Дневник между миров. Часть 1.

Пролог.

ДНЕВНИК МЕЖДУМИРЬЯ.

КОРОЛЕВСТВО АРКАНУМ.

КНИГА 1. ЧАСТЬ 1.

«АХ, Я ДЕВЧОНКА, АХ, ХУЛИГАНКА! АХ, Я ДЕВЧОНКА, Я – ПОПАДАНКА!»

Меня зовут Лаари — имя, что в древнем арнумарском наречии означает «Весенняя ночь»: тихая, лунная, полная тайн и проблесков света в предрассветной тьме. Я — пра-пра-пра-внучка в каком-то там, далёком колене Легендарной Королевы Аранума Эрики Тулкониэль, или, как её называют в балладах, Эрики Сильной. Родные — родители, сестры, братья и вся эта бесконечная паутина из родственников в «дцатом» колене — не устают твердить, что я на неё похожа. Не внешне, разумеется: у меня волосы цвета лунного серебра, а глаза — как осенние листья в золотом сиянии, а не те рыжие вихри и зелёный огонь бури. Но по характеру — я такая же упрямая, как корни векового дуба, авантюрная, с душой, что не терпит оков и всегда тянется к запретным горизонтам. Да, я ещё забыла упомянуть: я — самая старшая в семье. И, судя по всему, трон Королевства Аранум неизбежно ляжет на мои плечи. Поэтому поведение наследницы уже столько лет сеет трепетный ужас по всему королевству: мои «невинные» проделки — от заклинаний, что окрашивают городские фонтаны в радугу, до ночных вылазок в запретные леса — стали легендами, которые рассказывают шепотом у каминов, с лёгкой дрожью в голосе.

Не хочу я быть королевой! Не хочу, и точка! Мне и так хорошо без этой короны — без интриг за троном, без фальшивых улыбок на приёмах и решений, от которых рушатся целые империи. Уж лучше пусть мой следующий по старшинству брат Арээла — «Золотой ястреб», с его острым, как клинок, умом стратега и дипломата — надевает эту ношу. У него обязательно получится: он умеет балансировать на острие ножа, между арнумарскими традициями и человеческими страстями, не теряя равновесия. А я уж как-нибудь обойдусь без всего этого — с книгами, звёздами и ветром в волосах.

Мой отец, нынешний правитель Королевства Аранум — король Фириат, «Темный огонь» (и это имя поистине отражает его сущность: в гневе он пылает, как вулкан, спалённый древними проклятиями, — один его взгляд может опалить душу), в очередной раз не выдержал. После моей крайне удачной проделки в столичной Школе магии — Primus litterarum magus, где я «случайно» оживила статую дракона, и та, ревя пламенем, устроила хаос на уроке алхимии, разметав колбы и испепелив мантии недолгих учеников, — батюшка осерчал. Помянув всех сущностей нижних миров — от теневых духов до забытых богов хаоса, — он всё-таки подверг меня «суровому наказанию»: изучению истории нашего Королевства. Бррр! Не люблю историю — такая скука, пыльные свитки и бесконечные даты! Хотя в детстве я очень увлекалась старинными легендами: пряталась под одеялом с фонариком и жадно слушала кормилицу, рассказывающую сказания о героях и проклятиях.

Итак, в очередной раз, после этой крайне удачной проделки, отец решил, что пора меня направить на путь истинный. Он проводил меня в свою тайную личную библиотеку — укромное святилище в сердце дворца: высокие своды, усыпанные паутиной веков, полки из чёрного дуба, где тома шептали заклинаниями и хранили эхо забытых эпох, воздух, тяжёлый от аромата пергамента, ладана и пыли. Подойдя к стене, скрытой гобеленом с изображением древнего сражения, он коснулся рун — и панель отъехала, открывая небольшой хрустальный ящик, переливающийся внутренним светом, словно живое сердце. В нём хранились наши главные святыни: «Дневник Легендарной Королевы» — несколько довольно древних рукописных тетрадей со «скучным содержанием». Хотя я их никогда не читала, но вот брат после прочтения сего опуса предков как-то уж очень мрачно выглядел — бродил по дворцу неделями, не спал ночами и бормотал что-то о «проклятой крови».

