Дивные земли

Глава 1. Никакой благодарности

— Давайте сверим ещё раз, — Юрий Валентинович устало потёр переносицу и принялся натирать платком пижонскую перьевую ручку. — Пятнадцатого января в три часа двадцать минут вы вместе с гражданами… кг-хм…находились в церкви Дивноводного, по адресу площадь Дивная, дом один. Затем в четыре часа пятьдесят минут вы были вот здесь, верно?

— На дальнем краю участка. Да.

— Участок по адресу улица Лесная, дом два?

— Верно.

— Это крайний дом у леса?

— Именно.

— Не у перекрёстка?

Я опёрлась локтём на стол и уронила лоб в ладонь.

Юрий Валентинович был мужчиной немного за пятьдесят, невысоким, но подтянутым и с идеально прямой спиной. Он носил тяжёлые армейские сапоги с гражданской одеждой, имел две пары очков, но ни одни из них не надел дольше чем на несколько минут, любовно наглаживал перьевую ручку и производил справедливое впечатление человека чрезвычайно усреднённого, а также зануды и брюзги.

Федеральным законом, сухо говорил Юрий Валентинович, натирая тряпочкой ручку, вводится единый порядок нумерации домов в городах и посёлках. Домам следует присваивать адреса исходя из их соотносительного месторасположения, причём чётные и нечётные нумера должны располагаться по разным сторонам улицы, по возможности образуя симметрию, нечётные нумера слева при движении по возрастающей. Началом улицы считается тот её конец, что наиболее приближен к центру населённого пункта, таким образом, нумерация производится от центра к периферии. В случае кольцевых улиц и улиц, образующих хорды таких улиц…

Я рассеянно рассматривала карту. Очевидно, глава посёлка Дивноводное все эти правила о «нумерах» не счёл нужным принять к сведению. Второй дом по Лесной улице был со всей определённостью последним, стоял в отдалении и был окружён одними только снегами и кедрами. Нечётная сторона на Лесной отсутствовала вовсе.

Юрий Валентинович недовольно покачал головой и поставил на карте жирную красную точку.

— Проверьте, пожалуйста. Место обозначено верно?

— Да.

— Список присутствующих лиц?

— Да, — с заминкой сказала я, проглядев список. — Я не всех знаю по полным именам.

— Допустим… давайте ещё раз обговорим с вами предшествующие события. Когда вы прибыли в Дивноводное?

— Восьмого ноября.

— Вы утверждали, что уже через неделю обратили внимание на обстоятельства, свидетельствующие о потенциальной угрозе жителям посёлка. Верно?

— Нет. Нетипичные эфирные возмущения я почувствовала в первый же день. Я оценила, хм, потенциальную угрозу, провела соответствующие исследования. Восемнадцатого ноября я проинформировала о госте Орден. Двадцать первого ноября дополнительно направила письма.

— И что же ответил вам Орден?

— Я не имею права пересказывать внутренние обсуждения Ордена.

— Наталья Алексеевна! Хочу напомнить вам, что препятствование официальному расследованию является…

— Покажите бумаги, — тяжело вздохнула я.

Он подтолкнул ко мне лист, в котором под большой жирной надписью «Протокол опроса» была чуть кривая машинописная шапка, пока заполненная Юрием Валентиновичем наполовину.

— Я прошу предоставить документы от Тайной полиции, — очень вежливо сказала я. — Свидетельствующие о ваших полномочиях и подтверждающее допуск к материалам Ордена. После этого я, конечно же, расскажу все подробности.

Документов у Юрия Валентиновича не было. Вместо них у Юрия Валентиновича были блестящая перьевая ручка, двое очков и губа, которую он хмуро жевал.

— Наталья Алексеевна. Вы же понимаете, что не в ваших интересах…

Он разговаривал ласково, участливо, будто я была истерящей дамочкой, случайно пырнувшей пьющего мужа ножиком, — а Юрий Валентинович предлагал мне покаяться и понадеяться на квалификацию дела в самооборону. Для таких ведь случаев придуманы всякие глупости вроде «это совсем не в ваших интересах», «я на вашей стороне», «чем скорее мы установим все детали»…

От пустого разговора болела голова. Голова болела четвёртый день, то мутным горячим маревом, застилающим глаза, то огненными спицами, пробивающими до крика. Сила ушла из меня вся, схлынула, будто и не было, а боль — осталась.

Я казалась сама себе мешком, который сперва нагрузили так, что весь он растянулся и прохудился, а потом опустошили, удивившись, что он не сделался снова новеньким и ровным. А мешковина стала жидкой редкой марлей, и швы все вывернулись и надорвались, и если раньше можно было носить зерно, то теперь картошка пролетает насквозь.

Голова болела невыносимо.

— Мы пока не рассматриваем это дело как имеющее прямую связь с Тайным знанием, — увещевал меня Юрий Валентинович. Я разлепила глаза и взглянула на него с сомнением, но ничего не сказала. — Пока мы с вами просто беседуем… тем не менее, в Ордене вам сказали, что в Дивноводном нет никаких гостей?

Я молчала. Юрий Валентинович тяжело вздохнул.

— Пойдёмте дальше. Пятнадцатого января около трёх часов дня вы публично объявили о потусторонней угрозе жителям посёлка. Об этом вы можете говорить свободно?

— Это был гость стадии «м», — устало сказала я. Марево в голове собиралось в жаркий комок, и я снова прикрыла глаза, борясь с тошнотой. — Я сообщила об этом в Орден.

— И предприняли самостоятельные действия?

