Дневник Альхены

Глава 1. Перерождение.

…Глава 1. Перерождение.

…Эвелина…

Утро выдалось серым, но душным. Воздух будто застыл, и даже птицы, казалось, прятались от этой липкой тяжести. Я неслась сквозь лес, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого ревущего зверя.

— Уф! Уф! — вырывалось из груди рваными, обжигающими глотку выдохами. Сердце колотилось где-то в горле, а ноги налились свинцом, словно я бежала не по земле, а сквозь густую патоку.

Наконец показался знакомый силуэт дома. Родная дверь, обитая потемневшим от времени железом, показалась мне самым желанным спасением на свете. Я вцепилась в холодную ручку, с трудом разогнув онемевшие пальцы.

— Ну вот! Еще пару шажков! — прошептала я, подбадривая саму себя. Голос дрожал, а в груди разливался противный металлический привкус — верный спутник долгой, изнурительной пробежки.

После того, как этот огромный бурый медведь с желтыми, полными древней злобы глазами погнался за мной, я чувствовала себя выжатой как лимон. Ноги тряслись мелкой дрожью, а в ушах все еще стоял треск сучьев под его тяжелыми лапами. Ужас! Я переступила порог, на мгновение привалившись к косяку, чтобы перевести дух.

Тишина в доме показалась мне подозрительной. Слишком тихо. Слишком спокойно для того, кто только что чудом спасся от смерти.

Я сделала шаг, другой. Коридор вел в мою комнату — единственное место, где я чувствовала себя в безопасности. Комната была моей крепостью, где даже запах сушеных трав на стенах казался родным. Я толкнула дверь…

— А-а-а-а-а! — дикий, нечеловеческий крик вырвался из моей груди.

Медведь стоял в центре моей комнаты. Тот самый. Его огромная туша занимала почти все свободное пространство, перекрывая свет из единственного окна. Он медленно повернул ко мне морду, и его маленькие, но пронзительные глаза встретились с моими. В них не было злобы, но было что-то похуже — древнее, неотвратимое, как сама смерть.

Мир качнулся. Пол ушел из-под ног, стены поплыли, и я рухнула в черноту, даже не почувствовав боли от падения.

Очнулась я от звука, который, казалось, проникал в самое сознание, минуя уши. Это был мужской голос — низкий, бархатистый, но с нотками нетерпеливой скуки. Я медленно открыла глаза.

Вокруг простиралась бесконечная белизна. Не та, что слепит глаза, а мягкая, словно пух одуванчика, обволакивающая со всех сторон. Не было ни пола, ни стен — только это сияющее ничто. Надо мной, склонив голову набок, сидел человек. Его одежды струились, переливаясь перламутром, как облака в летний полдень. Волосы длинные, чуть ниже плеч, черно-коричневые, а лица не было видно — оно словно тонуло в мягком сиянии, оставаясь размытым и недосягаемым.

— Где я? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым, словно я не пользовалась им целую вечность.

Незнакомец протянул мне руку. От его прикосновения по телу разлилось тепло, и слабость отступила.

— Ты не знаешь? — спросил он, помогая мне подняться. — Ты на небе, дорогая.

— Как на небе?! — испуганно выдохнула я, судорожно оглядываясь. Ничего не напоминало тот мир, где по моим пятам неслась разъяренная лесная тварь. Там остались деревья, страх и мой дом. А здесь была лишь вечность.

— Из-за шока, который вызвал у тебя медведь, ты очутилась здесь. Твое сердце не выдержало, — спокойно пояснил незнакомец, словно говорил о том, какая сегодня погода.

Какой кошмар! Я… исчезла из того мира!? То есть… меня больше нет? Мысли путались, натыкаясь друг на друга, не в силах сложиться в стройную цепочку.

— Так выбирай, — перебил он мои метания. — Ты либо хочешь переродиться в богатой семье, либо остаться на небе навсегда.

— Стоп… — я сглотнула, внезапно осознав всю нелепость ситуации. — Вы, случаем, не бог?

Он кивнул, и от этого кивка, казалось, легкая рябь прошла по белому пространству.

— Так выбирай, давай! — поторопил он, и в его голосе прорезались властные нотки. — Время не резиновое, даже здесь.