— Читай, Лаари, читай! — произнёс отец, его голос, обычно твёрдый, как королевский эдикт, сейчас дрожал от волнения. Он кивнул на портрет рыжеволосой девушки, висевший над столом: живое изображение, где зелёные глаза горели дерзким огнём, а лукавая полуухмылка таила вызов. — Эти Дневники опишут тебе становление нашего Королевства. Говорят, ты очень похожа на неё — на Королеву Эрику Леию Тулкониэль. Так вот, она тоже очень не хотела быть королевой Аранума. Мало того, она этому яростно сопротивлялась.

Я удивлённо посмотрела на отца — слова его эхом отозвались в душе, пробудив любопытство, — а он продолжал говорить, не отрывая взгляда от портрета, словно видел там отражение собственной молодости.

— Она была очень обычной женщиной: простой, скромной и отнюдь не арнумарской красавицей, той, что ослепляет с первого взгляда. Но ведь стала Королевой — да ещё какой! — Правитель вдруг резко развернулся ко мне, глаза его вспыхнули тёмным огнём. — Ага, ты удивлена! Мало того, она стала Императрицей! Оригинал истории и её официальная версия всегда сильно отличаются, дочь моя. Прочтёшь это — и поймёшь многое. И может, Великий Творец ниспошлёт на тебя хоть какое-то просветление!

На этом отец, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел прочь из библиотеки, оставив дверь приоткрытой — шорох его шагов затих в коридоре, а я осталась наедине с пылью веков и тяжестью наследия.

А я взяла первую тетрадь, забралась с ногами в массивное кресло напротив стола — обитое бархатом, с подлокотниками в форме листьев древнего дуба, — и открыла Дневник. Странная тетрадь: переплёт из неизвестного материала, гладкого, как шелк паутины, и страницы из не менее загадочной белоснежной бумаги, что не желтела со временем и казалась почти живой. Что это за колдовство такое? Руны? Или дар из-за Грани Миров? На обложке, выцветшими, но чёткими буквами, начиналось: «И чтобы помнить о каждом из вас, мои верные и мои вечные, я буду вести этот Дневник...»

Глава 1. "Доконай меня окончательно и выиграй мобильник"

Запись 1. "Доконай меня окончательно и выиграй мобильник!"

*Слово не воробей! Вылетит неосторожное — вернётся трехэтажное!

(Народная мудрость)*

Господи... Дорогой боженька... ну как же голова-то болит! Не болит — она ревет, пульсирует, словно внутри черепа устроили оркестр из кузнецов с молотами, бьющими по наковальне. Откуда эти вопли? Драную кошку, что ли, асфальтовым катком раскатывают? А рядом ещё и бритвой по стеклу водят — раз за разом, для придания процессу особой «музыкальности»: скрежет, визг, эхо, что отдаётся в висках, как удар тока. Прям какой-то конкурс: «Доконай меня окончательно и выиграй мобильник!» Мля... (Это первое, что мне в голову пришло, когда я очнулась — или, вернее, попыталась вынырнуть из забытья, — а потом мир снова закружился вихрем боли, и я упала в спасительную тьму).

В общем и целом, во второй раз пробуждение прошло помягче — без немедленного обвала в бездну. Но визг не унимался: он накатывал волнами, пронизывая тело, как иглы, и, похоже, у меня в этот момент запускался «круговорот похмелья в природе»: пьянка — головняк — сушняк, вечный цикл, что высасывает силы, словно вампир. Третья фаза состояния ещё не наступила, но это ненадолго — тело уже ныло от жажды, предвещая неизбежное. А визг-то откуда? И сколько можно терпеть? Я ещё, наивная, думала, что самое страшное — это когда гламурные блондинки на распродаже шмоток что-то не поделили: их визги были тогда, как сирены в ушах, режущие нервы. По-моему, хуже того ничего не было. До этого момента. Да пристрелите же кого-нибудь этого страдальца — или страдалицу? — наконец! Кто ж так божью тварь мучает? Жалость к неизвестному бедолаге смешалась с моим собственным отчаянием: я корчилась в этой полутьме, пытаясь собрать мысли в клубок, но они ускользали, как песок сквозь пальцы.

