрашивать, сколько должна денег, но он снова перебил мысль:

— Держите.

Я послушно взяла — не сразу поняла даже, что именно мне сунули в руки. Это оказался свёрнутый в кольцо шланг, перевязанный бинтом.

Дима потоптался у крыльца.

— Зайду?

Я посторонилась. В проходе хвост косы коварно потянулся к гостю с намерением прилипнуть к его куртке, но мне удалось вовремя призвать его к порядку.

На пороге Дима разулся, свесил куртку на крюк, а потом деловито заглянул в топку печи. Накрутил шланг на кран, зацепил его у бака, набрал его полный, погремел чем-то там наверху. Я стояла в прихожей, всё ещё кутаясь в платок и не понимая, что делать и что говорить.

С одной стороны, я терпеть не могла, когда кто-то вламывался в моё пространство, не предупредив. С другой стороны, «моей» здесь успела стать разве что комната с книгами на полке, а прихожая с печью всё ещё была скорее «чужой». И местное хозяйство — хоть и было всё-таки не деревенским, а дачным, — было для меня в диковинку; вот уж не хотела бы я остаться с этой печью совершенно наедине!..

Дима тем временем шастал туда-сюда с деловым видом. Я наблюдала за ним то из проёма кухни, то через щель входной двери.

Мышей сосед заметил только на третьей или четвёртой ходке. Отставил ведро в сторону, склонился над трупиками. На бородатом лице было написано недоумение, но оно быстро развеялось: не утруждая себя молитвой, Дима смахнул мышей в совок, да и вынес их вместе с ведром золы к баку на границе участка.

+ 1.12

— Как вы вообще здесь? — Дима что-то шурудил в печи. — Обживаетесь?

— Понемногу. Вот, кошку выпросила.

— Кошка — это хорошо. А собаку не хотите?

— Зачем мне собака?

— Ну так, сторожить.

Я хмыкнула. Сторожить! Куда лучше собаки с этим справлялась моя репутация. Может быть, исключительно скептичный вор и рискнул бы залезть в дом простой церковнослужительницы. Но едва ли найдётся во всём мире хоть один дурак, что рискнул бы ограбить инквизитора.

Народный страх основывался скорее на байках и слухах, чем на истине. Говорили, будто инквизитор может щёлкнуть пальцами и развеять недоброжелателя в пепел. Ещё говорили, будто инквизиторские жертвы корчатся в чудовищных муках, пока не рвутся их мышцы, а кости не вылетают из суставов. Сложно сказать, откуда бы у добропорядочного прихожанина могла взяться такая больная фантазия.

На самом деле инквизиторы не несли никакой опасности для простого человека; всё, что давало нам служение, — это умение различать в людях наносное зло и вычищать от него душу. К сожалению, если гость глубоко укоренился в сердце, иногда ритуал мог привести к смерти человека. Но в наше время, когда Орден так или иначе присматривает даже за маленькими поселениями, такое почти никогда не случается: мало какой твари удаётся скрываться десятилетиями, чтобы поработить человека до конца.

Дима меня не боялся. Может быть, разбирался в инквизиторах получше Зои Игнатьевны. А может быть, просто был достаточно благочестивым человеком, чтобы не иметь за душой слишком больших — подозрительно больших — грехов.

— Чаю вам, может быть? — опомнилась я.

— А давайте.

Заварка у меня уже стояла, так что, пока Дима мыл руки, я разлила её по кружкам и разбавила горячей водой из чайника. Себе добавила кристаллик ляписа, мужчине предложила мёд.

Дима подул на чай, принюхался, попробовал так. Чему-то кивнул.

На крошечной кухоньке едва хватало места для двоих: старая дача не была предназначена для парадных семейных ужинов. Сидя за столом, мы немного соприкасались коленями. Дима погладил по морде фарфорового тигра, усмехнулся припрятанной в шкатулке коврижке — я отрезала ему кусок. Прищурился и вывернул шею так, чтобы прочесть вытертые буквы на корешке книги.

«Большие ритуальные ключи девятой ступени, а также все необходимые для их выполнения росчерки, знаки и ключики».

— Тайное знание?

— Это не секрет, — я пожала плечами.

Перевернула книгу, положила так, чтобы ему было удобно читать. В этом сборнике почти не было текста, только множество схем, по одной на странице, с краткими комментариями.

Он задумчиво почесал подбородок, вгляделся в путаницу линий. А я зачем-то принялась расплетать косу. У меня были красивые волосы, густые, пушистые; тёмно-русые пряди давали благородные мягкие тени. Коса делала моё весьма простое лицо строже, а с распущенными волосами я становилась почти хороша собой.

— Тайное знание называется тайным не потому, что его хорошо прячут, — ровно продолжала я. — Каждый желающий может взять в библиотеке такую же книгу и попробовать повторить из неё любой из ритуалов. Но для того, чтобы ритуал сработал, нужна большая духовная работа, нужно освоить тонкую науку ступень за ступенью.

— Я знаю. У нас в училище был один служитель, лет тридцати.

— Да, так бывает.

Должно быть, этот человек в Ордене служил исцелением, а когда его сила иссякла, решил продолжить работать с больными.

К книге, кстати, Дима быстро потерял интерес: книга, мол, и книга. Зато рассказал, что в одном из павильонов все стены исписаны знаками, и сейчас туда не пускают, потому что никто не знает, что точно они делают — вдруг для покойников? И, может быть, я могла бы посмотреть?..

— Конечно, — сказала я. — Сегодня я планировала разобрать вещи, а завтра или послезавтра могу прочесть, что у вас там сказано.

— Спасибо. Лучше даже на следующей неделе, мне в город нужно на днях. А по поводу вещей… в магазине вы ведь так и не были?

В итоге весь понедельник я и впрямь потратила на обустройство быта. Наверное, имелось в виду, что поможет мне в этом Зоя Игнатьевна, но она с превеликим облегчением отдала эту сомнительную честь добровольцу.

Дивноводное условно делилось на две части, дачную и зимнюю, а жители — на местных и приезжих. Пока никто не мог понять, к какой категории следует отнести меня, и я сама затруднялась помочь в этом вопросе.

Дима, однако, показывал и рассказывал мне всякое, что явно не предназначалось для посторонних. Например, что кур держат в каждом втором доме, но лучшие несушки у тёти Нонны и у Кошелевых, яйца продают по восемьдесят сколов за полдюжины. Или что Сергей Семёнович держит коз и свою маленькую сыроварню, и сыры у него — вкусные, но очень дорогие, а вот молоко можно иногда и брать. Или коровье из магазина, в треугольных пачках. По пятницам Татьяна привозит в магазин потрошёную птицу, иногда бывает и парное мясо, отруб говяжий или свиная нога. Ну и замороженное, конечно. А из колбас берите только ветчину, варёная всё равно что бумажная на вкус.

Я задумчиво посмотрела в небо. По ночам уже подмораживало, но днём температура была плюсовая. Ну и куда мне сейчас говяжий отруб без холодильника?

— Если что, приносите, я с вами полкой поделюсь. А так снег выпадет, всё в ящик уберёте.

Я поблагодарила.

Ещё я приобрела несколько полотенец и тот самый клетчатый плед, несколько банок консервов, алюминиевую миску, булку хлеба, маленький кусочек сала и тюбик горчицы. Дима героически отнёс все мои покупки домой, напомнил про знаки в павильоне и ещё какое-то время смутительно стоял у моей калитки, заложив руки в карманы. Впрочем, сооружённый на скорую руку бутерброд избавил меня от неловкости.

А утром во вторник ко мне заглянула Вера Павловна и робко пригласила меня на кладбище.

+ 2.12

Таинство погребения — первое, которому обучают служителей; правильно похоронить умершего умеет почти каждый посвящённый третьей ступени. Но, конечно, в обычных обстоятельствах такую работу никто не доверит недоучке.

«Правильно» — это значит: так, чтобы дух вернулся к Богу, не остался неприкаянным или привязанным к живым, чтобы стал свободен и нашёл свой путь в высокие слои эфира. И ещё — так, чтобы тело умершего осталось пустым и не приняло в себя гостя.

Кладбище Дивноводного располагалось чуть в стороне от посёлка. К нему вела отдельная дорога, которая заканчивалась здесь же, у кованых ворот — путь от церкви занял у нас около получаса. В открытой привратницкой стояли грабли и лопаты, а в коробках в шкафу были разложены свечи, кругляши подсвечных блюдец и пеньковая верёвка.

Объявление на двери напоминало посетителям возвращать блюдца на место, а также соблюдать чистоту и порядок на кладбище.

— Если умирает приезжий, родственники обычно предпочитают забрать тело в родной город, — рассказывала Вера Павловна, пока я оглядывала расходящиеся в стороны дорожки. Над нами шептались голые деревья. — Поэтому кладбище небольшое, меньше двух тысяч захоронений. Это более новая часть.

Свежую могилу я нашла безошибочно: в эфире ещё было заметно дрожание, будто здесь его ткнули иглой. Дух из тела ушёл, но тень под ногами ещё лежала тяжёлая, грузная, как это часто бывает со свежими покойниками.

Холм земли укрывал ворох хризантем. Табличку ещё не установили, только в четырёх углах серебрились полоски, исписанные знаками — они были слегка старомодные, с обведёнными точками, но своё дело Вера Павловна явно делала честно.

Простые люди верят, будто Тайное знание незыблемо, а орденцы — великие традиционалисты и только и умеют, что повторять слово в слово фразы и жесты, придуманные за сотни лет до них. Ровно так к знакам и молитвам обращаются непосвящённые: бездумно, машинально. В Ордене нас учат видеть за правилами и традициями смысл. И если смысл этот меняется — или же мыслители находят новые смыслы, — меняются и традиции. В некотором роде каждое кладбище — это летопись таких изменений.

Кладбище в Дивноводном было недостаточно старым, чтобы сохранить накрытые железными клетками погребения или же сплошные могильные плиты. Не сохранилось здесь и колоколов, которые раньше вешали над участками, чтобы всякого гостя было далеко слышно. Мы прошлись по дорожке до забора, вернулись обратно, забрались на холм. Всё было спокойно.

— Четыре тысячи шестьсот двенадцатый год, январь, — сказала Вера Павловна, подведя меня к надгробию почти на самой верхушке холма. — Елисеевы Мария Николаевна и Тихон. Мария Николаевна была служительницей церкви при здравницах и настаивала, чтобы её похоронили именно здесь. Она и супруг скончались от скоротечной болезни.

Я поклонилась могилам. За надгробием хорошо ухаживали, камень был вычищен, надписи подновлены — отчество Тихона, увы, разобрать уже было нельзя. Эфир здесь был спокоен, и в земле уже, конечно, ничего не ощущалось.

Старая часть кладбища спускалась с небольшого холма вниз и в стороны; когда-то сюда подходила дорога, и здесь же, наверное, стояла маленькая церковь. В начале сорок седьмого века ритуал предусматривал, что макушку покойного следует развернуть вверх — в изголовье гроба клали камень, но хоронить на склоне, конечно, было вернее. К тому же так можно было не опасаться подтопления.

Я начертила знаки: тишины, памяти и благодарности.

— Раньше них — никого?

Вера Павловна немного замялась.

— Здесь чуть в стороне… идёмте.

Кладбищенская дорожка здесь делала крюк и заворачивала обратно, вниз, где ветвилась и виляла меж надгробиями. Кое-где её укрепили досками или кирпичом, где-то просто присыпали щепой. Но Вера Павловна пошла в сторону, миновала едва заметные столбики ограды, развела руками высокий сухостой. Под ногами колко потрескивал ночной ледок.

Буквально в десяти шагах от границы кладбища был пятачок с выкошенной травой и несколькими металлическими табличками. На них не было ни дат, ни имён — только обычные знаки упокоения. Судя по стилю выписки черт, табличкам было никак не меньше сотни лет.

— Душегубцы? — предположила я.

Раньше убийц было принято хоронить за границами кладбища: те, кто совершил самое противное Богу преступление, не могут рассчитывать на помощь служителя. Дух может найти свою дорогу к высоким слоям, а может и не найти — то больше не церковное дело.

Увы, такие тела облюбовывали гости. В четыре тысячи шестьсот пятьдесят девятом году магистериум повелел хоронить по канону всякого усопшего, кем бы он ни был при жизни.

А здесь, судя по всему, были неритуальные погребения. Сейчас кроме табличек не было никаких следов.

— Доподлинно не известно, — сухо сказала Вера Павловна. — Книги не сохранили ничего, кроме заметки о том, что это захоронение было обнаружено служителем Даниилом, посвящённым двенадцатой ступени, прибывшим на воды для поправки здоровья. Эфир был тих, но Даниил почувствовал четыре тени ушедших душ. Были проведены все положенные ритуалы.