— От Ерша три часа пути.

— При чём здесь это?

— В таких условиях я обязана предпринять самостоятельные действия.

— И вы объявили эвакуацию?

Я промолчала.

— И привлекли гражданских лиц?

Как будто в Дивноводном были ещё какие-то лица!

— По вашему приказу граждане, — Юрий Валентинович сверился с записями, — Зыков Борис Евгеньевич и Зыков Егор Борисович были назначены на ремонт телефонной линии, граждане Шилов Андрей Андреевич и Лыткин Илья Вязеславович отправлены в направлении Ерша и Афанасьевской здравницы соответственно, а вы совместно с четырьмя жителями посёлка, владеющими огнестрельным оружием, расположились по адресу улица Лесная, дом… кг-хм… два. Верно?

+ 16.03

Оказывается, в случае с безвестным исчезновением человека возбуждают дело об убийстве — в дальнейшем, если пропавшего находят живым, дело закрывают за отсутствием состава преступления. Зануда Юрий Валентинович, видный знаток правил нумерации домов, был инспектором уголовного розыска. О своей работе он если кому и докладывал, то явно не жителям Дивноводного и не странной служительнице, которая устроила в посёлке невесть что, — но тогда я даже и не пыталась спрашивать, только плавала в мареве головной боли и сотнях одинаковых вопросов.

События тех дней так смешались у меня в памяти, что позже мне пришлось долго сидеть над тетрадными листами, записывая обрывки воспоминаний и пытаясь собрать их в цельную картину. Это была большая и непростая работа, и она потребовала от меня всего воспитанного в Ордене мужества.

Я уже умирала дважды: символически, когда мой гроб опускали в землю во внутреннем дворе Ложи, и почти по-настоящему, когда потеряла сознание на кладбище. Теперь не было ни гроба, ни кладбища — но тот миг, когда на мой зов отозвалась вода, навсегда отпечатался во мне переживанием той же природы.

Там, в павильоне, это всё ещё была я. Я держала в руках эту звенящую силу, мои руки касались серебра рыбной чешуи. Вместе с тем какая-то старая я тогда перестала быть, а на её месте появилось что-то новое.

Я не была уверена, что это новое мне нравится.

Но если же всё-таки попробовать уложить всё по порядку…

…Сила в моих руках взорвалась.

Оглушительно грохнула в небо, ослепила, разлетелась тысячей искр, разорвалась на осколки шрапнели. В моё тело они вошли легко, как в масло. Вошли — и ошпарили невыносимой горячей болью.

Человек за моим плечом взвыл и рухнул в снег. Кто это был? Тот, что принёс мне кошку? Участковый? Мне всё кажется: тот, что с кошкой. Потому что издаля звучали тарабарщиной недопустимые слова, и голос…

Всё это было одновременно. Так много всего, что в голове гулкий шум и путаница.

Сила в моих руках взорвалась — вой, ругательства, крик — выстрел.

Стрелял тот мальчишка, как его… Славка? У его отца было ружьё, но отец преставился, ружьё перешло сыну, но ему не дали разрешения, и он держал ружьё — без разрешения, но все знали, и после моего объявления Сергей Владимирович…

Сила в моих руках взорвалась — и он испугался. Не потому даже, что мальчишка. Так случается с самыми умелыми людьми.

Он испугался и выстрелил.

А человек — тот, что вышел из леса — охнул и упал.

…Он пришёл на лыжах.

Это были странные, местные лыжи, довольно короткие, но очень широкие, в две ладони. Лыжи подбиты оленьей шкурой, задранный носок закрыт железом и увенчан колокольчиком.

Что за дурак станет бегать по лесу на лыжах с колокольчиком?

Мне объяснят потом: это жест уважения, знак, что человек пришёл с миром и приветствует лес…

Он пришёл на лыжах — выскользнул из тени кедров и застыл, завидев нас. Вскинул руку в приветствии, спустил с лица расписную деревянную маску. Широкая куртка из шкуры, объёмная меховая шапка с десятком плещущих в воздухе хвостов, бусы с перьями, за спиной привязанный к плечам огромный бубен.

Он снял маску — и гость исчез, будто растворился в эфире. От него ничего не осталось: ни следа, ни его тени.

Сам шаман не оставлял следов тоже, словно внутри у него жила совершенная тишина.

Короткое мгновение мы смотрели друг другу в глаза — а потом сила в моих руках взорвалась.

…Ружьё было заряжено дробью.

Человеческий глаз не создан для того, чтобы уследить за выстрелом. Но мне казалось, я видела искры и дым у дула, даром что стоял Славка у меня за спиной. Ещё мне казалось, я видела, как разлетались дождём блестящие шарики — и как десяток из них ударил в вейского шамана Уэмо.

Он глухо вскрикнул — и упал.

Потом всё пришло в движение.

…— Не стрелять!

Славка не слышал — Сергей Владимирович выбил у него ружьё из рук и повалил парня в снег.

— Лежать! Лежать, придурок! Что это?! Натлексевна, что это?!

— Не знаю.

— Его сожрали?!

— До подождите! Эй… поглядите на меня… сколько пальцев видите?

Мужик — тот, что принёс кошку, — был белый, как снег, и смотрел на меня, как на привидение. Сердце билось учащённо, но ровно.

Сила проходит через живых, не оставляя повреждений. Это бывает больно и почти всегда — страшно; я знаю, я попадала под удар силой десятки раз. Но от этого не умирают, и слава Богу.

— Не стрелять!

