Дневник Элизабэт К.

5 октября 1960 года

***

Сегодня папа должен вернуться из Ливерпуля, из-за чего вся наша семья ходила на ушах. Джон то и дело бегал на станцию Уитби-Уэст-Клифф, располагающуюся недалеко от нашего дома. Мама так и не сообщила этому болвану, что папа вернется вместе с мистером Робертсом на его автомобиле. Ну, и пусть бегает, без него в доме хоть вздохнуть спокойно можно.

Мама еще на рассвете разожгла камин и помогала нашей домоправительнице Кэтрин на кухне. Как обычно, как только в доме ожидались гости – мама сразу же брала в свои бразды управление кухней. Так что с большой вероятностью на ужин наш ждали аппетитная треска и даже горошек! На чипсы уже смотреть тошно.

Мистер Робертс – друг отца, который то и дело норовит втянуть его в свои, как говорит Джон, “темные делишки”. Мой братец недолюбливает его, но мне он кажется забавным. Всякий раз, когда мистер Робертс оказывается в нашем доме он привозит подарки всем членам семьи.

В прошлый его летний визит он подарил мне красивый блокнот ручной работы, который стал моим дневником. Мне нравится его перламутровая обложка, она точно жемчужина переливается на солнце розово-фиолетовыми оттенками.

“Прямиком из Парижа!” – он презентовал мне блокнот за ужином.

А еще мистер Робертс пообещал мне, что отправит меня учиться. Говорил, что я слишком сообразительна для того, чтобы потерять годы в замужестве за каким-нибудь рыбаком. Но, как по мне, быть женой – это важно для женщины. Даже если от твоего суженного пахнет рыбой за километр. Ведь нет ничего важнее любви. И выйду замуж я тоже только по любви: буду брыкаться и сопротивляться, если это будет не так.

Отец считает, что предложение мистера Робертса отличное. Оно снимет с него часть денежного бремени.

“Образование важно для юной леди, Лиззи,” – он до сих пор называет меня этим дурацким сокращением, упрощая такое элегантное имя, как Элизабэт. К чему эти сокращения нужны?

Часть меня была бы рада уехать из Уитби, жить в других городах. А другая часть – любит шум волн, ветра и спокойную размеренную жизнь. Может быть, когда я подрасту, то изменю свое мнение, а пока буду наслаждаться жизнью у моря.

***

По радио передали, что сегодня ожидается шторм. Немного волнительно, на душе неспокойно. Наш дом располагается в отдалении от причала, так что потоп нам не грозит. Но какое-то странное предчувствие поселилось внутри меня и скребет.

Еще во время обеда мама была какая-то беспокойная. Наверное, волновалась, ведь отец был в поездке целый месяц. Хотя отец и на дольший срок уезжал. Совсем на нее не похоже.

Взрослые не посвящают нас в свои дела, но я подслушала разговор. Они говорили о поиске какого-то камня, который позволил бы нам забыть о безденежье на долгие годы вперед.

Время близилось к ужину, но папа и мистер Робертс еще не приехали. Надеюсь, они доедут в целости и сохранности. Мы все жутко соскучились по отцовскому тихому ворчанию и запаху его трубки.

Мне стало жаль Джона, и я рассказала ему о том, что на станции папу не стоит ждать. Услышав имя гостя, он тут же раскраснелся и отправился на чердак. Он всегда там сидит, когда хочет побыть один. Даже порядок там навел. Интересно, почему он так не любит мистера Робертса?

Он, конечно, очень своеобразный и острословный, но никогда не обижал нас. Более того, он всегда помогал нашей семье. Особенно сильно он помог нам, когда заболела моя сестра Сьюзан. Но даже именитые врачи, посетившие наш скромный дом, не сотворили чуда.

Я была такой же крохой, как и Сьюзан, но болезнь обошла меня стороной. Наверное поэтому, родители так трепетны ко мне и моему будущему. И строги со мной.

За окном уже стемнело, и мелкий дождь стал бить по стеклам. Мелкие капли стекали, растягиваясь в причудливые формы, устремляясь вниз. Наверное, мы также вырастаем, вытягиваемся, скользим по стеклу, чтобы в конце концов оказаться ближе к земле. Просто кому-то суждено оказаться в ней раньше, а у кого-то есть целая жизнь в запасе.