Так, пора определить свою ориентацию — в пространстве, разумеется, без всяких подтекстов. Где это я, мать вашу, и какого чёрта у меня такой «головняк»? Нет, я, конечно, люблю выпить — и на Новый год это святое дело, праздник, когда мир искрится шампанским и фейерверками. Но, во-первых, Новый год я праздную исключительно в семейном кругу: это наша традиция, у камина с родными, с ароматом мандаринов и смехом под «Иронию судьбы». А во-вторых, в семейном кругу я никогда не нажираюсь до потери пульса. Дома я — «овечка невинная»: нигде, ни с кем, никак, ни разу — и даже пробки от шампанского не понюхаю, и то с опущенными очами, как пай-девочка из старых фильмов. Это раз.

Два. В глазах больше не двоится, боль утихает, превращаясь в терпимую пульсацию — как после удара, но без тошноты. Значит, пора реконструировать предшествующие события: шаг за шагом, как в полицейском протоколе, без фантазий. Я еду... Я еду к закадычной подруге с подарками: Новый год на носу, а там соберутся все наши «присердечные и закадычные» — компания, где воспоминания теплее вина, а смех не смолкает до утра. И я еду по автомобильной развязке в коммерческом автобусе —стареньком, скрипящем на поворотах, с запахом мокрых сидений из кожезама и выхлопа бензина. Вспышка — ослепительная, как молния в ночи, — «головняк» — отруб — снова «головняк»... Значит, не «похмелье», а жаль — оно хотя бы знакомо и предсказуемо. Нет, это авария. Или с развязки мы летели гордо, почти как орлы, в свободном падении? Или несчастная развязка наконец-то рухнула, не выдержав всех тягот жизни — пробок, дождей, перегрузок и зимнего льда? Но если бы мы «орлами» планировали, то вокруг был бы вечерний сумрак, относительно светло от фонарей и фар, и народ по меньшей мере стонал от травм, а то и кричал о помощи, привлекая сирены спасателей.

А тут — этот бесконечный визг... И людей не слышно: ни стонов, ни окриков, ни гула толпы. Только эхо в ушах, как в пустой пещере. И, в принципе, можно отметить, что свет исходит только от огня: он пляшет вокруг меня, лижет тени жадными языками, отбрасывая жуткие блики на обломки. Это значит только одно: развязка рухнула, автобус раздавило в лепёшку, а меня выкинуло — я ведь стояла у двери, ближе всех к краю ада. Все остальные... Часть, наверное, умерли трагично, под тоннами бетона; часть в глубоком отрубе от ранений, борются за каждый вдох. А я — «чудо природы», меньше всех пострадала: отделалась ушибами, царапинами и этим проклятым визгом. И визг этот, выходит, — работающая техника где-то неподалёку: нас уже выкапывают из-под завалов, спасатели с гидравлическими ножницами, фонарями и рациями. Это хорошо... Тогда надо всего лишь податься к ближайшему «выходу на волю». И кажется, даже «свет в конце тоннеля» маячит впереди — слабый, но манящий, как обещание жизни.

Что ж, поползла я в сторону этого света — потихонечку, полегонечку, на локтях и коленях, сквозь грязь и обломки, что царапали кожу, как когти. Со страстным намерением осчастливить команду спасателей своим «безвременным счастливым воскрешением»: представьте их лица — перепачканная, но живая! Новый год с подружками, похоже, накрылся медным тазом — да и праздники тоже. Придётся на больничный угомониться: гипс, уколы, сочувственные взгляды от коллег... Блин, какая досада — вместо фейерверков и тостов, анализы и компрессы.