Снег трещал подо мной, пока я съезжала с пригорка и бежала к лежащему Уэмо.

Снег был очень белый. На нём тёмные лунки от дроби, которые казались мне опалёнными. Шаман — всё равно что чёрно-рыжее пятно.

Я упала на колени в снег, содрала шапку, рванула одежду, нащупала ладонями шею и грудь.

Сила под кожей молчала, а вена билась, и грудь ходила ходуном от хриплого, с присвистом, дыхания. В эфире этого человека всё равно что не было, и вместе с тем он был ещё жив.

На моих пальцах алела кровь.

…— Мне нужен водитель, — сказал Дима целую вечность спустя. — Я поеду в салоне, он нестабильный.

Глухая меховая куртка, рубашка из шкуры и фляга на груди оказались достойной, но не полной защитой от дроби. Верхнюю часть шапки — лишь немного выше лба — прошило насквозь, одна из дробин разбила ключичную кость, красные пятна кружились у меня перед глазами, а Дима работал молча, и от этого молчания кровь на снегу становилась ярче.

К счастью, отец Славки не был охотником. Он работал при источнике, а оружие он держал для того, чтобы отгонять зверьё — для этого хорошо подошёл обрезной дробовик дедовых времён, очень громкий, но обладающий невысокой дальностью и прискорбной точностью. Если бы дробь ударила кучнее…

— …Не раскачивайте! Грузим! Паша, за руль, на поворотах постарайся…

Кровь была ярче солнца. Машина, пробуксовав в снегу и выкашляв тёмный дым, вырулила на дорогу. Сергей Владимирович шумно развинтил термос для успокоения нервов.

+ 17.03

— Наталья Алексеевна!

Я остановилась и устало прикрыла глаза. После трёх часов в обществе инспектора Юрия Валентиновича я меньше всего хотела вести светские беседы с сестрой Людмилой. Мне кажется, мы уже с ней говорили. Только не могу вспомнить, о чём.

— Добрый день, — я растянула губы в улыбке.

— Погода сегодня волшебная, — Людмила стряхнула с шубы снег. — Пойдёмте? Мы уезжаем вечером, хотели обсудить с вами…

— Конечно, — медленно сказала я. Я не была уверена, что в полной мере понимаю, на что соглашаюсь. — Идёмте…

Инквизиторов разместили в той самой гостинице, в которой мне не рекомендовал жить Дима, даже если в доме сквозняки. Дима был, пожалуй, прав: круглогодичная гостиница «Под кедром» была вполне хороша снаружи и удачно вписывалась в облик парадного Дивноводного, но внутри дышала глубокой усталостью. По белёному потолку над стойкой рецепции расплывались жёлтые пятна, здесь и там от стен отслаивались обои, полы отличались бугристостью — или же это у меня под ногами всё путалось.

С картины на лестнице на меня нагло шевелил усами таракан. Я надеюсь, он был на самом деле.

Анатолий вынул из кастрюльки кипятильник и разлил воду по кружкам. Растворимый кофе поднялся пеной и крупинками. В нос ударил резкий запах, и меня едва не вывернуло в ведро для бумаг.

— Ну как, Толенька?

— Почти закончил, — безразлично сказал Анатолий. — Снегом-то то не сыпьте!

Людмила защебетала и как следует постучала сапогами на пороге, прежде чем зайти внутрь. Я оставила валенки в коридоре, решив, что в Дивноводном всё равно никто не посмеет их украсть — особенно теперь.

— На новую церковь так и не собрали. Со счётных книг надо снять копию для архива.

— Ты же не думаешь, что Вера…

Анатолий смерил коллегу таким взглядом, что она подавилась словами о благочестии, откашлялась и неловко опустилась на стул.

Я села тоже. Мир вокруг меня покачнулся. Анатолий не счёл нужным поздороваться, но кружек на столике стояло три, и это можно было считать гостеприимством.

— Читайте, — велел мне он и подтолкнул бумаги.

Я прикрыла глаза, убаюкивая всколыхнувшуюся гордость. Руки почти не дрожали, когда я взяла документы.

Анатолий был посвящённым восьмой ступени, оставившим восхождение, старшим из рыцарей Чистого Пути Братства Песка и Солнца, то есть — главным инквизитором в окрестностях Ерша. В его ведении были все гости от реки Поперечной и до границы с Морянью, и формально в инквизиторских вопросах я была у него в подчинении, какие бы сомнения ни будили во мне профессиональные качества этого человека.

Буквы плясали и с трудом складывались в слова. «В рамках ежеквартального профилактического выезда…»

— Профилактического? — хрипло спросила я.

— Читайте, — с нажимом повторил Анатолий.

Я прочла. В сухих и формальных строчках служители Анатолий Семёнович Михеев (8 ст.) и Людмила Михайловна Юдина (7 ст.) сообщали, что совершили контрольные измерения астральных узоров в окрестностях Дивноводного согласно план-графика мероприятий, направленных на предупреждение чрезвычайных ситуаций. По результатам измерения зафиксированы следующие показатели… см. в табличном виде в сравнении с нормами по Трофимову (столбец «б») и средневзвешенными значениями для местности (столбец «в»).

«Факторы повышенного риска: не выявлены».

Дальше шёл перечень документов и проведённых профилактических мероприятий.

Венчало документ претенциозное:

«Данная оценка составлена в содействии и равной беседе с назначенными на служение…»

Ниже уже стояла подпись Веры Павловны. У неё была очень аккуратная округлая подпись. Под ней чернела моя фамилия.