Внизу послышался шум, а затем до моего уха донесся приглушенный голос отца.

***

Отец был уставший, и все равно крепко обнял меня, когда я выскочила к нему из комнаты. От него пахло бензином и табаком – от этого запаха у меня закружилась голова. Меня внутри распирало от долгожданной встречи с ним.

Джон, как обычно, сухо поприветствовал отца и бросил недобрый взгляд на мистера Робертса, который лишь спокойно поприветствовал его. От этой пары зеленых глаз мне стало не по себе, но братец быстро прошел на кухню, приговаривая, какой он голодный. Мне даже показалось, что он и не рад встрече с отцом. Мама приобняла отца и легонько коснулась губами его щеки, отчего его лицо расплылось в широкой улыбке

Я ковыряла вилкой в уже остывшей рыбе, прислушиваясь к разговорам. Отец и мистер Робертс, точно заведенные будильники, без умолку трещали о том, что они почти у цели и камень вот-вот окажется у них в руках.

Оказалось, что они поехали в Ливерпуль на тайный аукцион, на котором якобы мог быть выставлен этот самый камень. Вот только, что они там делали так долго, они почему-то не стали рассказывать, лишь изредка переглядывались.

А еще я заметила, что мистер Робертс почти не притронулся к еде, приговаривая при этом, какой прекрасный ужин состряпали мама и Кэтрин. Но я видела, как он размазывал рыбу по тарелке, подносил вилку ко рту и опускал обратно. И стакан с водой оставался полным на протяжении всего вечера.

Он заметил мой любопытный взгляд – подмигнул мне и почти сразу же вернулся к разговору. Я почувствовала, как внутри еще сильнее скреблось и смущенно уткнулась в свою тарелку.

– Ваша новая прическа очень вам к лицу, юная леди, – подметил мистер Робертс. – Кудри очень красиво обрамляют вашу фарфоровую кожу.

– Они завились из-за влажности, – мои щеки вспыхнули. – Когда мне исполнится 16, я обязательно от них избавлюсь!

7 октября 1960 года

Весь вчерашний день у нас был посвящен урокам вязания. Кэтрин и мама терпеливо учили меня набирать петли на спицы, перекидывать их. Для меня это, наверное, самое скучное занятие из всех возможных, но в качестве награды вечером мы всей семьей смотрели “10‑й отдел скорой помощи”. Маме очень нравился необычный антураж этого шоу – в отличие от нас с Джоном. Мне больше нравилось наблюдать за игрой актеров и их смелостью: будучи актером, можно прожить столько разных жизней, пережить столько интересных событий и при этом продолжать существовать в своей обыкновенной обыденности.

Сегодня утром ненадолго вышло солнце. В это время я как раз гуляла по пристани, наслаждаясь видом на Северное море. Солоноватый воздух туманил разум, но чем дольше я вдыхала его, тем бодрее себя чувствовала. Даже не представляю, как я буду чувствовать себя в пансионе без морского привкуса.

Я подставила лицо под согревающие лучи. Мне хотелось, чтобы этот момент длился вечно.

– Эй, Коллинз! – звонкий голос отвлек меня. – Подожди!

Я обернулась и увидела бегущего мне навстречу соседского мальчишку. Его длинные прямые волосы развевались на ветру, точно морские водоросли в толще воды, сплетались во всевозможные узоры.

– Доброе утро, Дерек, – я прикрыла глаза от солнечного света.

– Привет, Элизабэт, – Дерек остановился возле меня и уперся руками в колени, переводя дух. – Ты чего это с утра пораньше и уже на пристани?

Я отвернулась от него, продолжив солнечные ванны.

– А ты сам не видишь? – щеки слегка покалывало. – Я не могла пропустить такое редкое явление.

Дерек всплеснул руками. Для мальчишек вроде него не существовало понятия “прекрасного”, только “практичное”. Если ты родился в семье потомственного рыбака – рыбаком и умрешь, в окружении внуков‑рыбаков.

– Это ты про солнце?

– А ты сообразительный для простого ремесленника, – съязвила я.

Дерек не оценил моей невинной шутки.

– А ты, – он топнул ногой по растрескавшемуся от сырости деревянному полу, – слишком груба для леди!