Ползя по этой грязи — сырой, липкой, пропитанной запахом горелого металла и бетона — навстречу пятну света, что маячило где-то впереди, словно спасительный маяк, я решила немного оценить обстановку: систематизировать хаос в голове, чтобы не сойти с ума от адреналина и боли. Нужно было держаться за факты, как за якорь в шторм.

1. Вокруг как-то сыро — это странно для зимы, когда снег хрустит под ногами, но если здесь бушевал пожар после аварии, то это объяснимо: снег растаял от жара, превратившись в эту вязкую жижу, что пропитывает одежду и чавкает под ладонями. Логично, хоть и мерзко.

Глава 2. «Ни одно доброе дело не останется безнаказанным...»

ЗАПИСЬ 2. «Ни одно доброе дело не останется безнаказанным...»

В жизни всегда есть вакантное место подвигу!

...Надо только быть подальше от этого места.

(Народная мудрость)

И создал Бог женщину....

Существо получилось злобное, но забавное!

(Факт)

По странному, мерному покачиванию мне казалось, что я лежала в какой-то гигантской колыбели, укачиваемой ветром, — я медленно открыла глаза, пытаясь разогнать остатки тумана в голове. Боль в затылке утихла до тупой пульсации, а мир, вместо того чтобы плыть, как в кошмаре, обрёл контуры. Передо мной маячили спины двух мужчин — или, судя по широким плечам и уверенной осанке, воинов — в странных одеждах, что казались вышедшими из забытых эпох: туники из плотной ткани, перехваченные ремнями с ножнами, и плащи, развевающиеся на ветру. Их прически — длинные волосы, собранные в высокий хвост, — переливались на солнце, как гривы диких лошадей. Блин, да вы, дяденьки, однако, как пара героев японского аниме смотритесь: один — «брюнетчик» с тёмной косой, другой — «блондинчик» с золотистыми локонами. Жаль, вижу вас только со спины, без лица — без этой драматической харизмы. Что за ерунду я сейчас думаю? — промелькнула в голове шальная мысль, и я сама удивилась своей иронии: в такой момент мозг рисует комиксы, вместо того чтобы паниковать.

Я потихоньку осмотрелась вокруг, не шевелясь, чтобы не привлечь внимания, — осторожно окинув взглядом эту новую «действительность», словно разведчик в вражеском лагере. Лежала я на чём-то мягком, но колючем, что периодически «вздрагивало» от толчков и скрипело подо мной. Чуть скосив глаза в сторону, я увидела деревянный бортик — грубо сколоченный, с щелями, через которые просачивался холодный воздух, — и пучок соломы у моего плеча, жёлтый и пахнущий пылью и сеном. Я осторожно пошевелила пальцами — и нащупала ту же солому возле руки, сухую и колючую, как напоминание о сельской простоте. Осмотрев себя насколько это было возможно — руки в перчатках, шуба на плечах, сумка на боку, — я наконец сообразила: еду в телеге, лежу на соломе, заправленной в повозку, что тащат лошади. И почему-то не мерзну... Хотя вокруг зима — снег искрится на полях, мороз щиплет щёки, а дыхание вырывается паром. Мои вещи при мне: очки на месте, сумка не пропала. Интересный сон... Хотя какой-то он странный, слишком детализированный — от запаха лошадиного пота до скрипа колёс по ухабам. Видимо, сильно я головой приложилась после аварии: мозг, спасаясь от реальности, плетёт эту паутину из воспоминаний о книгах и фильмах.