— Этот гость был, — устало повторила я. За прошедшие четыре дня я сказала это много десятков раз, и чаще всего — самой себе. — Местный шаманизм…

— Наталья Алексеевна. Подпишите.

Он протянул мне ручку. На мгновение она показалась мне золочёной и перьевой, как та, которую крутил в руках Юрий Валентинович. Я покрутила её в руках, хмурясь и всматриваясь в лживые строчки документов. Людмила нервно размешивала кофе.

Ручка была самой простой, шариковой, в пластиковом оранжевом корпусе.

— Если не для протокола, — я сняла колпачок и сжала его до побелевших пальцев, пытаясь убедить себя в том, что он существует. — Что вы об этом думаете?

— В Дивноводном очень ясный эфир…

— Люда, — Анатолий цокнул языком. — Наталья Алексеевна, вы слишком много внимания уделяете природным духам. Научно доказано, что они совершенно безопасны.

«Природные духи». «Природные духи»… Конечно, «природные духи» — те самые, что описываются как далёкие и слабоощутимые колебания эфира, избегающие внимания людей и ставшие причиной очередного витка бесконечного разговора об эффекте наблюдателя.

«Природные духи» не могут занимать человеческие тела. Смешение любого явления эфира и души есть одержимость, и при столкновении с ней инквизитор…

Я поставила под документом размашистую подпись. Людмила тихонько выдохнула.

— Благодарю, — сухо сказал Анатолий и убрал бумаги в папку.

Помолчали. Над кружками с кофе поднимался пар. Тошнило.

— Что вы знаете про тело Рябова? — негромко спросила я.

— Семейные склоки, — мужчина безразлично пожал плечами. — Раздули невесть что… вы знаете, что покойник был женат?

Я заставила себя кивнуть. Лыткин упоминал что-то такое.

— Жена хотела хоронить в городе, — скучающим голосом продолжил Анатолий. — Не помню, где там они жили. А мама кричала про семейный участок «где деды» в какой-то глухой деревне. Так и не договорились.

— А полиция?

Он снова пожал плечами.

— Не доказали.

Всякий служитель знает, что любое кладбище помогает духу освободиться от оков человеческой жизни, уйти в верхние слои и найти в них покой. Ритуал един; пред ликом смерти равны и мраморная усыпальница в столице, и яма у оградки сельского погоста. Но люди умеют создать себе проблему на ровном месте.

Глава 2. Духи и души

Уэмо умер той же ночью, незадолго до рассвета.

Я узнала об этом от рыб. В темноте моя комната наполнялась блеском чешуи и шёпотом волн, и я часами сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, баюкая блаженную тишину в голове. Вода мыла голые ноги, игралась с пальцами, превращала полы халата в парусину. Я умывалась её силой, пила её и до боли тёрла кожу.

Вода была похожа на сияющую невесомую пену. Она лечила моё бедное измученное ритуалом тело, умиряла плещущуюся в животе боль, успокаивала дрожь в руках, стирала из глаз красную пелену. Она латала собой дыры в моём сознании, возвращала чувства и ясность мысли.

Увы, эта вода не знала, что её не существует, и не могла подарить мне понимания собственной природы.

Вместе с водой ко мне приходили рыбы. Как та, самая первая, крупная и усатая — только теперь их были десятки, все они кружили вокруг меня. Не хоровод, но танец листьев в спокойствии лесного озера. Сияние чешуи — солнечные блики на зеркале.

Я знала, что рыбы немы, но эти рыбы говорили со мной, и это совершенно меня не удивляло. Рыбы рассказывали мне о своём одиночестве.

— Вас же много, — шёпотом отвечала я, подавая одной из рыб открытую ладонь так, как собаке предлагают понюхать руку при знакомстве.

Рыбы ворчали, что сами себе давно надоели, и что быть рыбой ужасно скучно, и что говорить им не с кем, и что смотреть им не на что, и что все истории, даже самые старые и позабытые, уже выучены ими наизусть. Это было так печально и горько, что я расплакалась. Слёзы мешались с сияющей водой и обращались сверкающими серебряными монетами, только вместо гордого профиля на них был отчеканен олень, у которого вместо рогов качались молодые клёны.

— Расскажи, — шептались рыбы. — Расскажи что-нибудь…

И я рассказывала. Я не сказочница, и даже служительница знанием из меня вышла негодная. Но я прочла много книг, меня многому научили. И я по памяти читала рыбам Уроки из Большого Лекционария: о Сергее Танцующем, который создал самые древние наши телесные упражнения, и о Галине Беспалой, которая первой научилась обращаться к эфиру одной только твёрдостью намерения, без ритуального рисунка, и о Катерине Прекрасной, которая своей силой меняла себя день за днём, чтобы оставаться молодой и привлекательной, и от того сошла с ума.

Сама себе я почему-то не казалась сумасшедшей. Это ведь обычное дело — читать Уроки рыбам. Может быть даже, они слушали меня лучше поселковых школьников.

Рыбам нравились Уроки, и они в ответ рассказывали мне свои сказки. У них получался многоголосый странный хор, в котором сложно было следить за отдельной историей. Герои путались между собой и превращались один в другого, и всякая сказка начиналась ни с чего и ничем не заканчивалась.