Смесь страха, отчаяния и нахлынувшей злости на этого равнодушного божества вскипела во мне.

— Я хочу переродиться с волшебным даром! — чуть ли не выкрикнула я ему в лицо, потому что он начал меня раздражать.

Бог усмехнулся, и его усмешка была подобна далекому грому.

— Хорошо. Ты обретешь все, что захочешь… — он лениво растягивал слова, и от этого спокойствия мне становилось еще хуже. — Но… ты должна будешь выполнить одно поручение. Ты узнаешь о нем в свой девятый день рождения.

Что, блин! Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы спросить, что это за поручение и почему я, только что перерождающаяся душа, уже должна кому-то услуги, но не успела произнести ни звука.

Меня окутало белым туманом. Тягучим, плотным, как кисель. Он проник в легкие, закружил голову, и я провалилась в бесконечное падение. Я летела сквозь звезды, сквозь холод и свет, и в какой-то миг, потеряв счет времени, потеряла связь с реальностью. Последним, что я осознала, была мысль: «Девять лет… Я должна продержаться до девяти лет».

---

— Ах, сестренка такая милая! — в который раз пропела моя старшая сестра, поправляя на мне ленту в волосах.

Я стояла на маленькой скамеечке перед высоким трюмо, окруженная со всех сторон заботливыми руками служанок и наставниц. Зеркало в тяжелой резной раме отражало девочку с большими фиолетовыми глазами и длинной белоснежной косой, в фиолетово-белом платье — удобном для прогулок, но при этом достаточно нарядном.

Мне уже четыре года! Целых четыре года я живу в этом мире, впитывая его как губку. Но до девяти мне еще пахать и пахать! Хнык! Хнык! Каждый день я просыпаюсь с мыслью о том обещании, что дал мне тот капризный бог в белых одеждах.

Глава 2. Поездка в гости и предатель.

Я сидела в уголке кареты, прижимая к груди свой самый дорогой подарок — дневник под названием «My diary». Его подарил мне на третий день рождения тетя Фиалка, когда мы ездили к ней в гости первый раз, и с тех пор я не расставалась с ним ни на день. Толстая кожаная обложка приятно холодила пальцы, а шелковая закладка выскользнула из страниц, помечая то место, где я остановилась.

«Я знаю замок вдоль и поперек. Керен и Кай много чего показывали, объясняли, учили всему, что я уже умею с прошлой жизни. В этом мире, как я узнала, люди живут очень долго: моему пра-прадедушке уже тысяча лет. Тысяча! Я до сих пор не могу привыкнуть к этому. В прошлой жизни столетний старик считался чудом, а здесь век — всего лишь начало пути.»

Я осторожно выводила буквы на шершавой бумаге, стараясь, чтобы никто не заметил. Если кто-то узнает, что четырехлетний ребенок умеет бегло писать на двух языках — и на местном, и на том, странном, что я называла про себя английским, — поднимется настоящий переполох. Меня начнут расспрашивать, допытываться, может быть, даже решат, что я одержима духами. В этом мире магия была реальностью, но реинкарнация с сохранением памяти считалась чем-то из области запретных сказаний.

Я обмакнула перо в чернильницу и продолжила писать, стараясь, чтобы карета не слишком тряслась:

«Недавно я заметила, как мистер Сороли и миссис Кейл разговаривали обо мне. Они говорили о цвете моих волос и глаз. Таких оттенков, как у меня, не было ни в мамином, ни в папином родах. Никогда. Никто из Астерионов не рождался беловолосым. Зато нежно-розовые, как у Керен, были у моей прабабушки. Желто-бежевые, как у Кая, встречались у многих. Каштановые, как у Нефиртимы и Александра, достались им от бабушки и двоюродного брата Михаила. А огненно-медный цвет, как у Кайна, был у самого дяди Альфреда — короля. В общем, никто не верил, что я ребенок герцога с герцогиней. Я слышала, как служанки шептались за углом: «Не иначе подкидыш», «Видно же, не астерионская кровь». Матушка потом долго не разговаривала с ними, а отец пригрозил уволить всех, кто посмеет распускать язык. Но шепотки не утихли. Они только стали тише».