Но мой «сон» так и не желал пропадать — напротив, он упрямо крепчал, обретая краски и звуки. Одежда у «парней» — или, если не парни, то ладно, буду считать вас мужчинами, судя по контурам фигур — явно «средневеково-феодальная»: штаны, заправленные в сапоги, куртки с капюшонами, усыпанные металлическими заклёпками. Только ткани... какие-то необычные, на шёлк похожие — гладкие, переливающиеся на свету, с лёгким блеском, словно пропитанные чем-то магическим. Нет, не было таких тканей в Средневековье у простого сословия, это я точно помню из уроков истории и бесконечных сериалов: крестьяне ходили в грубой шерсти, а это — как у дворян из книг про фэнтези-миры. Стоп, вот уже вижу их оружие: лук через плечо, колчан со стрелами, и мечи на поясах — клинки в ножнах, украшенных рунами. А значит, вы, парни, далеко не «простое сословие» — воины, стражи или рыцари из баллады. Бредятина... Какой-то сон слишком реальный получается: лошади фыркают, телега скрипит, ветер несёт запах хвои. А мне, что, Новый год вообще привиделся? Или вся моя жизнь до аварии — иллюзия? Бред!

И что тогда происходит? В голове закружились сценарии, как в детективе: два предположения, логичные на первый взгляд, но оба абсурдные, как сюжет плохого фантастического фильма. Первое: я поехала отдыхать в пригород, есть шашлык в честь Нового года — лес, снег, мангал, — меня ушибло шишкой, неожиданно сорвавшейся с ветки (тут мне вспомнилась школа, история про Ньютона, яблоко и «Закон всемирного тяготения»: гравитация шутит жестоко). И спасли несчастную девушку, заблудившуюся в лесу и ушибленную шишкой, сильно продвинутые, в плане историческо-фэнтезийных костюмов, «ролевики» — энтузиасты, что разыгрывают средневековье с полной отдачей: от ткани до оружия. Шикарно, конечно, — романтика, костры, песни под луной, — но не реально, хоть и весело. Такое предположение вызвало у меня лёгкую улыбку — губы сами растянулись, несмотря на абсурд.

Впрочем, «парни» впереди, словно почуяв мою внутреннюю усмешку, вдруг стали о чём-то переговариваться — голоса низкие, ритмичные, с ноткой настороженности, что пробирала до мурашек. Я потихоньку прильнула ухом, затаив дыхание: незнакомая речь, или это акцент такой сильный? Слова текли, как река на древнем наречии — мелодичном, с гортанными переливами и шипящими согласными, что эхом отдавались в ушах, как шепот ветра в кронах. Хотя, какой-то странный у них акцент, да и вообще, я такой язык что-то не припоминаю — ни из школьных уроков, ни из путешествий, ни из тех бесконечных сериалов о рыцарях и драконах. Он казался... живым, пульсирующим, словно пропитанным магией, а не просто имитацией для шоу. Сердце заколотилось сильнее: если это сон, то почему он не рассеивается? А если нет... Тогда что ждёт впереди — пробуждение или новая реальность?

Так, под мерное покачивание телеги — скрип колёс по ухабам, фырканье лошадей, холодный ветер, что нёс запах хвои и дыма от далёкого костра, — и в мои развесёлые галлюцинации постепенно стали возвращаться воспоминания о произошедшем со мною ранее. Не полностью — обрывками, словно кусочки странной головоломки, что появлялись и исчезали вновь и вновь, перетекая в калейдоскоп образов. Перемешиваясь с окружавшей меня необычной действительностью: вот вспышка аварии — визг металла, падение, — а вот я ползу из-под обломков, швыряю склянку в серую тварь, и зелёное пламя вспыхивает, как в кошмарном сне. Почему я «взорвала» какую-то мерзкую язвенную образину с волчьими клыками? И деревья вокруг... Эти ели какие-то странные, слишком ветвистые, с густой хвоей, что цеплялась за края телеги, словно живые пальцы. Красиво, практически рождественские ели — серебристые от снега, величественные, как в сказке, — но не помню я у нас таких елей: наши скромнее, без этой эпической мощи. Я крепко зажмурилась на мгновение, с силой, надеясь, что это всего лишь сон — яркий, но рассеивающийся при первом усилии воли. «Проснись, идиотка!» — мысленно приказала я себе, считая до десяти в тишине. Но, открыв глаза, я опять увидела перед собой лес — бесконечный, древний, с тенями, что плясали между стволами, — и спины странных всадников в их «костюмах», что теперь казались не бутафорией, а настоящей бронёй.