Ещё рыбы показывали мне картинки. Я смотрела в огромные сияющие глаза — и картинкой-вспышкой видела вещи, которые никак не могла бы увидеть иначе. Я видела, как всё моё серебро убегает в слив павильона, плывёт по трубам, пробивается из земли травой и становится птичьими гнёздами. Ещё я видела, как сынишка Елены Витальевны учит злосчастные планеты, а она тихо плачет на кухне. Я смотрела на спящих людей и на их сны — и увидела, как тихо ушёл из своего тела шаман Уэмо, а на койке больничной реанимации осталось только тело, глухое ко всем усилиям врачей.

Потом я проснулась, и никакой воды не было. Было утро, в щель штор лезло нахальное солнце, у меня задеревенела поясница и ужасно болела отсиженная за ночь задница. Печь остыла, по дому полз холод, где-то под полом едва слышно шуршали мыши. Кошка спала, свернувшись клубком на моей подушке и прикрыв лапой мордочку.

Голова была на удивление ясная, словно не было этих четырёх дней в полузабытьи, когда я и сама-то не всегда могла сказать, где нахожусь и чем занята. Больше всего это было похоже на то, что я выпила на ночь две таблетки парацетамола, и болезнь пусть не ушла совсем, но хотя бы вытянула из меня свои температурные щупальца.

По-старушачьи покряхтывая, я всё-таки поднялась с пола. Погладила кошку — она довольно затарахтела мне в ладонь.

Такое хорошее, светлое утро. Солнце, блестящий на улице снег, синее-синее небо. Кап, кап, кап — греется на свету сосулька, свисающая с козырька веранды и уже мечтающая о весне. На нетронутом белом листе огорода — россыпь заячьих следов. Дышащая уютом печь, душистый мёд, толстый кружок колбасы на куске батона.

А Уэмо умер. О Боже, Боже. Мне могло привидеться всё что угодно, но я служительница, меня учили, я умею отличать правду от…

Умею ли?

Я нахмурилась в свой чай. Я была уверена, что гость движется к Дивноводному. Я знала точно, что чувствую, я не сомневалась ни минуты, я потребовала трактор и ружья, я взяла силу, которая мне не предназначалась. И ружьё выстрелило. А гость исчез.

Так никогда не делают гости. Так бывает с галлюцинациями, Наташа. С галлюцинациями, а не с гостями.

Я с трудом прожевала кусок бутерброда и уронила лицо в ладони. Рациональная часть меня могла сколько угодно сомневаться и не доверять чувствам, но что-то глубинное внутри меня знало: Уэмо умер.

Умер потому, что в него выстрелили. Выстрелили из-за того, что я не удержала силу. Из-за того, что я ждала гостя, а пришёл…

О Боже, Боже.

На часах ещё не было девяти утра. Я не знала, поехали ли родные Уэмо в Ёрш, или как раз вот сейчас, утром, его сестра отправится на телефонную станцию, попросит звонок вне обычного расписания, гудки, голос санитарки с поста, сухое объявление. Бывают такие слова, от которых всё вокруг раскалывается. Бывают, я знаю.

А слов, которые я могла бы сказать этим людям, не бывает. Должны быть другие слова, для инспектора — это дело передадут тому же Юрию Валентиновичу, или в Дивноводное отправят кого-то другого? — и для Тайной полиции, которая теперь-то уж точно не может остаться в стороне.

Но ни для них, ни для самой себя слов у меня пока не было тоже. И я, отставив чай, принялась собираться.

+ 19.03

Снег на этой неделе шёл только коротко, мелкой невесомой крупкой, и новых сугробов не нанесло — поэтому улица Лесная всё ещё стояла разбитая многочисленными машинами и людьми в полузастывшую кашу и грязь. Я шагала по самому краю дороги, там, где можно было хотя бы не проваливаться по колено, и оглядывалась по сторонам, как воровка.

С кедровых ветвей за мной с интересом наблюдали птицы. Там грелась стайка пушистых сердитых синиц.

На участке под номером два, который не должен носить номер два, потому что правила нумерации домов… словом, там жила возрастная семейная пара по фамилии Ждановы: ему чуть меньше семидесяти, ей слегка за шестьдесят. В этом январе им повезло отсутствовать. Виктор Семёнович вынужден был лечь в больницу поправить здоровье, и жена поехала в город с ним. Надеюсь, ни у кого из них не прихватит сердце, когда они увидят бедлам на своём участке.

Поперёк калитки висел обрывок красно-белой сигнальной ленты. Саму калитку опечатали. Слова на приклеенной к доскам размытой бумажке читались плохо. Смысл её приклеивания тоже от меня ускользал: никто не мешал влезть на ящик с какой-то электрикой и перемахнуть через забор.

Двор был вытоптан, ветер разнёс по снегу мусор. Тропка к дальнему краю участка казалась пропаханной трактором, эфир всё ещё хранил следы бурных эмоций и пролитой крови — такие вещи не забываются быстро.

Снова сигнальная лента, навязанная узлами на какие-то штыри… кто это сделал вообще? Когда?

Теперь, когда муть в голове улеглась, на её место пришли десятки самых неприятных вопросов.

Гости там или галлюцинации, но Дима привёз в больницу Ерша человека с несколькими огнестрельными ранениями. Насколько мне известно, об этом должны были сообщить в полицию.

Приезжал ли кто-то в Дивноводное? По меньшей мере, участковый должен был дать какие-то комментарии. Что он написал? Изъяли ли ружьё? Почему у меня даже не попытались взять объяснения? Конечно, меня защищает статус служительницы, и всё же помимо закона есть добропорядочность — и Юрий Валентинович несколько часов терзал меня вопросами о том, где и когда я была, что и кому сказала и какие машины куда ехали.

Но никто и ничего не спрашивал про стрельбу.