Я кивнула. Это было вполне обычное дело. В сорок седьмом веке ещё была в ходу смертная казнь — возможно, тела просто сбросили в яму после её свершения.

— Полагаете, они могут быть старше кладбища?

— Это не исключено, Наталья Алексеевна.

— А что вы думаете?

Она поглядела на меня с сомнением. Вздохнула.

— Я думаю, это вейцы.

— Вейцы?

— Обычно они сжигают своих мёртвых. Но тела, которые поднимал шаман, не горят в огне. Их предают земле.

Одного шамана я здесь уже видела — и он, как мне сказали, не поднимал тел, а выбирал хороших котят и предсказывал погоду. Кроме него вейцев в Дивноводном не было. А где были — толком никто не знал.

— Спасибо, — сказала я Вере Павловне. — Тишина у вас здесь необычайная…

Это была высокая похвала служителю, следящему за порядком на кладбище. И Вера Павловна зарозовела и улыбнулась.

Заметки Ильи Лыткина, стр. 4-6 черновика

В прессе у Дивноводного исключительнейшая репутация.

Половину осени 51-го я провёл в архиве, выбирая и аккуратно перепечатывая газетные свидетельства. Я взял за основу семь крупнейших изданий. Это две еженедельных газеты с тиражом более трёх миллионов экземпляров, а также три будничные и две ежедневные газеты с тиражами от миллиона экземпляров на номер. Разумеется, я обращал своё внимание и теперь обращу внимание читателей лишь на содержательные, в достаточной мере распространённые упоминания. Пустые заметки не представляют для нас решительно никакого интереса, хотя их и незатруднительно найти: это будут не более чем нейтральные, высказанные вскользь замечания о том, как то или иное лицо находилось в Дивноводном, или происходит из Дивноводного, или же рассуждает о, скажем, среднегодовой температуре в этих местах. Во всех таких упоминаниях при желании можно заменить «Дивноводное» на какое-нибудь «Разъездное», и это совершенно ничего не изменит в характере заметки.

Итак, в этих изданиях за последние десять лет я обнаружил всего триста восемьдесят шесть содержательных упоминаний; любопытный читатель при желании может ознакомиться со всеми ними самостоятельно благодаря обширной библиографической справке.

Итак, триста восемьдесят шесть (386) упоминаний. О чём же писали?

Двести одиннадцать (211) фрагментов в той или иной степени посвящены лечебным водам, здравницам, целительному воздуху и всему прочему того же рода.

Источники в Дивноводном известны по меньшей мере с 4500-х годов. Тогда состоялись некоторые исследования ключей. Источникам была придана более культурная форма, установлены бюветы, в них даны воды №1, №2 и №3. На тот момент бюветы были предназначены для паломников, посещающих ныне разрушенный монастырь Светоносного Ворона. Вода не была освящённой, тем не менее, известны случаи чудесного исцеления болезных, испивших из этих источников. К 4600-м годам за водами твёрдо закреплено имя Дивных.

После падения монастыря в течение десятков лет эти места оставались покинутыми. В 4678-м году к востоку от источников пролёг тракт, который ныне носит название Кедровой дороги. Примерно с 4680-х в окрестностях источников начинают появляться отдельные поселения.

В 4711-м была основана первая из местных здравниц. К тому моменту целебные свойства местных вод изучены научно; показано, что воды №1 и №2 могут облегчать проявления язвенной болезни и способствуют выведению камней, а ингаляции особенно солёной водой №3 избавляют от головных болей. В здравнице, помимо бюветов, посетителям были предложены кедровые бани, глиняные обёртывания, ванны и другие процедуры.

Хотя к настоящему времени медицина рекомендует потребление минеральных вод в профилактических целях и исключительно для больных, находящихся в стойкой ремиссии, популярность здравниц Дивноводного лишь растёт.

Из 211 изученных мной заметок в прессе 44 можно отнести к нейтральным замечаниям, 159 — к положительным и только 8 — к отрицательным, причём чаще всего негативную оценку авторов вызывают сервис и завышенные цены, но никак не само качество вод.

Сто двадцать два (122) фрагмента касаются жизни дачного посёлка Дивноводное, а именно жителям и их занятиям, работе местного самоуправления, обеспеченности коммунальными услугами и количеству сезонных и внесезонных рабочих мест.

Естественно для такой тематики, в этих статьях преобладают негативные: их 84 на на 28 положительных и 10 нейтральных. Это не должно нас удивлять, зато пытливого читателя может заинтересовать другое, а именно — хронологическое распределение этого соотношения. Я дал себе труд изучить его в деталях и пришёл к неожиданной закономерности:

ранее августа 4850 — 95 фрагментов, из них 4 положительных, 8 нейтральных и 83 негативные

в августе 4850 и позднее — 27 фрагментов, из них 24 положительные, 2 нейтральные и 1 негативный

Полагаю, я не ошибусь в предположении, что читатель согласится со мной: это удивительный контраст.

Что такого произошло в Дивноводном в летом 4850-го года, что сделало жизнь в посёлке настолько более привлекательной? Мне известно, что в июне земли к северу от посёлка были выкуплены князьями Белозёровыми с целью строительства. Никаких других крупных событий в это время и в связи с местностью мне не удалось обнаружить.

Я намереваюсь сравнить полученные данные с мнением жителей Дивноводного. Здесь я ставлю перед собой вопросы: действительно ли около двух лет назад жизнь здесь каким-то образом разительно улучшилась? И если да, с чем это связывают сами жители?

Наконец, всего сорок шесть (46) фрагментов из прессы связаны с трагедией 4842-го года.

Напомню кратко то, о чём уже рассказывал подробнее на первых страницах: 10 мая 4842 в местной церкви произошло обрушение, что привело к гибели четырёх прихожан, и ещё десятки были ранены. Расследование установило, что имел место несчастный случай и ошибки, совершённые при недавнем ремонте. Некоторые обстоятельства, однако, наводят на мысль, что всё было совсем не так просто.

При анализе имеющихся статей мы снова столкнёмся с загадочной датой — лето 4850-го года. Дело в том, что из сорока шести фрагментов двадцать один появились в прессе в год трагедии. А далее частота упоминаний распределяется так:

4843 — 6 упоминаний

4844 — 3 упоминания

4845 — 3 упоминания

4846 — 4 упоминания

4847 — 2 упоминания

4848 — 4 упоминания

4849 — 3 упоминания

4850 — 2 упоминания (в мае)

4851 — 0 упоминаний

Здесь особенно удивительно, что даже десятилетняя годовщина трагедии не была никак отмечена ни в одном из изданий. (Годовщина приходится на май 4852-го года, и эта дата находится за пределами моего исследования прессы, но именно этот вопрос я посчитал необходимым проверить дополнительно.)

Глава 5. Тень от свечи

В единственной школе Дивноводного в связи с небольшим количеством местных жителей обучение всё ещё строилось по старой системе: здесь был общий начальный класс с единственной учительницей, который посещали дети с пяти до девяти лет, и лишь затем школьников делили по годам обучения, и тогда предметы читали разные люди.

В моё распоряжение поступили ученики классов с четвёртого по восьмой, всего их было около тридцати человек. В Дивноводном давно не было посвящённых достаточно высокой ступени, поэтому никому из этой разношёрстной толпы раньше не давали начал Тайного Знания — а мне предстояло теперь работать и с по-детски круглолицыми ребятами в первых рядах, и с вон тем мрачным прыщавым дылдой, которого невесть как проглядел осенний призыв.

В маленькой местной школе нашлось только одно помещение, в котором мы могли относительно удобно уместиться все вместе, и это была столовая. Повара поглядывали на меня через раздаточное окно с тщательно скрываемым интересом. Пётр Васильевич угрожающей статуей стоял в дверях и что-то отмечал в журнале: наверное, кто-то до урока со мной всё-таки не дошёл, и этому кому-то предстоят теперь неприятные минуты в директорском кабинете.

Все расселись по лавкам, я кашлянула и поправила инквизиторские браслеты на руках.

— Здравствуйте, — сказала я. — Меня зовут Наталья Алексеевна Вишнякова, я служительница Ордена, посвящённая одиннадцатой ступени. Когда-то мой путь к Тайному Знанию начался с похожего школьного собрания, как, возможно, сегодня начнётся ваш.

Я оглядела столовую и отметила для себя несколько заинтересованных лиц — было их не слишком много. Впрочем, это не более чем естественно. В Орден приходит не более процента людей. Это значит, что во всей этой столовой в лучшем случае трое начнут углублённое обучение, а их них один — если всё сложится удачно — будет посвящён в первую ступень.

— Кто из вас может рассказать мне о ваших уроках Богословия?

Дети затихли, как кошка Арсу, когда я ночью посветила на неё фонариком.

— Кгхм, — подсказал Пётр Васильевич.

И одна из девочек — высокая, в очках, с двумя косицами, — подняла руку и вскочила раньше, чем я велела ей встать.

— Богословие, — звонко затараторила она, — учат в начальном и первом классах! По два урока в неделю! Сперва мы изучили Листки о Словах, чтобы знать, что и как называется! Потом разбирали Первые Дни! И потом читали Лекционарий!

— Ранние дни, — поправила я. Девочка побледнела, а гордая улыбка на её лице притухла. — Этот текст правильно называется «Беседа о ранних днях». Кто-нибудь может пояснить разницу?

Глаза застигнутой врасплох кошки стали ещё больше. Если бы сейчас дети с шипением кинулись по углам, я бы почти не удивилась.

— Когда мы говорим о «первых днях», наши слова звучат так, будто до них вовсе ничего не было, — я облокотилась на полку раздачи. — Иначе дни не были бы первыми, не так ли?

Я не очень любила преподавать и плохо понимала, что делать со стаей подростков, пытающихся сделать вид, что их всех здесь нет. Зато разговаривать об учении я могла бесконечно, и даже в юности мне было не так уж важно, слушают меня или нет.

— Называть те дни первыми неверно в той же степени, в которой неверно говорить, что ныне четыре тысячи восемьсот пятьдесят второй год от сотворения мира. Потому что мир не был сотворён тогда, а ранние дни, о которых рассказывается в Беседе, не были началом января первого года. К сожалению, я пока не знаю ваших имён… вот вы, молодой человек в синем свитере.

Он выглядел старше остальных, высокий, кучерявый, с наметившейся полоской усов. А взгляд совсем детский — будто ждёт, что я стану его ругать.

— Д-да?..

— Напомните нам, пожалуйста, когда жили динозавры?

— Д-динозавры?..

— Динозавры, — ровно повторила я. — Их кости находят в земле, скелеты выставляют в музеях, а клыкастые пасти показывают в кино. Уверена, вы знаете. Когда они жили?

— Эм-м… сколько-то миллионов лет назад?

— Всё верно. Динозавры появились около двухсот сорока миллионов лет назад. Как вы можете заметить, двести сорок миллионов лет — это гораздо больше, чем четыре тысячи восемьсот пятьдесят два года. Может ли быть такое, что динозавры были сотворены раньше, чем мир?

Оглушающая тишина была мне ответом.

— Современная наука находит это маловероятным, — вздохнула я. — Мы ведём летоисчисление от осознания творимого мира, в Лекционарии есть Урок о жизни мыслителя Павла Строгого, который первым почувствовал в эфире огонь творения. Я попрошу вас повторить его к следующей неделе. Хорошо?

— Запишите, — вставил от двери Пётр Васильевич, и вся столовая зашуршала тетрадками.

Я дождалась, пока установится тишина.

— «Сотворение мира» — это такая же привычная словесная ошибка, как и «первые дни». Кто может вспомнить самое начало «Беседы»? Первые строчки?

Мне казалось, ещё немного, и я услышу, как на улице поют сверчки. Даром что окна были закрыты, и на дворе стоял ноябрь.

— Может быть, у кого-то из вас есть хрестоматия?

Мне повезло: хрестоматия нашлась. Её принесла та самая активная девочка с косичками, и она же, задыхаясь от ответственности, зачитала:

— «Тогда здесь были только туман и мрак, но они не могли быть преградой для взгляда Бога. От его внимания зажглась искра, и всё вокруг той искры кружилось, пока не стало миром, который мы…»

— Достаточно. Сейчас нас интересует самая первая фраза: «тогда здесь были только туман и мрак». «Тогда здесь были». Видите? Здесь уже что-то было, мы возникли из этого древнего космического тумана и Божественной искры, но что-то существовало и до этого. Поэтому мы говорим об этих днях, как о «ранних», но не как о «первых».