Глава 3. «Мужчины как правительство...»

ЗАПИСЬ 3. «Мужчины как правительство...»

Мужчины как правительство.

Красиво обещают, и так же красиво объясняют,

почему не сдержали обещание.

(Народная мудрость)

Да, если бы я только знала заранее, каково это — проснуться в объятиях двух «рыцарей», — пошли бы они оба лесом. Спать на полу, без одеял и подушек. И ковер я бы отобрала к чёрту! Так бы и валялись на голом полу, в холодных объятиях ночи. Как говорится, мужчины делятся на два вида: «сволочь обыкновенная» и «сволочь необыкновенная». Эта мысль мелькнула в голове, ещё сонной, но уже полной скепсиса, когда я наконец-то вынырнула из объятий дремоты в реальность этого безумного мира.

Проснулась я от того, что почувствовала на своей талии чью-то руку — да ещё как-то подозрительно по-хозяйски расположившуюся там, тёплую и тяжёлую, словно она обвела невидимую территорию. Кожа отреагировала мгновенно: по телу пробежали мурашки, а сердце заколотилось в ритме тревожного набата.

- Вот зараза, — подумалось мне с горечью, ярость вспыхнула, как искра в сухой траве. — Доверяй после этого людям... Я же ясно сказала: ни касаний, ни приставаний!

Я резко открыла глаза — взгляд сфокусировался на лице Алана, что нависало надо мной в полумраке комнаты, освещённой лишь первыми лучами рассвета, проникающими сквозь тяжёлые занавеси. Он смотрел на меня с такой нежностью, что напомнил чем-то статую эпохи Возрождения — идеальную, скульптурную, только слегка разноцветную от утреннего света, что играл на его тёмных волосах и чуть рыжеватой щетине. Глаза его, цвета грозы, глубокие, как лесные озёра, таили заботу, а губы изогнулись в лёгкой, почти робкой улыбке. Я чувствовала, как его рука осторожно касалась моей щеки — лёгкими, нежными прикосновениями, словно он гладил хрупкую фарфоровую куклу, боясь сломать. Ну всё, прямо страстный возлюбленный глядит на нежную возлюбленную, со смертного одра скоропостижно вернувшуюся. И по щеке ещё гладит — трогательно так, что аж тошно мне стало от этой идиллии. Картина маслом — «Воскрешение любимой». Значит, он у нас «сволочь обыкновенная»: внешне благородный, а под маской — волк в овечьей шкуре.

Так, а рука-то чья на талии? Я почти скрипнула от злости зубами — челюсти сжались, а в горле встал комок ярости. Рука, похоже, Равэона... Теплое, уверенное давление — это его, блондинистого плута. Рав, значит, «сволочь необыкновенная». Ну всё, сейчас я вам устрою картину маслом — «Возвращение любимой из Преисподней!», с кровью, криками и моим знаменитым фирменным сапогом в придачу.

— Дорогие мои мужчины, — елейным голосом промурлыкала я, но в тоне сквозила сталь, а глаза сузились в щёлки; я медленно, как змея, готовящаяся к броску, отодвинулась, чтобы сесть на кровати, перина смялась подо мной с жалобным скрипом. — Такими извращениями, как вы поняли сразу, я не страдаю: у меня по жизни ровно один мужик — в сердце, в постели и в печёнках сидит, — поэтому у вас ровно десять секунд, чтобы объяснить всё происходящее. Иначе дальше я начну кровавое отмщение — с депортацией виновных на тот свет. Вчерашнее вам покажется сказочкой для добрых детей!

Парни молниеносно спрыгнули с кровати — движения их были быстрыми, как у оленей, почуявших охотника; подушки полетели в стороны, а одеяла соскользнули, обнажив простыни, смятые в беспорядке. Их лица побелели, глаза округлились от удивления, и они замерли поодаль, как провинившиеся щенки.