Я могла бы предположить, что в полиции ждали показаний самого Уэмо. Места здесь хоть и дивные, но также дикие, и при небольших травмах и отсутствии претензий органам проще закрыть глаза на происшествие в глуши. Так могло бы случиться, если бы сам Уэмо только ругался плохими словами на перевязках и не стал писать заявления. Такого не должно быть, если человек несколько суток лежит без сознания в реанимации!

Ленты сигнальные, опечатывание. Полиция всё-таки была, а вопросов не было. Теперь, когда… если Уэмо мёртв, всё это должно принять более серьёзный оборот.

И всё-таки: как это всё представил участковый? Он же был здесь сам.

Я сняла варежки и погладила ладонью снег, заглядывая в тонкие слои и пробуждая в себе чувствование. Эфир был неспокоен, растревожен людьми. Увы, прошло слишком много времени, чтобы я могла легко прочесть эти следы.

Снег между участком и лесом тоже был вытоптан и измят. Когда я бежала к Уэмо, между нами была только чистая белая гладь, а сейчас всё изрыто, вымарано. Кровь теперь казалась чёрной, как будто выгорела на солнце.

Здесь тоже криво торчала палка с сигнальной лентой. Больше никаких знаков не было.

Я неглубоко поклонилась, нарисовала в воздухе пару знаков. Задумчиво поковыряла снег.

Куда же я могла её деть?..

Наша сила рождается сознанием и волей, и большая, по-настоящему большая сила не может не менять мышления. Не всякому дано с этим справляться; я сама оказалась недостаточно хороша, чтобы подняться действительно высоко. Магистрам подвластно многое, и они умеют при этом оставаться людьми, а я…

Я вернулась — и это хорошо.

Но тогда, в тот момент, это была даже и не совсем я.

Так что теперь я смотрела в этот снег, как будто впервые его видела. Голые стволы и тёмная хвоя. Чуть в отдалении справа — старый толстый кедр. В темноте леса поваленное дерево. Сухие ветки, заячьи следы.

Я ходила здесь кругами много часов, но в моей памяти все образы прошедших дней ненамного реальнее снов. А вот маска… я уверена, что маска была. Я держала её в руках. И потом я… что я сделала с ней потом?

Уэмо вышел к нам из-под деревьев. Лыжи с колокольчиками, огромная куртка из шкуры, шапка с меховыми хвостами. Бусы. Бубен. Бубен забрал потом кто-то из людей, я не запомнила, кто, но помню, что я не трогала его — а он исчез.

Ещё была маска. Расписное резное дерево, неожиданно яркое. Рыже-белые пятна, чёрные линии. Синие круги вокруг пробитых глазниц.

Ко мне вышел гость — потом он снял маску — и тогда гость исчез.

И Уэмо лежал в реанимации. Я видела эту койку, приборы. Обычная больница — не палата в Ложе для одержимых. При крупных больницах всегда дежурит служитель; этот служитель свидетельствовал, что гостя не было.

Я вдохнула глубже, пытаясь отыскать в себе воспоминание. Покрутилась на месте, как собака в попытках взять след. Снег бурлил под ногами, шептались кедры. Наверное, я просто сошла с ума. Гости не могут жить в масках. Гости не исчезают вникуда. Смешение духа человеческого и гостя есть одержимость, снимаемая лишь экзорцизмами и ритуалами. В человеческом теле гость всегда обращается чудовищем. То, что кажется человеком и рычит в эфире, выходит из леса и…

…и снимает маску. И всё заканчивается.

Да. Я просто сошла с ума.

Так я говорила себе, пока, спрятав рукавицы в карман и засучив рукава повыше, ковырялась в угольном сарае. Удивительно, но здесь, в пыли, грязи и полутьме, маска казалась даже ярче прежнего.

Синие глаза были жирно подчёркнуты чёрными полосами, клыкастая пасть растягивалась от края до края, кроваво-красный язык вывален на снежно-белый подбородок. Что бы за существо ни было изображено на этой маске, я его не узнавала.

+ 20.03

Маску я спрятала под куртку, а потом аккуратно стёрла свои следы из эфира. Только свернув на Крайнюю, я поняла, что сделала это зря: обычным людям недоступны эфирные следы, а для сильного служителя такое вмешательство — только повод спросить меня о том, что я пыталась скрыть.

Маска жгла грудь. Я проверила десятком способов и не нашла в ней ничего странного. Возможно, я смогу изучить её подробнее дома, и тогда-то…

Я шагала по Солёной, складывая у себя в голове черты будущего ритуала, и едва успела заметить на своём крыльце огонёк человеческой души.

Я замедлила шаг и нахмурилась. Погода портилась, над Дивноводным собралась тяжёлая мрачная туча — и на долгое мгновение мне показалось, что этот огонёк мне чудится; пустая фантазия утомлённого разума. Но чем ближе я подходила, тем больше нюансов и глубины обретало это свечение.

В Ордене есть небольшое внутреннее братство, служители ликами — они осваивают тонкое искусство чувствовать людей на больших расстояниях и отличать одну душу от другой. Их помощь часто бывает полезна полиции, они же обычно выступают наблюдателями за церковными службами и ведут свои странные записи о том, как меняется эфирный след того или иного прихожанина. Я никогда не училась этому специально и почти не запоминала, как тот или иной человек выглядит в эфире, — во всём Дивноводном я смогла бы уверенно отличить разве что Диму и Веру Павловну, — но сейчас мрачно вглядывалась в то, как сияет мой неожиданный гость.