Девочка с косицами хмурилась. Её соседка, темноволосая тихоня с испуганным лицом, что-то записывала в смятой на коленке тетради. Кучерявый мальчик в синем свитере сгорбился так, что я с трудом могла его различить за спинами соседей.

+ 5.12

Из школы в тот день я вышла порядком утомлённой — но не детьми, а их директором, который всё никак не хотел от меня отвязаться и так и ковылял следом, бойко стуча тростью. Пётр Васильевич был одновременно очень рад, что я приехала, и ужасно этим напуган. На его месте я испугалась бы тоже: кто бы ни учил этих школьников Богословию, это было сделано без большого понимания предмета.

— Дети очень волнуются, — нервно пояснял он. — Это большая честь для нас, большая неожиданность.

— У вас в школе есть машинистка?

Пётр Васильевич крякнул и бодрее заработал тростью, из чего я сделала вывод, что машинистки в школе нет.

— Можно попросить Светочку. Это дочка моя, старшая, она недурно умеет. Что вам нужно набрать?

— Я составлю список вопросов, которые ребятам нужно будет освежить в памяти. Нужно будет раздать хотя бы шесть-восемь копий на перепись, чтобы уже к понедельнику они понимали, что требуется.

— Вы имеете в виду, как экзаменационные билеты?

— Нет-нет, исключительно для самостоятельного повторения.

Пётр Васильевич выдохнул и заверил меня, что Светочка подготовит и восемь копий, и восемнадцать, если мне только того захочется.

Перед приездом в Дивноводное я, разумеется, нашла время познакомиться и со школьной программой, и с Орденским наставлением. Оттуда я знала, что слова девочки с косицами уже могли бы подвести Петра Васильевича под проверку: изучать Богословие полагалось и во втором классе тоже.

Младшим школьникам полагается освоить «Листки о словах». Он во многом похож на букварь с картинками, с помощью которого детей учат трём основным церковным жестам, словам «алтарь» и «служение», а ещё отличать чтеца от свечника по узорам на поясах. Изучать «Листки» нужно в первую очередь для того, чтобы не заблудиться в церкви, когда впервые появишься на взрослой службе, — обычно детей допускают к ней в восемь-девять лет, до этого они только слушают рассказы взрослых и праздничные чтения. Для любого мало-мальски разумного ребёнка «Листки» не представляют никакой сложности.

В первом классе полагалось разбирать историю творения мира, а во втором — читать Уроки из Лекционария. Та же «Беседа» в школе должна заучиваться наизусть; это одна из самых суровых повинностей, возложенных на учеников Богословием. В «Беседе» всего-то несколько страниц, но это страницы сложной символики, которую даже посвящённым высоких ступеней сложно постичь во всей её полноте.

Дети Дивноводного, судя по пустоте в глазах, не читали Урока о Павле Строгом, и даже местная бойкая отличница не смогла вспомнить первых строк «Беседы». В общем, я догадывалась, что вопросы для «самостоятельного повторения» скорее станут вопросами для изучения с нуля.

Впрочем, большой вины Петра Васильевича в этом не было. Учитель географии не должен преподавать литературу, а Богословию должен учить человек Ордена. То, что в Дивноводном не было посвящённых, — вина Ордена, а не Петра Васильевича.

И отвечать за это тоже Ордену — в моём лице.

Обычных людей, не выбравших для себя путь посвящения, церковь учит отличать хорошее от плохого и не совершать больших грехов. Это духовное наставление, прививающее понимание морали, чистоту помыслов и богобоязненность. Ни церковь, ни школа не ставит цели научить простого человека слышать эфир, исцелять прикосновением или изгонять гостей.

Такие тонкие практики в Ордене называют магикой, магической наукой. Именно в её имя создан Орден, к овладению ею мы идём по ступеням посвящения.

Моя задача — помочь этим детям усвоить всё то, что им не далось на школьном Богословии, а после — позволить познакомиться с Тайным Знанием или хотя бы подглядеть за ним одним глазком. Всё начало учебного года пропущено, поэтому до самых декабрьских праздников мы будем заниматься четырежды в неделю. За это время я расскажу им о том, как можно изменить мир вокруг силой своего разума.

С теми, кто проявит себя способными, я буду потом заниматься дополнительно — уже лично, наедине, по тому расписанию, которое я сама сочту уместным. Я могу привести ученика и к первой ступени, и ко второй, а вот для посвящения в третью придётся приехать в одну из лож Ордена.

До этого, впрочем, вряд ли дойдёт. К следующей осени Орден даст мне новое назначение, в новую школу, которой не хватает учителя. И так снова, и снова, и снова — год за годом, пока сила во мне не угаснет до конца.

Когда-то, когда я была мелкой соплёй и сидела на таком же школьном собрании, я мечтала совсем не об этом. Но План всегда бывает твёрже человеческих мечт.

+ 8.12

Назавтра я попросила Петра Васильевича плотно зашторить окна, а потом самолично подоткнула ткань и кое-где приклеила её скотчем к откосам, создавая в зале насколько возможно плотную темноту. Потом включила свет. Повариха с кухни украдкой осенила себя знамением.

Сильно пахло тушёной капустой. К ней подавали ёжики в помидорах, и Пётр Васильевич уже с большим облегчением согласился, когда я напросилась сегодня обедать в школе. Дома у меня всё ещё были кошачьи подношения из мышиных трупиков и суп, закисший в волшебном Димином ящике: погода была пока недостаточно холодной, а пользовать его холодильник я всё-таки застеснялась.

Ученики сегодня стремились на задние ряды и выглядели порядком шокированными моим списком, но истязать их вопросами я пока не планировала.

Вместо этого я показывала ученикам свечу. Это была самая обычная свеча, не церковная, довольно толстая, порядком оплавленная, с потёками на боках.

— Кто хочет потрогать? — предложила я.

И, не дожидаясь энтузиазма, — шансов его встретить было не очень много — пустила свечу по рядам, а потом принялась спрашивать, кто и что может сказать о моей свече.

Она была тяжёлая. Белая. Из пчелиного вроде бы воска? С травами какими-то внутри. Формовая! — сообразил парень в растянутой горчичной кофте. Примерно половина уже сгорела, — робко заметила картавая девочка.

Я ободрительно кивала.

— То, что вы сейчас сказали о моей свече, вы сказали о свече как о физическом предмете, — объясняла я, выставляя свечу на столе перед раздачей так, чтобы всем было хорошо видно. — Это материальный объект, его можно потрогать, подержать в руках, взвесить, кинуть в воду, разломать, забыть в дальнем углу шкафа на десять лет, чтобы паук свил вокруг свою паутину…

Я выключила свет, и ученики заморгали, зашуршали чем-то. Из-под штор всё-таки немного пробивалось солнце, и полной темноты не вышло, но для моих целей этого было достаточно.

Я поставила перед свечой фонарь и включила его. На щите закрытого раздаточного окошка появилась жирная тень от него и ещё несколько бледных, поменьше — от света из окна.

— Как и всякий предмет в мире, свеча существует одновременно в материальном мире и в мире духовном. Мы говорим, что реальность и эфир отражаются друг в друге. Вы пока не можете увидеть эфир, но сейчас вы видите свечу и тень от неё. Тень невозможно потрогать, её нельзя взвесить, её нельзя сломать. Примерно таково же и отражение предмета в эфире. Тень и отражения существуют вместе со свечой и меняются одновременно с ней. Теперь представьте, что я хочу изменить тень. Что мне для этого нужно сделать?

— Погнуть свечу? — брякнул кто-то из самого дальнего угла.

Слава Богу, они всё-таки не все деревянные и инертные!

— Именно. Я могу, например, отрезать кусок свечи, — я чикнула ножиком, — и тень покажет то же самое. Когда что-то меняется в материальном мире, это всегда отображается в эфире. Изменить тень довольно легко. Но что, если я хочу изменить свечу?

На этот раз все промолчали.

— Я могу просто взять свечу и сделать с ней что-нибудь. Снова чикнуть ножиком… но могу и изменить тень. Тень и предмет связаны неразрывно. Если изменится тень, предмет не сможет остаться таким же, каким он был. К сожалению, мы не очень-то умеем менять тени… но мы не бессильны в эфире. Работая над своей волей, мы можем научиться воздействовать на эфир. Тогда я могу изменить свечу на тонком, высшем плане, и она изменится в материальном мире. Например, вот так.

Мгновение сосредоточения — и моя свеча вытянулась вверх, завилась спиралью, согнулась и выпрямилась снова, а затем зажглась.

Кто-то ахнул, кто-то зааплодировал, поднялась волна любопытных носов, вытянулись шеи, а младшие ребята едва не полезли на столы в попытках разглядеть больше. В Дивноводном была всего одна служительница, и едва ли Вера Павловна показывала местным пустые фокусы.

— Так же, меняя тонкий план, мы можем лечить людей, или изгонять гостей, или менять погоду. Или, скажем…

Я завернула свечу в вопросительный знак. Разбила её трещиной, заставила ветвиться и сделаться похожей на раскидистое дерево, потом — собраться обратно в спираль, будто ничего и не было. Свеча подпрыгнула, повисла в воздухе. Я нырнула глубже в свою силу и позволила себе маленькую вольность: превратила свечу в маленькую хорошенькую птичку, пушистую и желтогрудую.

Птичка панически заорала. Я вздохнула и щелчком вернула её обратно в свечу.

— А можно так превратить человека?!

— А камни в золото?!

— А реку повернуть?!

Галдели младшие, конечно. Они ещё не умели бояться достаточно долго.

— Возможно, это умеет кто-то из магистров, — примирительно сказала я.

— А…

— Почти всё что угодно, — я произнесла это с нажимом, и поток вопросов прервался. — Почти всё что угодно можно сделать через эфир. Вопрос лишь в том, хватит ли на это твоей воли и твоей силы. А знаете ли вы, что определяет, будет ли то или иное изменение сложным или простым?

На этот раз они промолчали, только одна девочка что-то говорила себе под нос одними губами.

Я вздохнула, и покачала фонарём туда-сюда.

— Тень зависит не только от предмета, но и от источника света. Я могу сдвинуть фонарь и сделать тень короче… длиннее… больше… и если я посвечу вот так, сверху, от тени останется один только пенёчек. Теперь мне будет гораздо труднее сделать так, чтобы тень выглядела иначе.

Я поставила фонарь на место, и спираль свечи снова отразилась на стене.

— В эфире наш фонарь — это Божественный План. То, каким предмет был задуман, то, как должно быть. Некоторые изменения так противоречат Плану, что становятся почти невыполнимыми. Некоторые тени очень подвижны, и менять их легко. Тайное Знание учит нас отличать одни от других, но, что ещё важнее, понимание того, как работают тени, помогает нам понимать и фонарь.

Тень снова заплясала на стене.

— Вы смотрите на тень, она слева от свечи. Значит, то, что на неё светит, справа, верно?

Глава 6. Кедровый край

— Окна вам законопатить нужно.

— Думаете?

— Всё тепло выдует с такими щелями.

Вообще-то, я его не приглашала. Это не в моих правилах — так уж навязываться соседям, к тому же с печью я более-менее освоилась, а кошка распугала всех мышей и теперь таскала мне то птичку, то крота. С утра, ещё до школы, я поставила томиться картошку, а по дороге обратно заглянула к Татьяне, которая милостиво отрезала мне кусок колбасы. К ним открыть банку с маринованными помидорами — вот и весь царский ужин, после которого можно без зазрения совести утопиться в книге.

Как легко догадаться, этому моему плану не суждено было сбыться. Потому что Дима постучал в мою калитку, когда я только успела снять сапоги; затем он с помощью взяточничества (мздой выступал кусок пирога с капустой) напросился на чай, и вот теперь объявил, что в доме нужно законопатить окна.

— Дому лет шестьдесят, как всей Солёной, он не перестраивался, — Дима будто не заметил моего скепсиса и невозмутимо прихлёбывал чай. — Окна рассохлись все. Их давно менять надо, но Быкова упрямилась, дом предков, дом предков… каждый год тут одеялами окна занавешивала.

— Как гостеприимно, — с иронией заметила я.

— А?

— Очень гостеприимно со стороны Дивноводного предложить мне вымерзающий дом.

— Да ну, вы не обижайтесь, Наташа. Можно же вас так — Наташей? Вы не обижайтесь. Это хороший дом, лучший из свободных в Дивноводном. На летнюю дачу вас не поселить ведь, а в гостинице… ну не дело это, месяцами жить в гостинице. Если попросите, мигом всё организуют, но поверьте на слово, в доме вам будет лучше. А окна законопатить — не проблема, это хоть сейчас можно начать, хотите?