Я тяжело вздохнула. В прошлой жизни у меня были обычные русые волосы и серые глаза, ничем не примечательные. А здесь… фиолетовые глаза и белоснежные волосы делали меня белой вороной даже среди собственной семьи.

*«А сейчас мы едем в гости к тете Фиалке, самой старшей из сестер мамы. Она живет в соседнем графстве, в старом поместье, окруженном фиалковыми полями. Говорят, ее назвали в честь этих цветов, и она всю жизнь собирает их, сушит лепестки, добавляет в пироги и настойки. Обожаю ее пироги! В прошлый раз она испекла для меня маленький пирожок в форме звезды, с начинкой из лесных ягод и меда. Я до сих пор помню этот вкус…»*

— Что делаешь, Эвелин? — раздался голос прямо над моим ухом.

У меня глаза на лоб полезли. Я подскочила на месте, едва не выронив дневник. Александр — Саша, как мы его называли в семье — сидел напротив и с нескрываемым любопытством смотрел на мои записи. Его каштановые волосы растрепались от ветра, а в карих глазах плясали озорные искорки. Он был одним из близнецов, вторым к Нефиртиме, и всегда отличался самым живым характером. Если кто и мог выведать мои секреты, то именно он.

Если кто-то узнает, что я умею писать… Сердце заколотилось где-то в горле. В спешке я перевернула лист и принялась усердно черкать ручкой по бумаге, изображая каракули. Получилось нечто, отдаленно напоминающее клубок ниток или, может быть, облако. Но для четырехлетнего ребенка — настоящий шедевр. Блин.

— Да ничего особенного, — ответила я, еще ниже опуская голову и делая вид, что целиком поглощена своим «рисованием».

Карету покачивало из стороны в сторону. Каждый толчок колеса о придорожные камни отдавался легкой дрожью в коленях. Брат сидел напротив меня, рядом с ним расположилась Нефиртима — вторая половинка близнецов. Она была полной противоположностью Саше: спокойная, рассудительная, с теми же каштановыми волосами, но заплетенными в тугую косу, которая лежала на плече, как змея. Рядом со мной разместился Кайн — самый старший из детей, с огненно-медными волосами, которые горели даже в тусклом свете кареты. Он был молчалив и серьезен, как отец, но я знала, что под этой суровой внешностью скрывается нежное сердце.

Кай и Керен поехали в другой карете, с родителями. Я краем глаза видела в окно, как Керен что-то оживленно рассказывала, размахивая руками, а Кай слушал ее с вечно скептическим видом, но в уголках его губ пряталась улыбка.

За окном тянулись бесконечные поля. Узкая дорога вилась между холмов, поросших диким клевером и васильками. Вдалеке темнел лес, а над ним нависало тяжелое свинцовое небо, обещая дождь к вечеру.

Наш верный охранник и дворецкий, господин Уилхерн, ехал верхом на вороном жеребце чуть впереди кареты. Его плащ развевался на ветру, а рука то и дело касалась эфеса меча — привычка, выработанная годами службы. Я всегда чувствовала себя в безопасности, когда он рядом. Он был суров, молчалив, но за этими четырьмя годами успел стать для меня чем-то большим, чем просто стражем. Он тайком скармливал мне леденцы, когда никто не видел, и никогда не жаловался, если я убегала в самые дальние уголки сада.

Вскоре карета замедлила ход, а затем и вовсе остановилась. Кучер что-то крикнул лошадям, и те, устало фыркая, замерли на месте.

— Привал, — объявил Кайн, первым выходя наружу. — Лошадям нужно отдохнуть, дорога впереди долгая.

Я с облегчением выдохнула. Тесная карета начала утомлять, и ноги затекли от долгого сидения. Саша первым выскочил наружу, потягиваясь и вдыхая полной грудью свежий воздух. Нефиртима вышла следом, поправляя платье.

Я тоже выбралась из кареты, щурясь от непривычно яркого солнца, которое вдруг пробилось сквозь тучи. Свежий ветер пах полем и мокрой травой. Вдалеке виднелась небольшая рощица, где возница уже распрягал лошадей.