Полиция? Кто-то из инквизиторов?

Свечение было ярким, но очень неровным: оно то вспыхивало слепящим белым, то тускнело до серости. Это свойственно людям чрезвычайно взволнованным и находящимся в состоянии глубокого беспокойства. Сам след я назвала бы неясным, со слабо сформированными контурами, но дать оценку этому мне было сложно.

Нет, это не был служитель, и особенно воцерковленным этого человека тоже назвать было нельзя.

Всё-таки не инквизиторы.

У калитки я сняла варежки и привычно ощупала запястья, не найдя на них браслетов — всё моё серебро утекло в ритуальный круг.

Я попросила эфир украсть звук моих шагов. Фонарь на веранде не горел, и крыльцо тонуло в тени дома. Я не ощущала металла… если этот человек из полиции, почему он пришёл невооружённым?

Я всё-таки подошла ближе и мгновенно расслабилась.

Сгорбленная фигурка сидела на веранде, на лавке под дверью, скрючившись и сгорбившись. Из-под ярко-красной шапки с помпоном торчал такой же яркий красный нос. Руки Соня спрятала глубоко в рукава.

— Наталья Алексеевна! — у неё дрожал голос и стучали зубы.

— Тебе повезло, — мрачно сказала я, отпирая дверь. — Я пришла раньше, чем ты отморозила уши.

— В-всё н-норм-мально…

Печь не успела остыть, и в прихожей было довольно тепло. Пока Соня возилась с тяжеленной шубой, я выпуталась из всех своих поддёвок, поставила чай, выставила на стол печенье.

У Сони волосы спутались и прилипли ко лбу, а ещё она безостановочно шмыгала носом и прижала к себе горячую кружку так, словно не смогла бы с ней расстаться даже под страхом смерти. Одутловатое от слёз лицо, красные пятна на щеках.

Я примерно понимала, о чём она пришла говорить, и ждала молча.

Наконец она выдавила из себя хрипловатое:

— Дядя умер.

Я прикрыла глаза. Проклятые рыбы всё-таки мне не приснились.

— Мне очень жаль.

Она кивнула, хлюпнула носом, но не заплакала. Так и сидела, глядя в свою чашку и ломая в пальцах печенье. А потом, собравшись с духом, сказала:

— Мама вас прокляла.

Я задумчиво макнула печенье в чай. У Сони лихорадочно блестели глаза. Бедный ребёнок.

— Наталья Алексеевна, она вас прокляла, — она повторила эта торопливо, так, словно думала, что я не услышала с первого раза. — Вам надо, наверное, что-нибудь сделать.

— А она умеет проклинать?

— Что-то умеет.

— Что-то — или проклинать?

Соня спрятала красный нос в чашку.

Я неплохо запомнила Анну Владимировну Черных — тем более что она была во многом похожа на Уэмо. Но она была видна в эфире, а ещё «девочек не водят по тёмным комнатам»; вряд ли эта женщина владела многими из местных мистических умений.

Орден не учит проклятиям, но нам, инквизиторам, иногда приходится вынимать из людей уродующие душу «подарки». Часто тот, кто создаёт такое, и сам не знает, что именно делает — это чистый порыв, чистая злая воля. Но можно, я думаю, сотворить такое и специально.

Если бы чем-то таким бросил в меня сам Уэмо…

Уэмо не сделал мне ничего дурного, а теперь и не сделает. Уэмо спас мне жизнь. Теперь он мёртв.

Как он мог умереть? Он воскрешал людей!.. Но воскрешение невозможно. И Уэмо…

Мысли путались у меня в голове, а Соня прятала взгляд в чае.

— Твоя мама. Она курицу зарезала? — суховато уточнила я.

— Нет! Нельзя творить ва-ко на смерти.

Я не знала, что точно вейцы называли словом «ва-ко», но согласно кивнула: вряд ли ради этого следовало брать на себя грех убийства.

— Она растолкла шишку… слова сказала. Это ведь вы выстрелили в дядю?

— Стреляла не я. Но, думаю, меня можно за это проклясть.

— Дядя велел никого не проклинать…

— Велел? Он приходил в сознание?

— Нет…

Она так и не смотрела на меня. Я смотрела на неё — глазами и не глазами, — и в материальном мире она дёргала носом, стараясь не хлюпать им слишком громко, а в эфире беспокойный огонёк её души метался и никак не мог определиться, каким ему быть.

Я ждала. Орден не велит навязывать людям решения; задача служителя — направить ищущего и помочь спрашивающему. Ударит ли Соня меня заговорённым стеклом, которым она уже изрезала себе в кармане все пальцы, или же решится на что-то иное, вес этого поступка будет лежать на ней.

Я почти поверила, что она не решится. Но она решилась. И спросила с мрачным ожесточением:

— Наталья Алексеевна… вы возьмёте меня ученицей?

Заметки Ильи Лыткина, стр. 81-84 черновика

После беседы с Валентиной Петровной я, разумеется, не мог не заинтересоваться в том числе и исследовательской работой Владимира Олеговича и Володи Никитина.

Читателю может это показаться странным, ведь тот разговор дал мне немало другой пищи для размышлений и поставил некоторое количество вопросов, на которые мною пока не были найдены ответы. Однако, я должен пояснить, что очень часто в подобных случаях нет важных и неважных деталей, как нет и единственно верного способа распутать загадку.