Бородатый и улыбчивый Дима всё так же расслабленно хлебал мой чай. А я его, может быть, и не приглашала. Но в окна действительно дуло, пирог был вкусный, а ещё оказалось неожиданно приятно вот так просто разговаривать с человеком, который не косился бы на мои браслеты и не прятал бы в кармане кукиш — даром что этот жест не помогает ни от гостей, ни от инквизиторов.

Поэтому я, чуть помявшись, согласилась:

— Можно.

Я не смогла бы сказать однозначно, был ли это ответ на первый вопрос или на второй. Но Дима явно обладал чисто мужским умением понимать слова собеседника так, как ему это нравилось; возможно даже, в его голове я согласилась не только на окна и короткое имя, но и на что-нибудь ещё.

Это было неприятно… ну, скажем… примерно на три из десяти. Или, может быть, даже на два с половиной. И примерно на три с половиной из десяти — приятно. Возможно, эти шкалы нуждались в дополнительной калибровке.

Именно этим — уточнением оценки своих эмоциональных реакций — я и занималась, пока Дима мыл чашки и тёр в таз хозяйственное мыло. Потом он притащил из своего дома целую перевязанную бечёвкой пачку газет, я освободила стол от книг и фарфорового тигра, и мы принялись рвать листы на ошмётки и топить их в мыльном растворе. В полученное безобразие Дима иногда с важным лицом тыкал вилкой.

— «Новости Кедрового края», — зачитала я.

И развернула выпуск. В газете — под названием было указано, что она выходит еженедельно по субботам — был всего один лист, причём немалую его часть занимали обведённые жирной линией рекламные объявления. Между рекламой кое-как теснились заметки: на первой полосе была объёмная статья про туристический налог, а на обороте — четыре некролога.

— Это местная, — с готовностью пояснил Дима, методично расчленяя многостраничную «Объясняем на пальцах» за август. — Её издают в Водопойном, это дальше по трассе.

Я слышала про Водопойное — это был городок к северу, больше всего известный лимонадной фабрикой.

— Почему «Кедровый край»?

— Потому что у нас здесь кедры, — Дима сказал это так, будто я спросила что-то очень глупое. — Весь север области, от реки Поперечной и до Шонь-Цы — это Вейтари, Кедровый край.

Я поймала себя на том, что прикусила свёрнутый в трубочку обрывок газеты, и поспешила порвать его помельче и скинуть в таз.

Забавно, как Дима мешал названия — наши с совсем непривычными. «Шонь-Цы» — это был, наверное, Хвойный хребет. Местность «Вейтари» никак особенно не называлась: Силинская область не могла похвастаться населением и не делилась на более мелкие куски.

У реки Поперечной наверняка тоже было какое-нибудь такое имя. Чужое.

Я спросила — и ожидаемо услышала новый странный набор звуков:

— Чашанька. То есть, Чашань. Чашанька — это уже немного по-нашему, вроде как нежно.

— А Чашань — это по-вейски?

— Угу.

— Они живут здесь?

— В Дивноводном? В Дивноводном живёт шаман, его зовут Уэмо. Но он безобидный.

— А кроме него? Другие вейцы?

— Не в Дивноводном, — Дима пожал плечами, закатал рукава и принялся руками мять газетно-мыльную жижу в тазу. — В лесах есть поселение, это неблизко. Они приезжают, продают костяные фигурки и шкуры, покупают лекарства, инструменты, тапочки резиновые… нечасто. Тем летом к ним студентов таскали, что-то там они изучали.

Студенты были, наверное, историками или культурологами, что-нибудь в этом роде. Малых народов, всё ещё не влившихся в современную жизнь, оставалось немного. Скоро и вейцы совсем смешаются с местными, сломленные притяжением резиновых тапок.

— А ваш шаман, — медленно произнесла я, будто только что придумала этот вопрос, — что он умеет?

Дима удивился:

— Я-то откуда знаю? Что-то, говорят, умеет… погоду вроде предсказывает. Наташа, а у вас ножницы есть? Вы достаньте, пожалуйста. И порежьте пока во-о-от такими полосами… поклеим поверх щелей потом. Хорошо?

+ 11.12

С окнами мы возились до глубокого вечера, и назавтра Дима грозился продолжить: заделывать щели нужно было ещё и снаружи, сами рамы промазать парафином, а в особенно возмутительные щели влить его шприцом. Ещё Дима пообещал найти замазку, чтобы пройтись по стыку рамы и стекла.

— У вас же пациенты, — укоризненно сказала я. — А это всё совсем не к спеху…

— Да какие пациенты? Не каждый день же у нас болеют, тьфу-тьфу!

Тогда я наконец сообразила, что Диме — как и многим другим местным — просто нечем было заняться в несезон. Это летом здесь приезжие, воды, ванны, назначения — хватает работы не то что для фельдшера, наверняка ещё из города приезжает какой-нибудь клиницист. А зимой, когда во всём Дивноводном едва ли две сотни человек, лечить кого-то нужно далеко не каждый день.

Поэтому, видимо, вместо людей Дима временно лечил мои окна. Впрочем, мне определённо не на что было жаловаться.

Интересно всё-таки, сколько ему лет. Он закончил училище, наверняка практиковался в городе, уверенно работал здесь — ему никак не может быть меньше двадцати четырёх… но выглядел Дима, пожалуй, старше, ближе к тридцати.

— Спокойной ночи? — сказал он, как-то неуверенно обернувшись в дверях.

— Доброго вечера, — чинно ответила я. — Спасибо вам большое за помощь, Дима! Мне очень повезло, что вы оказались моим соседом.

Он хмыкнул в бороду, усмехнулся и ушёл в тёмную ноябрьскую ночь.

Я ещё постояла на веранде, чувствуя через эфир, как светлое пятно выходит за калитку, проходит несколько метров до соседних ворот и поднимается в дом.

У Димы было улыбчивое, мягкое лицо. С хозяйством он мне помогал как-то очень естественно, будто это совершенно ничего не стоило, и моими окнами он занимался от большой скуки. Конечно, он был куда приятнее Зои Игнатьевны; вместе с тем, меня начинало немного тревожить такое внимание.

Может ли быть, что он преследует какие-то свои цели? Старается вызвать мои симпатию и доверие, чтобы получить от этого какие-то выгоды? Может быть, ему нужно отвлечь моё внимание от каких-то своих дел, неодобряемых учением, или же он надеется на мою помощь? Пока что, правда, он упоминал только знаки в павильоне с ваннами — а этим я занялась бы и так, по просьбе любого жителя Дивноводного, даже совершенно незнакомого.

Может быть, было что-то ещё, что он планировал попросить «по-дружески».

Я пообещала себе быть осторожнее и внимательнее вслушиваться в досужую Димину болтовню. Потому на следующий день мои подозрения только усилились: около одиннадцати утра Дима появился за моей калиткой в одном только пушистом свитере — день был не по-ноябрьски тёплым, — опёрся на забор и наблюдал с улыбкой, как я натягиваю сапоги и запихиваю косу под шарф.

— Доброе утро, Наташа. Ловите!

Я не поймала. Даже не пробовала ловить: такие глупые рефлексы из будущих инквизиторов выбивают не позже шестой ступени. Мало ли какой дрянью может кинуть в тебя одержимый! Наставники подлавливали нас на вполне невинных, хоть и неприятных вещах, вроде разваливающихся в ладонях навозных комьев. А вот гость мог швырнуть нечто гораздо, гораздо худшее.

Дима посмотрел на меня с удивлением — даже брови поднялись. Я хмуро пихнула брошенный предмет носком сапога. Он не взорвался, конечно, просто покатился по дорожке.

Это была шишка. Самая обычная шишка, хоть и очень крупная — я не видела таких больших раньше. На всякий случай сверившись с эфиром и увидев в слоях только тусклую светлую искру, я взяла её в руки и покрутила.

Шишка с трудом помещалась в ладони и казалась почему-то тёплой, словно напиталась летним солнцем и всё ещё хранила его в себе.

— Это кедровая, — сказал Дима, так и не отклеившись от забора. — Идёте на службу?

— Конечно, — я снова поправила шарф и сунула шишку в глубокий карман шерстяного платья. — Вы тоже?

— Конечно, — в тон мне ответил Дима и приглашающе подал руку.

Его глаза смеялись, как будто я чем-то очень его развеселила. От этого моя выпестованная годами службы паранойя топала ногами и звонила в самый главный колокол здания нашей ложи. Я кое-как утрамбовала её в желудке — это было нисколько не проще моей борьбы с капризной косой, — и вышла за калитку.

— По-правильному наш кедр называется сосной, — рассказывал Дима по пути к церкви.

И, откровенно выпедриваясь, назвал этот самый местный-кедр-который-на-самом-деле-сосна тремя словами на латыни.

В остальном в кедре не было ничего такого уж примечательного. В глубине леса есть кедры, которым несколько сотен лет, но вблизи к Дивноводному таких никто не знал. Орехи местным разрешалось собирать без ограничений, только делать это нужно было не раньше осени, чтобы не ранить деревья срывом незрелой шишки. Ходили байки, будто отвар хвои помогает при простудах, слабостях и сердечных болезнях, а ядра кедровых орешков в народной медицине толкли в пыль и смешивали с травами и мёдом, чтобы получить терпко-сладкие конфетки, от которых дети болели реже и лучше учились.

А шишка была тяжёлая. Я всё крутила её в кармане, перебирая чешуйки. Интересно, хватило бы этой шишки, чтобы накормить всех моих школьников? Может, так они поняли бы из Постулата хотя бы половину.

+ 12.12

На службе читали Урок о святителе Максиме Говорящем, служившем исцелением. Около тысячи лет назад он вынес Тайное Знание за пределы своего братства, чтобы лечить простых людей без оглядки даже на их веру; за это его исключили из числа посвящённых и пытали калёным железом, а потом — замуровали в крепостной стене, где он скончался от жажды несколько суток спустя.

Урок этот читали часто, я слышала его много десятков раз и помнила все его символические обороты, даром что неопытный чтец не всегда умел правильно их озвучить. Обсуждение Вера Павловна провела достойно, не запнувшись ни разу и не смешавшись даже в ответ на весьма каверзный вопрос о том, почему же Максим, могущественный целитель, не мог поддерживать в себе жизнь дольше.

Откровенно говоря, слушала я вполуха. Меня немного оправдывало то, что я старалась следить за слушающими. Их было много — по головам я насчитала сто тридцать четыре человека, что примерно соответствовало числу жителей от десяти лет и старше. Были здесь и Андрей Андреевич, и Татьяна, и Светочка, и многие другие, знакомые мне только на лицо люди. Предсказуемо не обнаружилось вейского шамана Уэмо — но это был едва ли не единственный человек, пропустивший еженедельную службу.

— Хочу вас кое-куда пригласить, — хитро сказал Дима, когда я только поднялась со стула. — Вы ведь едите мясо?

С учётом того, что он наблюдал, как я покупаю у Татьяны шмат свиного сала, этот вопрос явно был задан из вежливости.

Я смотрела на него немного хмуро, в упор. И Дима сдался:

— Сегодня у Зыковых собираются, Борис Евгеньевич угощает оленем.

Как я поняла из разговоров в магазине, охотились в Дивноводном мало, и глубоко в лес никто не ходил. Летом здесь находилось достаточно другой работы, куда более прибыльной, а зимой охотника в лесу поджидает немало угроз. Добытый олень был, наверное, довольно редким событием.

— И что же — всех подряд?

Дима пожал плечами:

— Здесь принято дружить с соседями.

Мы вышли из церкви. В глаза ударило солнце — почти все деревья уже стояли голые, только кое-где держались упрямые полулысые липы и темнела хвоя. Тихо… в тонких слоях — только покой и благостность.

— Наташа? Идёмте?

Я моргнула, выныривая из эфира.

— Да, да. Конечно. Извините, я немного отвлеклась.

И я послушно положила руку на его локоть. Не идти было бы не вежливо, тем более что служителю не надлежит ставить себя над прихожанами.

Люди со службы понемногу расходились, и человеческий поток действительно не разбивался на десятки ручейков, как неделей ранее, а лился и лился в сторону Четверговой улицы.

— Что они с ним будут делать? — скованно спросила я по пути. — С оленем.

— Жарить, — невозмутимо ответил Дима.

К моему облегчению, никакой окровавленной оленьей туши во дворе Зыковых не было. Борис Евгеньевич — тщедушный на вид усатый дядька, так и пышущий охотничьей гордостью, — хвастался, что заметил рогатого там, где пересекаются ручей и тропа к ключу Сой-Ань.

— Иду — а он смотрит на меня своими глазищами!..

Борис Евгеньевич не ходил в лес без ружья и с армейских времён славился точностью выстрела, так что судьба неосторожного оленя была предрешена.