– Так я и не из аристократок, – я улыбнулась и бросила на него мимолетный взгляд. – Подумаешь, всего лишь из семьи разорившихся графов.

– Вот‑вот, а ведешь себя, словно варварка!

Меня возмутило его нахальство. Как он посмел обозвать меня, Элизабэт Коллинз, варваркой? От одного этого слова у меня волосы дыбом вставали, а если уж и представлю себе образ типичного дикаря, так совсем дурно становится.

Я повернулась к нему, сложила руки на груди и стала стучать носком своей тяжелой туфли по дереву.

– Ты пришел меня позлить? – недовольно фыркнула я.

Дерек поднял ладони и сделал шаг назад. Его и без того огромные круглые глаза стали еще больше, а густые брови поползли наверх.

– Нет‑нет, – приговаривал Дерек, краснея, – просто хотел справиться о тебе. Ты перестала приходить к развалинам. Все спрашивают о тебе.

Раньше я часто сбегала с соседскими детьми к развалинам аббатства. Ходили слухи, что там обитают призраки монахов. А мне всегда было интересно поглазеть на настоящих духов, хоть Джон и говорил, что все это брехня. А я верила. Но Джон сдал меня сначала маме, а мама – папе. И мне запретили эти походы.

– Дерек, – я опустила руки и сложила их за спиной, – у меня полно забот: в ноябре меня отправляют в закрытый пансион – образовываться. Поэтому я и не прихожу.

– Ты уедешь из Уитби? – он потупил взгляд.

– Да, – я заметила, что Дерек расстроился. – Но впереди еще целый месяц!

– А когда ты вернешься?

Его вопрос ввел меня в ступор. Я не знаю, чем закончится сегодняшний день, а он спрашивает, вернусь ли я после обучения. Я подошла к нему и поправила выбившуюся прядь.

– Не знаю, Дерек, быть может, и вернусь.

– Надеюсь, тебе понравится в пансионе, – Дерек явно хотел сказать мне что‑то другое, но почему‑то передумал.

Я вернулась домой ближе к обеду. В гостиной стоял запах золы, и я решила открыть окна – дышать было невозможно. Как только я отодвинула вторую раму, с улицы тут же стали доноситься громкие звуки: автомобили, голоса, крики, смех – все смешалось в единую какофонию и било по ушам. Я закрыла окно.

– Элизабэт, немедленно закройте окно! – Кэтрин показалась в дверях.

– Уже, – громко ответила я, поскольку Кэтрин была глуховата.

Наша пожилая домоправительница давно перестала брать плату за свои услуги. Вместо этого она попросила отца дать ей возможность дожить свой век в доме, в котором она сама выросла. Отец охотно согласился, дав Кэтрин возможность стать полноправным членом нашей семьи. Она замечательная женщина, заменившая мне и Джону вечно путешествующих бабушек, но была у нее одна раздражающая черта: любовь командовать нами, детьми.

– Ты снова бегала к морю? – Кэтрин принялась разжигать огонь в камине. – Несносное дитя, отец будет злиться.

– Так вы не говорите ему – и не будет, – я задернула тяжелые пыльные шторы и уселась в кресло возле камина.

– Несносное дитя, – ласково проговорила Кэтрин, – тогда помоги мне накрыть стол к обеду, а я подумаю.

– Шантажируешь меня? – я поправила непослушные кудри. – Никакой свободы в этом доме!

Кэтрин, кряхтя, поднялась с колен и стала отряхивать белоснежный фартук. А потом она строго посмотрела на меня, сложив руки по бокам.

– Юная леди, – от ее голоса хотелось скрыться, – марш на кухню!

Я нехотя поднялась с кресла. Быстро показала язык отвернувшейся Кэтрин и тут же побежала к месту каторги, надеясь, что Кэтрин не заметила моего жеста.

На кухне стоял запах картофеля и рыбы. Я поморщилась от скучного однообразия нашего рациона и прошла к большому стеллажу с посудой.

“Мама, папа, Кэтрин, Джон, я и мистер Робертс”, – я отсчитывала нужное количество белоснежных фарфоровых тарелок.

Одна из них оказалась с небольшим сколом, но я все равно решила отнести ее в гостиную. Скол был крохотным и едва заметным, к тому же он никак не мешал тарелке выполнять ее главную функцию.