Дело в том, что мы привыкли мыслить о расследованиях как о детективных историях, а в историях, которые рассказывают люди, если свои законы развития. Здесь ожидаемо увидеть увлекательную завязку, волнительные перипетии и неожиданный финал. В противовес этому настоящая жизнь зачастую оказывается пресна и предсказуема.

Также следует отметить, что — опять же, в противовес удобству рассказывания историй, — в реальности запрос документов из архива, набор их копий и пересылка тех копий почтой занимает некоторое время, которое скучающему журналисту не удаётся потратить на что-нибудь более животрепещущее.

Итак, каковы бы ни были мои мотивы, однажды я попросил у Валентины Петровны «что-нибудь почитать», и она с величайшим удовольствием снабдила меня тремя официальными изданиями и одной машинописной копией с личных дневников. Я вынужден был дать клятвенное обещание обращаться с этими сокровищами бережно, а также не пить чаю за письменным столом.

Я не стану предлагать читателю ознакомиться с этими трудами самостоятельно, но вовсе не потому, что они недостаточно увлекательны (по правде говоря, над одной из книг я провёл бессонную ночь и здорово изгрыз ногти). Все эти работы весьма сложно доступны, а роман «Человек, выросший из кедрового семени» и вовсе вышел самиздатом в количестве всего пятидесяти экземпляров.

Прежде всего необходимо пояснить, что Владимир Олегович Никитин получил высшее образование в области гражданского права и в ней же совершенствовался в течение более чем десяти лет, последовавших за его увольнением с военной службы. Он не причастен к каким-либо академическим кругам, не изучал фундаментальных гуманитарных дисциплин и не ездил студентом в фольклорные экспедиции. Тем не менее, половину своей жизни Владимир Олегович посвятил изучению традиционного уклада и верований малого народа, известного в нашей стране как «вейцы». Поскольку сравнить наработки Владимира Олеговича с какими-либо иными источниками чрезвычайно затруднительно за невысоким многообразием оных, я вынужден принять изложенное на веру.

Итак, вейцы называют себя «вей-ша-о», что можно перевести как «жители кедров». Интересно заметить, что слово «ша» в вейском языке может обозначать как людей, так и животных, а родственное слово «шан» ближе всего соответствует нашим понятиям «логово» или «нора», но ни в коем случае не «дом».

Владимир Олегович связывает это с тем, что вейцам свойственно рассматривать человека как часть комплексного мира, не выделяя для него особого места. В вейских мифах животные мало отличимы от людей: здесь об оленях рассказывается, как о лесном народе со своим царём, а улитка-дева ведёт с героем торговлю и обменивает одни волшебные камни на другие.

В мировоззрении вейцев всё в этом мире сделано из двух энергий. Одна из них — «цёй», связанная с луной, ночью и снегом, другая — «ва», связанная с солнцем, дневным светом и листвой. Когда цёй и ва встречаются, их соединение образует наш зримый мир.

Цёй и ва наполняют вселенную не в равной степени: цёй в ней в тысячу тысяч раз больше, чем ва. Ва — беспокойная сила, которая никогда не успевает переделать все свои дела; ва всегда то приходит куда-то, то уходит откуда-то. Цёй же мёртв и непоколебим. Лишь связавшись с ва, он может родиться в мир; утратив эту связь, он лишается жизни.

Поэтому вейцы говорят со своими мёртвыми так же, как и с живыми. Для них предки, потерявшие свою ва, продолжают существовать незримо и нуждаются в такой же заботе, как все другие члены семьи. Но если живым бывает достаточно тепла и ужина, людям, обратившимся чистым цёй, в первую очередь нужны впечатления. Предкам поют, рассказывают сказки, танцуют и показывают сценки костяными фигурками.

Ещё у предков часто бывают свои просьбы, и дело потомков — с уважением их исполнить. Владимир Олегович полагал, что иногда вейцы выдают за просьбы предков свои собственные желания. Так, в одну из первых его поездок предки первым делом пожелали, чтобы он разобрал своё ружьё до последнего болтика и скинул все детали в реку, «на забаву рыбам». Владимир Олегович объяснил это тем, что вейцы хорошо знакомы с огнестрельным оружием и не хотели допускать вооружённого чужака в цимь.

Согласно преданиям, иногда мёртвые могут помогать живым, но для этого им нужно ненадолго слиться хотя бы с каплей ва. Среди вейцев есть особые люди, которые умеют ненадолго отпустить часть своего цёй и так освободить немного ва, чтобы предок мог явиться через их тело. Эти люди, шаманы, знают больше всего песен и сказок, владеют колокольчиками и барабанами и хранят в памяти историю народа до самых давних времён. К великому сожалению Владимира Олеговича, они терпеть не могут чужаков, в особенности надоедливых культурологов.

В записях Владимира Олеговича Никитина множество замечательных сюжетов, а одно из изданий — это триста восемьдесят четыре народные сказки, разделённые на одиннадцать тем. Однако, больше всего меня впечатлила история из поздних его записей.

Лишь однажды, летом 4834-го года, старая вейская шаманка пригласила Владимира Олеговича в своё жилище. Она усадила гостя на плетёный ковёр и принялась бить в барабан и петь. «Ритм проникал в самое сердце, — писал об этом Владимир Олегович, — а песню подхватили десятки голосов, но поющих нигде не было видно».

Потом шаманка заговорил гулко, а голоса продолжали петь. Шаманка сказалка, что в самом Владимире Олеговиче почти иссякла ва, но ту, что ещё в нём есть, он должен направить на важное дело. Шаманка велела Владимиру Олеговичу уничтожить всякое ружьё, что стреляет в его циме.