Добыт олень был ещё в пятницу. Потом его приволокли в посёлок, спустили кровь, разделали, а мясо частью отправили сушиться над сосновой щепой, частью — в заморозку, а частью вымачивали в здоровой бадье. К седмице Борис Евгеньевич накрутил из своей добычи деликатесов и теперь хвалился ими перед соседями.

— Печёночка в жиру, — любовно говорил он, устраивая шампуры над огнём. — Вы посмотрите, кусочки один к одному, а запах, м-м-м…

Во дворе пахло кровью. Я имела дело с разделкой животных — когда твоя родня держит ресторан, невозможно ни разу в жизни не столкнуться с полутушей коровы, сверкающей на тебя из темноты осколками хребта, — но это совсем не значит, что мне это нравилось.

— Сутки вымачивал, чтобы без горечи!..

Уличный очаг у Зыковых тоже был на загляденье: большой, круглый, с монструозной решёткой. На длинный стол притащили хлеб и мелко порезанный лук, хозяйки раскладывали по мискам солёные огурцы и мочёные грибочки, а тётя Нонна, у которой я брала яйца, принесла странного вида желтоватый рулет. Ставили и бутыли, графины, Зоя Игнатьевна приволокла сразу две трёхлитровые банки с яблоками в сиропе.

Дима попросил миску и высыпал в неё ядра кедровых орехов, заявив, будто они «от нас с Наташей».

— Но это не мои орехи, — негромко сказала ему я.

— А какая разница?

Я смешалась.

Олень оказался весьма хорош собою: жестковатый и с лесным душком, как любая дичь, он был приготовлен умело и с очевидной любовью. Почему-то особенно хорошо олень шёл с маринованным чесноком и под охотничьи байки Бориса Евгеньевича, который — якобы — той весной голыми руками отбивался от медведя.

За забором, буквально в нескольких шагах, был сделан небольшой фонтанчик. Четверговая улица начиналась почти от самой церкви и была близка к более богатой, гостевой части Дивноводного, и сюда даже дотянули трубу от скважины. Сам фонтан был слегка покосившийся, а бронза постамента вся покрылась зеленью, зато вода лилась чистая, солёная и такая ледяная, что сводило зубы.

— Не замёрзнет? — спросила я, задумчиво перекатывая во рту кисловато-металлический вкус. — Трубы же порвать может.

— Перекроют, как совсем заморозит, — охотно подтвердила незнакомая женщина и тут же подставила под струю свою кружку. — Водица дивная!

— Дивная, — согласилась я.

Потом на подоконник вспрыгнул какой-то парень с гитарой, кто-то захлопал, забренчали струны. Песен я не знала, но все они были бойкие и быстрые. Пара девчонок даже сплясала под общий хохот, а я всё отступала и отступала к забору, пока не упёрлась в него совсем.

— Проводить вас домой? — Дима возник рядом тут же, будто только того и ждал.

Кажется, он вовсе не сводил с меня взгляда всё это время.

И тогда я всё-таки не вытерпела:

Заметки Ильи Лыткина, стр. 7-8 черновика

Свои изыскания я вёл в столичном архиве с несколькими командировками по стране, и эта подготовительная часть расследования заняла у меня без малого год. Я во всех возможных подробностях изучил публикации о происшествии и лично побеседовал с членами семей погибших и несколькими пострадавшими. Мне удалось получить доступ к заключению инженера-эксперта, которое легло в основу дела. Со всеми деталями этой загадки я непременно познакомлю читателя позднее.

Однако, было совершенно ясно, что продвинуться дальше мне не удастся без личной поездки на место событий. Отправиться из Радолы в Силинскую область мне удалось только в ноябре 52-го года.

Читатель может укорить меня в том, что такие сроки совершенно неприемлемы для журналистского расследования, и это будет справедливо. По первоначальному плану я должен был отправиться в Дивноводное не позднее апреля, чтобы застать приуроченные к годовщине трагедии мероприятия (если, конечно, таковые имели бы место). Однако, я вынужден с сожалением упомянуть, что это дело ведётся мною pro bono publico, то есть без какой-либо оплаты, исключительно в интересах широкой общественности. Это обстоятельство не позволило мне нанять жильё в Дивноводном в сезон, когда местные цены могут довести неподготовленного человека до обострения хронического сердечного заболевания. В то же время открытый сбор средств от сочувствующих представлялся вредным для дела.

Итак, я отправился в путь восьмого ноября. К тому времени в Радоле установилась морозная и снежная погода. В день моего отбытия и вовсе была серьёзная метель, из-за которой я едва не опоздал на поезд.

Тем удивительнее был контраст, когда пять дней спустя я вышел из здания вокзала в Силинске. Хотя Силинская область располагается в тех же широтах к востоку от столицы, климат здесь значительно мягче и балует жителей длинной сухой осенью и морозными, но короткими зимами. Местные рассказывают о годах, когда настоящие холода держались не дольше нескольких недель. Хотя такая несуразность всё-таки остаётся редкостью, живущей в стариковских байках, сам этот факт не может не вызывать интереса.

Вся довольно обширная территория области занята смешанным и хвойным лесом, а местность здесь постепенно поднимается к горам, которые по карте уже принадлежат соседней, куда более населённой, Моряни. Здесь же проживают в основном бывшие переселенцы из северных регионов, потомки каторжников, а также представители некоторых малых народов; присутствует металлургическая промышленность, а также постепенно развивается лесозаготовка. Если мой читатель живёт в крупном городе и никогда особенно далеко из него не выезжал, он наверняка примерно так и представляет себе провинцию.

В литературе я много читал о чудесной природе этих мест. Старые, нетронутые человеком леса, всё ещё дышащие могущественной древностью. Ослепительное осеннее золото, когда вся округа кажется частью ювелирной шкатулки, и здесь и там мелькают густые пятна малахитовой хвои. Величественные кедры, такие огромные, что их едва могут обхватить два человека, если возьмутся за руки; им полтысячи лет, а кисти хвои кажутся совсем юными. Папоротники, стелющиеся сплошным тенистым полотном, — неизменные с тех времён, когда их предки видели динозавров. Птицы, которых не услышишь ни в каком ином лесу. Непуганые насекомые, рвущиеся навстречу всему живому, и целые жутковатые ковры божьих коровок…

Хотя снег здесь ещё не лёг, золота я не застал тоже. К моему приезду оно отгорело, увяло и превратилось во влажную серость. Зато и летающая дрянь на меня не покушалась, чего я, признаться, немного опасался.

Здесь мне придётся попросить прощения у уважаемых силинчан, но сам Силинск открылся мне как некрупный промышленный город, весьма унылый на вид и представляющий в качестве достопримечательностей пару невыразительных бюстов и проржавевшие витражи. Мне пришлось в нём задержаться более чем на сутки, потому что электричка до Ерша ходит только по нечётным дням и отправляется ранним утром.

Ёрш — второй по размеру, а также в целом второй из двух город в Силинской области. Считается, что он получил своё имя от ЕРЗ, Егоровского резинового завода, вокруг которого и вырос. Не совсем ясно, как именно местные жители из завода получили рыбу, но нам придётся поверить этой истории на слово.

Наконец — надеюсь, я утомил вас этим описанием куда меньше, чем утомился сам в многодневном пути, — от Ерша до Дивноводного предстоит добираться по трассе. В сезон здесь ходит автобус, однако в ноябре единственное, что мне оставалось, это нанять такси. Благожелательный водитель с удовольствием беседовал со мной о перебоях с водоснабжением, слишком малых надбавках за стаж и классность, самых рыбных местах и о всенародной любви к лыжам.

Однако о Дивноводном он не смог сказать ничего, помимо того факта, что там совершенно нечего делать в ноябре.

Глава 7. Здравствуйте

«Кедровый край», — снова и снова повторяла я про себя, крутясь в погребе и заглядывая в мешки и бочки. Жители Дивноводного встретили посвящённую достойными запасами: здесь нашлись и аккуратно выставленные на верхней полке тыквы под старой простынёй, и целый ящик пересыпанной песком и золой репы, не говоря уже о вязанке чеснока, многочисленных банках с соленьями и сушёных яблоках. Казалось, мне самой никогда всего этого не съесть.

«Зима длинная», — важно сказала Зоя Игнатьевна в один из первых наших разговоров.

И я тогда вынужденно согласилась с ней, хотя по меркам Вежска зима в Дивноводном вовсе не была длинной.

Валенки, кстати, нужно купить.

Из погреба я вылезла, кое-как зажав репу локтём, и в который раз пообещала себе купить фартук, в который можно было бы что-нибудь положить и спокойно взбираться по лестнице. Пока мыла и чистила, всё выглядывала наружу: окна дома напротив не горели.

Красная машина исчезла со двора ещё утром, раньше, чем я проснулась. Конечно, у фельдшера могли быть самые разные дела что в Дивноводном, что за его пределами.

Я знала, что многих больных, которым нельзя помочь на месте, Дима сам отвозит в город. Тогда он вернётся только вечером, если и вовсе не решит заночевать в Ерше. Эта мысль отдавала тревожной беспомощностью, и я зло рубила репу на бруски.

Будто бы я сама не разберусь с репой, печью и валенками. Будто бы мне больше не к кому обратиться. Будто оно мне вообще так уж надо — провожания, заделывание окон, шутки и болтовня, шишки эти дурацкие.

Тем более что в ответ на вопрос о своих замыслах Дима только смеялся. Это получалось у него необидно, но вместе с тем — неинформативно.

Я ножом смахнула репу в сотейник и принялась нюхать разномастные коробочки и баночки со специями. Их, похоже, пожертвовали для моей кухни разные хозяйки, потому что чёрных перцев здесь было сразу четыре, а лавровых листов — три. Зато соль была в заводской коробке, её я сама распечатывала.

Я сунула нос в очередную коробочку. Душица? А здесь шалфей, зачем вообще на кухне шалфей, если только не заваривать полоскание от кашля? Можжевельник…

Я перебирала травки по кругу, одну за другой, а моё сознание медленно уплывало всё выше, выше, выше.

Чувство расходилось, словно круги на воде. Цветные пятна, всё равно что мыльные пузыри, блестели бензиновым узором, наплывали друг на друга, множились и рассыпались искрами. Слой за слоем, план за планом, и только усилие сознания позволяло найти в этом смешении света фокус.

Я охватывала всё больше и больше — но сегодня неизвестный зверь в лесу предпочёл молчать.

«Кедровый край», — повторила я про себя, наткнувшись в коробочке на хвойные иглы. Присыпала репу, чем пришлось, полила маслом, поставила на печь над самым огнём.

Что живёт в тебе, Кедровый край?

Если бы я была чуть более мнительной, я могла бы задуматься о том, не послышался ли мне тот рык. Долгая дорога, новое место, да и силы мои уже пошли на убыль; что только не мерещится посвящённым в таких обстоятельствах!.. В нашей ложе до сих пор рассказывают о целителе Суханове, который, не сумев подняться на новую ступень, в отчаянии бродил по улицам и рассказывал всем прохожим, будто они умирают от смертельной болезни. В Вежске это был единственный за всю историю случай, когда ложе пришлось отобрать у посвящённого символы Тайного знания.

Мой наставник говорил, что ему ещё долго казались гости — вернее даже, не они сами, а некое предчувствие, догадка о том, что кто-то из них может прятаться в человеке или в тенях. Василию Сергеевичу думалось, будто его силы не хватает больше для того, чтобы определить гостя в точности, хотя на самом деле никаких гостей не было.

Я тоже легко могла бы решить, будто тот рык на самой грани восприятия был не больше, чем игрой моего воображения, прощальной фантазией о неслучившейся силе. Но я видела людей, страдавших от таких видений, и слышала много историй. И учили меня хорошо, и прежде всего меня учили верить — в том числе собственным глазам и ушам.

Этот рык был. Он был далеко, где-то глубоко в лесах, за много километров отсюда, в нехоженых, нечеловеческих местах. Вернее всего, это был один из тех гостей, что не несут вреда людям — в некоторых культурах их даже почитают как природных богов.

Если, конечно, этот гость не облюбовал для себя тело какого-нибудь вейца, которые жили в тех же лесах, неведомо как, неведомо точно где. И если вот так рычит занявший человеческое тело гость, то это очень, очень плохо.

За прошедшую неделю я сверилась с книгами и справочником астральных следов, провела пару ритуалов-просмотров и даже попробовала гадать на воске, хотя этот метод никогда не отличался особой точностью. Все мои знаки молчали. Во всех них было не больше смысла, чем в вяло шкворчащей в сотейнике репе.

«Кедровый край», — повторила я про себя, снова наткнувшись взглядом на табурет с высившейся на нём пачкой газет.

Я не слышала раньше этого названия. Я и о Дивноводном-то почти ничего не слышала. От Вежска в Ёрш было два с половиной дня железнодорожного пути, а от Ерша до Дивноводного — ещё почти пять часов по трассе. Говорят, Белозёровы обещали привести сюда электропоезд и даже начали строительство. Впрочем, когда оно закончится, меня давно уже не будет в Дивноводном.

А рык в лесу… может, это и вовсе ничего такого. Мало ли, от чего может рычать гость. Что вообще мы знаем о них — тех гостях, что сами по себе гуляют по миру? Я за всю свою жизнь не встречала ни одного и не знала никого, кто встречал бы. А ведь я — посвящённая одиннадцатой ступени, четыре года служившая очищением. За это время я столкнулась с сотнями гостей.

С этими мыслями я ужинала, а потом мыла посуду, плескалась над тазом и долго листала книги, забравшись в кровать и укутавшись в одеяло. С этими же мыслями я засыпала. И проснулась — с ними же, и ещё несколько минут лежала, слепо глядя в потолок и не понимая, что меня разбудило.

+ 17.12

Телефонная станция, она же почтамт, она же пункт ремонта радио- и телетехники, располагался в очаровательном каменном здании в гостевой части Дивноводного. Фасад был украшен кружевом лепнины, крышу венчал флюгер с рыбой, а по обеим сторонам лестницы лежали бронзовые тигры, некрупные, но сделанные довольно искусно.

В несезон станция работала только дважды в неделю, по вторникам и пятницам: об этом грозно предупреждало объявление на двери, рукописное и выцветшее.

Летом здесь было, наверное, не протолкнуться. По узорчатым плиточкам стучали каблучки приезжих дам, конверты разлетались по ящикам белыми птицами, суетились сотрудники, снова и снова звучало над залом ожидания отрывистое «Звонок в Левиц, пройдите в третью кабинку». Сейчас же единственная оператор, женщина лет тридцати, сидела за стойкой вместе с конопатым мальчишкой. Ребёнок хлюпал носом и ныл, мать грозно стучала пальцем по учебнику. Учили названия планет — похоже, мальчик нахватал двоек по естествознанию.

— Добрый день, — я постучала по наборному дереву. Женщина встрепенулась, мальчик явно возрадовался наметившейся передышке. — Я бы хотела заказать звонок в Силинск, это возможно?

Оператор — её звали Елена Витальевна, — немедленно ознакомила меня с прейскурантом и тарифами. Звонок домой, в Вежск, обошёлся бы мне в тридцать сколов за минуту, что было просто неприлично дорого. Возможность пообщаться с Силинском стоила заметно дешевле, всего восемь сколов.

Мне не очень-то хотелось звонить в Силинск. Но в местном лесу что-то живёт, и я не должна быть единственной посвящённой, которая об этом знает.

Вера Павловна уже заверила меня, что никогда не слышала ничего подозрительного. Я полагала, что она говорила чистую правду: рык звучал далеко, на самой грани моего восприятия, и четвёртого уровня посвящения наверняка не было достаточно для того, чтобы его почувствовать.

Тем не менее, моё предупреждение о госте она восприняла серьёзно и пообещала в следующую службу проверить, все ли её посетили, и где были те, кто решил не прийти. Ещё Вера Павловна собиралась обойти Дивноводное кругом, чтобы прочертить ещё одну линию очищения, и я пообещала помочь ей с этим.

На этом полномочия Веры Павловны в общем-то заканчивались, тем более что теперь в посёлке жил собственный инквизитор — который что-то слышал и которому, случись что, и отвечать перед высшим судом.

Этим инквизитором была я, и я готова была и слышать, и отвечать. Но я была достаточно хорошо обучена, чтобы понимать: тот гость, что рычал по ночам в глубине кедрового леса, был куда сильнее меня.

Вероятно, он живёт там очень, очень давно. Вероятно, он никогда не выйдет к людям. Вероятно, его присутствие не несёт никакой угрозы.

Но если вдруг это не так, я умру первой в Дивноводном. А те, кто выживут, едва ли смогут хорошо объяснить Ордену, что здесь случилось.

— Пятнадцать минут, пожалуйста, — вздохнула я.

В ложе Силинска следовали восточной часовой традиции, славящейся культурой медитаций и многочасовыми ритуалами в полной тишине. Мне, посвящённой из южной ветви, теперь нужно было поскрипеть зубами и вежливо повторить местные приветственные формуляры.

Я выложила на стойку рад и двадцать сколов, а уже через несколько минут сражалась с дверью кабинки, которая всё время норовила открыться сама собой.

— Здравствуйте. Братство Песка и Солнца приветствует каждого стремящегося к воплощению Плана.

«Начинается», — мысленно вздохнула я.

— Здравствуй, Повелитель Узоров и Лорд Берегового Бриза. — Я произнесла это со всем возможным почтением, надеясь, что угадала: это титулование в часовой традиции полагалось посвящённым пятой и шестой ступени. Более младших служащих вряд ли подпустили бы к телефону ложи, а для более старших нашлась бы более достойная работа. — Я Наталья, дочь Алексея из Вишняковых, Властительница над Планетарными Знаками, Следующая по Чистому Пути, Служащая Знанием, верная сестра Ложи Белого Пера. Я желаю говорить с теми, кто разделяет мой Путь.

Телефонная трубка загадочно кашлянула в ответ. Судя по надменному тону, которым меня поприветствовал служащий — и по тому, что он даже не потрудился представиться, — он меньше всего ожидал звонка посвящённой.

— С инквизиторами? — робко спросил он.

Его голос скрипнул, ломаясь. Совсем мальчишка ещё. Может, он и до пятой ступени ещё не дорос, а к телефону подошёл только потому, что наставник отлучился по нужде.

— С инквизиторами, — подтвердила я.

— Э-э-э… м-м-м… как ваше имя, вы сказали?

Я повторила в точности, от «Натальи, дочери Алексея» и до «верной сестры». Смущённый парень вежливо попросил меня подождать и мучительно долго возился с телефоном — у меня в трубке загадочно щёлкало.

— Да, — отрывисто сказал мужчина.

Этот был взрослый. Скорее даже — возрастной. И не великий любитель многословных приветствий, к моему большому счастью.

— Наталья Алексеевна Вишнякова, инквизитор одиннадцатой ступени, сейчас я служу знанием в посёлке Дивноводное. Я хочу сообщить, что наблюдала гостя.

— Убейте его, — безразлично сказал невидимый собеседник. — Если вы инквизитор, вы умеете.

— Гость находится глубоко в лесу, к северо-западу от Дивноводного, не менее чем в двадцати километрах. Я слышу его на самой границе восприятия. Он силён и стар, между стадиями «к» и «м». Я полагаю, он свободен.

— Тогда не убивайте, — так же безразлично ответили мне.

— Я прошу вас записать астральные узоры. На случай, если понадобится свидетельство.

В трубке хмыкнули, и всё же безымянный посвящённый велел мне говорить. Я зачитывала знаки, но сомневалась, что он на самом деле записывал, и от этого в груди разгоралось чистое ядовитое бешенство.

— Ясно, — сказал мужчина, когда я договорила.

— Вы не могли бы зачитать? — очень вежливо спросила я. — Для проверки.

Инквизитор хмыкнул — и положил трубку.

+ 18.12

На громкие гудки я ответила неподобающе для посвящённой: парочкой крепких слов, которыми бабушка называла особенно жадных поставщиков, да ещё и умудряющихся прикопать гнильё под приличным товаром. От моих пятнадцати минут оставалось ещё четыре, а ярости во мне хватило бы на всю дорогу до самого Силинска.

Он. Положил. Трубку!

И ничего не записал, разумеется!

Я сообщила о госте — а он — ничего — не записал!

Ему это что — шутка какая-то? Посмотрю я, как он будет смеяться, если эта тварь вырежет под корень всё Дивноводное!..

Я ударила ладонью по ни в чём не повинному автомату и добавила ещё несколько неподобающих слов.

Если бы кто-то в моей родной ложе выкинул подобное, его отправили бы на несколько недель отбивать какую-нибудь особенно неприятную трудовую повинность. Проштрафившиеся инквизиторы, от учеников от самого главы службы, были бы записаны в гробокопатели и так — лопатой — напомнили бы себе об обязанностях и ответственности.

Неизвестного местного инквизитора я бы с удовольствием этой лопатой треснула.

Я подумывала даже позвонить в столичное управление и там с чувством нажаловаться на недостойного служителя Ордена. Уверена, за это Братство Песка и Солнца как следует потрясли бы. Но, во-первых, тогда никакого сотрудничества с местными у меня точно не получится. Во-вторых, если звонок в Вежск стоит тридцать сколов за минуту, то сколько же будет стоить связь с Радолой?..

Как следует перебесившись, я решила отправить свои наблюдения письмами: одно в Силинск, другое — в столицу. Корреспонденцию полагается хранить, и вряд ли здешняя ложа разленилась настолько, что в ней нет архива. Тогда по крайней мере данные сохранятся, а это главное, чего я хочу добиться.

Я опустилась на стул в кабинке и с силой потёрла лицо. И только теперь поняла, что в зале станции кто-то был. Говорили там на повышенных тонах.

— …представляешь?! Нет, ты представляшь?

— Марфа Валерьевна…

Я смутно помнила Марфу Валерьевну. Это была крупная, сильная женщина, совершенно седая и пышущая жизнелюбием. Кто-то упоминал, что она работает на ваннах.

Хлопнула дверью, и Марфа Валерьевна грохнула:

— Зоя! А вы за почтой тоже? За мной следом будете, я жду, пока Леночка отсчитает мой пенсион!

— Здравствуйте, здравствуйте!

Они шумно расцеловались по-старинке, громко клюнув друг друга в щёки.

— А я вот только что рассказывала Леночке про этого. Вы представляете, что он у меня спрашивал? Нет, вы представляете?!

— К вам тоже уже приходил? Вот пиявка! Как прицепился, так и не отодрать!

— И глаза у него бегают, — подхватила Марфа Валерьевна. — Я так ему сразу и сказала: будет донимать сплетнями, собаку на него спущу. Так он — знаете что? Он предложил мне денег!

Она захлёбывалась от возмущения так, словно деньги были самым оскорбительным, что она только видела в своей долгой жизни.

— Сколько предложил? — не выдержала Елена Витальевна.

Она, похоже, не была такой уж ярой противницей денег.

— «От пяти радов», так он сказал! И намекал, что даст и больше, если я ему расскажу что-нибудь эдакое! А я по-вашему что — в сказочницы нанималась?! Или чего — в порнографистки?! Взрослый мужик, а спрашивает, что я видела в ваннах! Нет, вы представляете? Вы представляете? Я мужняя жена, а этот!.. Ко мне!.. Про голых мужиков разговаривать!..

— Так ему бабы-то интереснее, — хихикнула Елена Витальевна.

— Постеснялась бы при сыне, — негромко сказала Зоя Игнатьевна.

И оператор спохватилась:

— Иди-ка домой, Федя. И доучи уже планеты наконец! Слышишь меня? Доучи!

— Мам…

— Доучи!

Шаги, шорохи. Хлопнула дверь — это ушёл Федя с невыученными планетами.

Елена Витальевна глубоко вздохнула:

— Вот за что мне это наказание? Не дурак ведь совсем, но как чуть-чуть постараться, так всё равно что в пустоту смотрит. Мне из школы на него жалуются, жалуются. Намекали уже выпороть хорошенько. А я как его выпорю? Он так на Сашку моего похож…

— Ох, Леночка…

На станции повисла тишина. Чем дальше, тем более неловко мне было подслушивать. Я тихо сняла с автомата трубку, а потом опустила её погромче. Грохнула стулом, толкнула дверь — и она натужно заскрипела.

— Добрый день, — вежливо сказала я всем собравшимся.

Судя по лицу оператора, она успела обо мне забыть.

— Ой, Натальюшка Алексеевна! — Зоя Игнатьевна всплеснула руками. — Как дела ваши? Как кошечка? И к вам-то как, приходил уже?

— Кто — приходил?

— Так этот, новенький.

Марфа Валерьевна сразу вставила — всё равно что выплюнула:

— Белобрысый. С вопросами дурацкими! Только в седмицу приехал, а уже надоел до смерти!

— Как его там, по имени-то…

— Да все они такие, — распалялась женщина. — Бессовестные бездельники, только и умеют, что языком молоть! А их на наши налоги кормят! И враки их нашими деньгами оплачивают! Пристают к честным людям, деньги свои суют шальные, тьфу! То ему расскажи, это! А я почём знаю, как он слова мои вывернет, и что потом напишет? От стыда потом не отмоюсь!

— Так это о ком вы? — вставила я, пока она переводила дух.

— Да заявился тут… журналюга.

— В Дивноводное?

— Так и я о чём! Ни стыда, ни совести! Люди сюда здоровье поправлять приезжают, мы тут тело лечим и душу, к нам самое интимное носят, понимаете? А он — грязными руками, да в святое! Нет, Зоя, вы меня не отговорите. Увижу его ещё раз — точно спущу собаку. И метлой ещё наподдам!

Я переводила взгляд с красной от возмущения Марфы Валерьевны то на Зою Игнатьевну, которая почему-то мялась и прятала руки, то на сотрудницу почты, почти невидимую за стойкой. Она сидела над открытой кассой и едва заметно шевелила губами, что-то пересчитывая.

— А что он спрашивает?

— Да всё подряд! Писака он продажный.

— Вы не переживайте, Натальичка Алексеевна. Вам-то он не посмеет надоедать, а если вдруг посмеет, так мы вас и собакой тоже обеспечим, только скажите!

Глава 8. Тёмная комната

Кто бы ни был этот Лыткин, и насколько бы ни были неприличными его вопросы, меня он действительно не беспокоил.

Жизнь окончательно вкатилась в свою колею. По будним дням кроме среды я по многу часов проводила в школе, измываясь над бедными учениками: хотя Пётр Васильевич и говорил, будто общих занятий будет достаточно, в знаниях здешних детей по Богословию зияли пугающие чёрные пробелы, и оставлять это было никак нельзя.

На третьем нашем уроке я выдала им всем по коротенькой контрольной на четыре вопроса. «Напишите четыре главных элемента похоронного ритуала», спрашивала я. И вместо ожидаемого «освобождающая песнь, свечной круг, предание земле, угловые знаки» получала что-то в лучшем случае отдалённо похожее на верный ответ.

По результатам контрольной я разделила учеников на группы — от «полных бестолочей» до «внушающих хоть какие-то надежды», — и теперь занималась с ними отдельно, по очереди, с двух часов дня и до самого вечера. К середине декабря я рассчитывала наконец перейти к законам Тайного знания и показать детям самые основные практики.

По утрам я проверяла домашние задания. Я требовала от учеников размышлений буквально на несколько строк, а проверяла подолгу, дописывая на листе рассуждения, которые следовало бы осмыслить. Пару раз из таких работ даже получались неплохие обсуждения.

А по вечерам, после школы, ко мне заходил Дима. Несмотря на несомненную предсказуемость события — он не пропустил ни одного вечера, — я никак не могла решить, как я к этому отношусь.

— Вы играете в кости? — спросил он в пятницу и похлопал себя ладонью по нагрудному карману.

Я поджала губы.

— Азартные игры не одобряет Учение.

— Да?

— Неопытный ум может быть введён ими в искушение. Этого надлежит избегать каждому, кто стремится исполнить Божественный План.

Дима прищурился. В полумраке моей кухни он смотрелся почти так же естественно, как и висящий на крючке передник. Бородатый и всё время улыбающийся, он распространял вокруг себя больше уюта, чем им же затопленная печь.

Я предполагала, что до какой-то степени ему симпатична. В конце концов, вряд ли он стал бы таскаться сюда и колоть дрова, если бы моё общество доставляло ему дискомфорт. Мы хорошо разговаривали обо всём подряд, Дима много смеялся, а я пару раз затеивала блины ровно к его приходу.

— А как насчёт неазартных игр?

— Все игры несут в себе азарт, даже «дочки-матери». Это допустимо для детей, в воспитательных целях, но помимо этого…

— Наташа, вы такая строгая, — разулыбался Дима. — Вы всегда такая?

— Какая?

— Суровая.

— Дима. Я инквизитор.

— Так я-то не гость!

Я прикрыла глаза, сверяясь с дыханием эфира, и подтвердила: гостем он действительно не был. Обычный человек, воцерковленный, непосвящённый, светлый. Пожалуй, даже светлее многих других людей: всё-таки он врачевал, а это угодное Богу занятие — если, конечно, сам врач не пытается стать равным Ему.

— Профессия накладывает отпечаток, — я пожала плечами. — У вас разве этого нет?

— Есть, — охотно подтвердил он. — Мне вон людей не жалко, даже когда я им ноги ломаю.

Положим, он не «ломал», а «вправлял» — в седмицу один из прихожан поскользнулся на свежем ледке и вывихнул лодыжку так, что из его рта вырвались непозволительные слова. Но особого сочувствия на Димином лице тогда действительно не было.

— А я пугаю людей, — кивнула я.

— Скажите «Бу».

Я откинулась на спинку стула и зябко повела плечами.

— «Бу»?

— Ну не так же! Чтобы было страшно.

— М-м-м.

— Вам показать, как надо?

Всё это было до крайности неловко, и я привычно спряталась от этой неловкости за прикрытыми веками и волнами эфира.

— Наташа? Извините, — он звучал смущённо, а на лицо я не смотрела. — Я не хотел вас обидеть. Просто вы, как бы так сказать… не очень пугающая.

— Бу, — сухо сказала я, так и не открывая глаз.

Честно слово, я не знала, что он будет так смеяться. Если бы знала — я ни за что бы не раскрыла рта.

В следующую седмицу в Дивноводном не готовили оленя. Читали Урок о прощении и примирении; я догадывалась, что Вера Павловна выбрала его не случайно, а в связи с какими-то событиями в посёлке, потому что после она пригласила к себе двух молодых женщин и увела во внутренние комнаты. Дима всю службу витал в облаках и, кажется, слушал плохо. И я была ничуть не лучше, потому что он как взял меня за руку на лестнице — погода была сухая, но тонкий, почти невидимый ледок намерзал там и сям, — так и держал за неё до сих пор.

У него были тёплые ладони. Большой палец скользил по моему запястью, как будто Дима пытался посчитать мой пульс. Урок нырял в одно моё ухо и вылетал из другого, проходя голову насквозь, а венка в виске билась так сильно, что её, наверное, было видно всем окружающим.

О Боже. О Боже. Это ведь действительно похоже на ухаживания. Не на простое приятное общение, не на пустые разговоры, отгоняющие скуку, — на ухаживания.

Обычный человек! Ухаживает! За инквизитором!

Он же шишку мне притащил, Боже!

— Хотите погулять? — спросил Дима. Толпа в дверях почти разошлась, и я встала со стула. — Погода хорошая, а на следующей неделе уже обещали снег.

— Эм-м-м. Дима, знаете, я только что вспомнила. У меня же… дела.

Он чуть склонил голову и смотрел на меня с интересом. Глаза смеялись.

— Дела, — настойчивее повторила я. — Большое спасибо, что проводили. Очень достойная служба, не правда ли?

— Очень интересно, — спокойно подтвердил Дима.

Я закуталась поплотнее в шарф и подняла воротник пальто. Запихнула подло выбившуюся косу внутрь, застегнулась на все пуговицы. Чопорно пожелала ему хорошего дня и заодно вечера — и торопливо зашагала по дороге.

+ 22.12

Ухаживает!

Он — ухаживает!

За инквизитором!..

Ухаживает!

Я глубже запихнула руки в карманы и вжала голову в плечи.

Подмораживало. Деревья совсем облысели, и теперь среди унылых голых ветвей осталась только густая хвойная зелень кедров. Солнце стояло яркое, днём температура держалась выше ноля, но то ли осеннее пальто было слишком лёгким даже поверх свитера, то ли потряхивало меня не только из-за погоды.

Ухаживает!

За инквизитором!

В целом, в этом не было ничего совсем уж запрещённого. Посвящённые не давали обета безбрачия, за исключением отдельных, довольно редких случаев. Посвящённые влюблялись и вступали в отношения, вступали в брак, рожали детей, а иной раз и оказывались в центре скандалов из-за прелюбодеяния; всё это — обычная жизнь, присущая в том числе людям Ордена.

Моя близкая подруга, посвящённая пятой ступени, служила исцелением и за годы нашего общения успела выйти замуж, родить двоих детей, развестись и завести любовника. Разумеется, такое положение дел нельзя было в полной мере одобрить, но и крамолы в этом не было. Мой приятель по обучению дошёл до седьмой ступени, но выбрал служить наставлением и вот уже третий год работал в одной из церквей Вежска. Он женился на прихожанке, и по всем приметам это был хороший союз, основанный на любви и уважении.

Но они не были инквизиторами. Они не достигли старших ступеней. Они были… людьми.

Служение очищением — единственное из всех, что связано с насилием. Конечно, главная цель нашей работы — защищать; увы, иногда ради этого приходится разрушать и приносить вред. Невозможно жить в обществе и ни разу не услышать, как над человеком был прочитан экзорцизм, и от того он сошёл с ума. Невозможно ни разу не увидеть, как горит дом или участок леса — горит сам собой, без спичек и без бензина, горит высоким бездымным пламенем, а человек в серебряных наручах на него смотрит.

Я зло дёрнула браслеты. Я могла бы их снять — на это не было никакого запрета, — но предпочитала даже спать в серебре и никогда не расставалась ни с мягкими полосами металла, ни с колбой ляписа. Это привычка, выросшая из понимания: гости встречаются куда чаще, чем принято думать. И если наткнёшься на такого, хорошо иметь возможность ударить сразу.

Вздохнула. Под ногами шуршали листья, я раскидывала их носками сапог. Улица была незнакомая — у меня не было времени бродить по Дивноводному без дела, — но это всё ещё была жилая, «зимняя» часть посёлка. Судя по табличкам, улица называлась Дужной: видимо, за то, что изгибалась полукольцом. Я примерно представляла, что она должна дальше упереться в Крайнюю, а оттуда мне будет нетрудно дойти до дома.

Надеюсь, мы не столкнёмся с Димой на дороге. Это было бы чрезвычайно неловко.

Я пнула особенно выразительную гору опавшей листвы и едва не поскользнулась на коварном ледке.

Репутации инквизиторов не помогало и то, что простые люди довольно плохо понимали, что такое гости. Они могут проникать в людей, и тогда люди вдруг совершают много грехов… и инквизиторы умеют это видеть… может быть даже, инквизиторы умеют видеть грехи… заглянет тебе в глаза. Поймёт, что ты изменяешь жене. И прочтёт такой экзорцизм, что после него ты только и сможешь, что пускать ртом пузыри!

Это всё ерунда, конечно. Но простые люди немногое понимают в материях Тайного знания, а человеческая болтовня распространяется быстрее Уроков.

Боялись инквизиторов в разной степени. Кто поглупее и верит в байки про пронизывающий взгляд, тот складывает в кармане кукиш и переходит на другую сторону дороги; такие были и в Дивноводном, но я давно перестала на это обижаться. Кто по работе связан с Орденом — как Зоя Игнатьевна, или Пётр Васильевич, или глава посёлка, который пока был в отъезде и не торопился показываться мне на глаза, — те больше опасались Орденского возмездия и неподъёмных штрафов. Но бывали и люди вроде хозяина Арсу, который просто считал моё служение чем-то далёким и его не касающимся.

В общем, я могла принять тот факт, что Дима кое-что понимает о Тайном знании и при этом меня не боится. И ему, может быть, скучно сидеть без дела, а ещё интересно разговаривать со мной обо всяком, поэтому он и напрашивается в гости и сидит на моей кухне часами. Мы правда хорошо болтали, сложно сказать даже, о чём именно, — как будто бы обо всём сразу.

Но одно дело — приятельствовать от одиночества и безделья, пусть даже и с женщиной.

Совсем другое — проявить романтический интерес.

Костя был из Ордена. Мы несколько лет жили вместе и разошлись без лишней драмы: он прошёл посвящение на двенадцатую ступень, а я — нет, и это как-то очень быстро разрушило всё между нами. Может быть, если бы успели пожениться, если бы у нас были дети, всё сложилось бы иначе. Но наша связь не успела закаменеть достаточно, чтобы пережить моё тогдашнее разочарование — и его достижения.

А тут — ухаживает.

Обычный человек. Поселковый фельдшер, который умеет конопатить окна, водит смешную красную машину и много смеётся в бороду. Любитель зайцев и большой болтун. Ему лет-то сколько вообще? Я могла поручиться, что старше него: Диме вряд ли исполнилось тридцать, а мне уже тридцать один год.

Ухаживает…

И у меня всё в прошлом, да ведь? Ступени посвящения, долгие часы над философскими трактатами, экзорцизмы, ритуалы очищения. Злобные мертвецы, одержимые люди. Пламя, земля, пламя. Это всё в прошлом. Я должна уже привыкнуть к тому, что для меня всё закончилось. Теперь я служу знанием, учу школьников в глубинке.

Я теперь такая же, как Лена, которая могла раньше жестами и молитвой закрыть внутреннее кровотечение, а потом — выучилась на медсестру, чтобы продолжить работать с тяжёлыми больными и помогать «настоящим» докторам.

И Орден, конечно, навсегда во мне, но разве я не имею права теперь…

В этой мысли было что-то кощунственное, и я не стала её додумывать. К счастью для моей выдержки, как раз в этот момент дорога, которой я шагала, уткнулась в другую. Я заозиралась и почти сразу наткнулась взглядом на деревянного зайца.

+ 23.12

— Здравствуйте, Уэмо, — вздохнула я. — Не хотела вас беспокоить, просто проходила мимо.

Шаман стоял, держась одной рукой за опорный столб, а другой — за ручку калитки. Дом и двор за ним было почти не видно, будто он специально старался скрыть их от посторонних глаз, зато сам Уэмо был в этот раз одет куда колоритнее, чем в прошлую нашу встречу: на нём была объёмная куртка из пятнистой шкуры, а к шлёвкам самых обычных рабочих штанов был пристёгнут лисий хвост.

— Мёдом тебе здесь намазано, что ли, — буркнул шаман.

Его взгляд — острый и откровенно недружелюбный, — воткнулся мне в лицо крючком и держал крепко.

Я могла бы врезать по нему серебром и полюбоваться, каким вежливым он станет после этого. Но Учение помимо всего прочего горило о воздержанности, а бить людей за дурной нрав было очевидно невоздержанно.

— Очень красивый заяц. Тонкая работа, им хочется любоваться.

— Любуйся, — милостиво разрешил мне он. — Издалека! Хоть до дороги отойди, всё бы глаза мозолила поменьше!

Я послушно сделала два шага назад, и шаман подобрел:

— То-то же. Ходит тут, светится, что твой фонарь… давно у нас таких не было. Да, почитай, и никогда не моей памяти.

— Вы ощущаете меня в эфире? — заинтересовалась я.

Шаман недовольно скривил губы.

— Мне говорят о тебе духи.

— И что же они говорят?

— Всё тебе нужно знать…

Я промолчала. Шаман молчал тоже. Я теперь стояла на дороге, и он мог бы, наверное, уйти, но так и стоял в проходе и разглядывал в упор.

Глаза у него были такие тёмные, что радужка совсем сливалась со зрачком. Если бы я любила страшные сказки, я сказала бы, что его глаза совершенно чёрные. Но у людей не бывает чёрных глаз.

— Нравится? — вдруг спросил он. — Мой заяц.

— Очень светлая работа, — сказала я. — Я не знаю, как называете это вы, но у вас хорошая рука. Эта вещь несёт в себе благословение.

— Это не вещь.

— Эта… статуя.

— Ну, может быть. А духи говорят о тебе много всякого. Говорят, например, что ты боишься тёмной комнаты.

Он так и смотрел на меня в упор, а я с трудом сдержала дрожь.

Если бы он сказал, что я боюсь темноты, я бы посмеялась над ним. В темноте для меня не было ничего пугающего; я умела справиться со всем, что в ней скрывалось.

Но он сказал — «тёмной комнаты».

А он был шаман. Просто какой-то шаман в глубинке, выходец из малого народа, он носит звериные шкуры и говорит с духами, а ещё, наверное, бьёт в бубен или что там делают шаманы. Он не был не то что посвящённым — он не был даже прихожанином нашей церкви! Откуда бы ему знать о тёмной комнате?

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь, — безразлично сказал Уэмо. — Но дело твоё. Так что, будешь хоронить меня заживо?

— Зачем?!

— Вам это нравится. Орденцам.

— Вы с ума сошли.

— Как скажешь, — в чёрных глазах что-то сверкнуло. — Может, у вас и не принято так больше. Что, смирились теперь с иноверцами?

Я поняла, о каких похоронах он говорит, и смутилась.

В истории Ордена были свои тёмные страницы. Тысячу лет назад одно из братств, из которых вырастет однажды Орден, решило замуровать в стене человека, которого мы теперь почитаем как святителя Максима Говорящего. А всего лет двести назад где-то в этих местах Орден раскатал до камушка монастырь Светоносного Ворона: его настоятель не гнушался своим правом закапывать еретиков живыми в безымянных могилах и доказывал, будто всякий иноверец одержим гостем.

Может быть, кто-то из предков этого шамана был убит во имя Ордена — такая память хранится долго. Орден тоже помнит свои грехи.

Я склонила голову и постаралась выбрать слова аккуратно:

— В мире всё говорит о Боге, каждая тень и каждое творение. Вы слышите не так, как я. Вы говорите с духами, я поднимаюсь в эфир. Но мы оба скованы возможностями человеческих тел, и в нашей ограниченности стремимся понять Божественный План теми способами, какие мы знаем. Может быть, мы с вами правы и неправы одинаково.

— Книжки читала умные, — присвистнул шаман. — Ограниченность, способы… ты смешная, инквизиторша.

— Здесь я служу знанием. Я учительница в школе.

— Знаю, — ворчливо сказал он. — Мне племяшка все уши прожужжала, как ты лихо свечи гнёшь.

— Племяшка?

— Дочь сестры, — пояснил Уэмо, как будто я не знала значение слова «племянница». — Соня Чернова, у неё шрамик над губой, вот тут.

Он показал на себе, но никакого шрамика я не помнила — я вообще пока мало кого хорошо узнавала в лицо. Зато я хорошо знала имя этой девочки. Соня Чернова была той моей ученицей, что не могла назвать никого из мыслителей, которым были посвящены Уроки, зато очень хорошо рассуждала о том, что есть Божественный План, и как мы можем приблизиться к его пониманию.

А она — племянница шамана, надо же.

— Что же вы не взяли её в ученицы?

— Девчонку? Я добрый человек, инквизиторша. Я не вожу девчонок по тёмным комнатам.

— Ясно, — сухо сказала я. — Дело ваше.

— Моё.

Это может показаться странным, но шаман мне скорее нравился. Он был, конечно, невоцерковленным, а я не могу одобрять подобное; но Орден не ставит своей целью привести в Учение всякого встречного — лишь всякого сомневающегося и всякого спрашивающего. Шаман уже таков, какой он есть, и верит он в то, во что верит. Как посвящённая, я ничего ему не должна и ничего не должна к нему чувствовать, кроме небольшого разочарования.

Но он мне всё-таки нравился. Прямотой и тем, что — пусть и по-своему, — он стремился к чему-то вышнему.

Едва ли он дежурит у калитки и подглядывает в щель, чтобы не пропустить то, как я подойду к зайцу. Он не мог знать, что я здесь буду, — я и сама не знала. Но он почувствовал меня сразу, а это кое-что значило.

Ещё он сказал про тёмную комнату. И вот это мне не нравилось; от этого по спине бежала неприятная дрожь.

Откуда бы вейскому шаману знать хоть что-то о комнатах?

Заметки Ильи Лыткина, стр. 1-2 черновика

Мне видится сомнительным, что мой читатель многое слышал о той ужасной — и страннейшей — трагедии, что оглушила Дивноводное в мае 4842 года. Потому прежде, чем погрузиться в детали, я хочу объяснить, как наткнулся на эту загадку, тем более что сама история моего знакомства с ней достойна отдельного рассказа.

Дело в том, что «Тайна четвёртого мертвеца» стала в некотором роде легендой в узком кругу любителей интеллектуальных задач. В Радоле есть два закрытых, весьма малочисленных клуба, в которых заинтересованные граждане могут дать пищу своему сознанию. В салоне на проспекте Большакова устраивают игры с каверзными вопросами, а настоящая гордость чердака на Терентьевской — Комната Происшествий.

Не следует принимать меня за обывателя таких собраний. Этот вид досуга присущ людям совершенно определённых кругов, цвету столичной интеллигенции. Среди завсегдатаев — профессора, политики и представители некоторых областей искусств. Я попал туда совершенно случайно в августе 4851-го года, когда брал комментарий у Д.В., редкого специалиста в области нумизматики.

Наша встреча была назначена в бистро на первом этаже, но там было очень шумно, и Д.В. пригласил меня наверх, в прихожую чердака. Тогда он не без хвастовства рассказал мне о местных традициях и о том, что сегодня здесь «детективный вечер».

Разумеется, я пожелал остаться. Это удалось организовать: за меня поручился ещё один гость, а я поклялся на Постулате вести себя благопристойно.

Ровно в шесть вечера для нас распахнула двери Комната Происшествий. Там была обычная обстановка и некоторые бытовые предметы. Д.В. с восторгом отметил, что окна в Комнате заклеили рисунками, изображающими город, и немедленно взялся за карты. Полчаса спустя он определит адрес, по которому произошло наше выдуманное преступление.

Другие участники вечера за это время рассчитали размер ноги человека, оставившего след на полу, обнаружили несколько длинных волос (как выяснилось позже, искусственных: убийца носила парик), установили последний номер, по которому звонили с телефонного аппарата, и так далее, и так далее. Я был во всём этом действии решительно бесполезен.

«Это ведь просто игра, — уязвлённо сказал я Д.В. несколько часов спустя, когда убийство было раскрыто. — Кто-то из вас придумывает обстановку комнаты так, чтобы все загадки были разгаданы».

«Илюша, — Д.В. благодушно рассмеялся. — То же можно сказать о любой головоломке! Но если ты хочешь настоящих тайн, их мы обсуждаем тоже!»

Так я получил приглашение на вторую часть вечера, и так я познакомился с «Тайной четвёртого мертвеца».

Общую фабулу трагедии в Дивноводном легко восстановить из прессы.

10-е мая 4842-го года, седмица, около 13 часов пополудни. В церкви идёт еженедельная служба. Слушает больше двух сотен человек. Вдруг голос чтеца перекрывает треск. Он раздаётся ещё несколько раз и кажется громче и дольше с каждым разом. В 13:26 крыша церкви падает внутрь зала. Здание складывается мгновенно, как карточный домик.

К большой удаче, многие прихожане к этому времени успели покинуть церковь: служительница отдала такое указание почти сразу же после того, как услышала подозрительные звуки. Этим она спасла множество жизней.

К вечеру 10-го мая из-под завалов извлекли восемнадцать пострадавших и одного погибшего. Поиски продолжались всю ночь, в Дивноводное приехали врачи и спасатели из Ерша, в здании почты был развёрнут госпиталь.

11-го мая достали ещё одно тело и пятерых выживших.

12-го мая поиск завершился. Всего обрушение церкви унесло души четверых.

В чердаке на Терентьевской можно было рассмотреть их портреты и ознакомиться с биографиями, бережно собранными энтузиастами клуба.

Но мы пока перенесёмся немного вперёд.

18-го июня 4842-го года прокуратура объявит о том, что предварительное следствие завершено. Причиной трагедии стала ошибка в инженерных расчётах: при очередном ремонте церкви была увеличена площадь зала за счёт пристройки, а одна из колонн одновременно с этим демонтирована. Это привело к нарушению несущей способности конструкции и обрушению.

В марте следующего года был завершён судебный процесс. Пострадавшие и семьи погибших получили компенсации, шесть человек были приговорены к тюремному заключению.

«И что же теперь? — спросил я Д.В. с недоумением. — В чём же загадка?»

«Так в мертвеце! Ты не видишь разве? Всё дело в мертвеце!»

Сперва я заподозрил, что местное общество настолько увлечено самим процессом разгадывания загадок, что никого здесь не волнует даже, существует ли эта загадка на самом деле. Тихое провинциальное Дивноводное, курорт с идеальной репутацией и прекрасной природой. Минеральные воды и целебный хвойный воздух. Несчастный случай, имеющий совершенно ясные причины. Виновные понесли наказание.

Однако дальше я узнал кое-что, от чего волосы на моей голове зашевелились. И тогда я был вынужден признать: да, загадка здесь действительно была.

Здесь была тайна. Тайна четвёртого мертвеца.

Первый мертвец — Яков Борисович Овчинников, местный житель, инженер водопроводных систем, 56 лет. Погиб мгновенно, его тело было извлечено 10-го мая. Похоронен 15-го мая в Дивноводном.

Второй мертвец — Ольга Семёновна Шубина, местная жительница, банщица, 43 года. Её тело было найдено 11-го мая. Доктора установили, что она погибла в момент обрушения. Похоронена 15-го мая в Дивноводном.

Третий мертвец — Софья Михайловна Галкина, приезжая, 22 года. Прибыла в бальнеолечебницу для избавления от головных болей. Была найдена 10-го мая живой, но 11-го мая скончалась от полученных травм. Тело Софьи перевезли в родной для неё Стоград, где она была погребена 21-го мая.