— Лейа, ты ночью плакала и по кровати металась — тело билось в судорогах, словно в лихорадке, ещё холодная, как лёд, была, — выдохнул Алан, поднимая руки в защитном жесте, голос его дрожал от искренней тревоги, а Рав кивнул, сглатывая, его зеленые глаза были полны вины. — Мы беспокоились за тебя! Думали, демон какой-нибудь вернулся, или ты видишь кошмар с ритуалом — вот и грели, чтобы отогнать от тебя холод.

— И что, повыла бы и успокоилась бы сама, — прошипела я, вскакивая с кровати окончательно, ноги коснулись прохладного пола, а кулаки сжались по бокам; ярость бурлила, но под ней пряталась уязвимость — воспоминания о ночных тенях и кошмарах кольнули болью. — Что теперь это повод был меня лапать? Это что, народная поговорка «какими б ни были узкими рамки, в них всегда остаётся лазейка» в действии? Вы же обещали — отдельные подушки, никаких касаний! А теперь я здесь, как в ловушке между двух... двух волков в овечьих шкурах!

Парни возмущённо уставились на меня — их лица исказились практически в унисон, брови сдвинулись, а челюсти сжались в едином порыве негодования, — и только сейчас я заметила, что они уже полностью были одеты и готовы к дороге: плащи накинуты, мечи при поясе, сапоги начищены до блеска, словно они ждали сигнала к поездке. Вот чёрт! Язык мой — враг мой: слова вырвались, как стрелы из лука, не давая шанса на размышления, и теперь воздух в комнате сгустился от обид и невысказанных упрёков.

— В каждой женщине сидит демон, — не выдержал Рав, его голос прогремел, как гром в ясном небе, зелёные глаза вспыхнули праведным гневом, а руки взметнулись в жесте отчаяния. — Да не лезли мы к тебе! Любой нормальный мужик в здравом уме и твёрдой памяти к тебе никогда не пристанет — характер у тебя ещё тот, колючий, как ежиха в норе. Внешность, мягко говоря, тоже лучшего желает: да ты худая, как тростинка, с этими острыми углами вместо нормальных женских форм. Яду в тебе на три королевства с запасом хватит — слова как кинжалы, каждый удар в цель. Одежду тебе принесли — сожгла! Спасли тебя дважды — рычишь, шипишь и ругаешься так, что любой разбойник позавидует твоему арсеналу ругательств! Про поведение и этикет я вообще молчу: даже словом «леди» тебя назвать можно только сильно перепив или заморских дурман-трав нанюхавшись!

Глава 4. "Студенчество - лучшие годы жизни..."

ЗАПИСЬ 4. «Студенчество – лучшие годы жизни...»

Студенчество – лучшие годы жизни.

Выпустился c одной каторги

и еще не устроился на другую.

(народная мудрость)

Первое студенческое утро... Первый студенческий враг... Первый студенческий друг...

Как и говорилось ранее, до Рябинки мы доехали без особых приключений. Дядя Миша, не теряя времени, сразу отвёл меня в Litterarum Magus и сдал на руки местной приёмной комиссии. Маги скрючились в недовольных гримасах: студентка на второй семестр? Ей ведь ещё экзамены за первый сдавать, а она — чистая деревенщина. А вдруг грамоте не обучена? К моему удивлению, я оказалась не только грамотной, но и довольно подкованной, чем изрядно поразила дядю Мишу. Позже я шепотом поведала ему правду: все мои знания устного и письменного местного диалекта зиждились на извинениях и заклинаниях одного мерзкого, самовлюблённого брюнета. А вообще, в данный момент, я — сиротка невинная. Маменьку и папеньку злые оборотни загрызли. Примите девочку на обучение — она способная. Честно-честно.

Маги провели ряд тестов, и — о чудо! — выяснилось, что я, как любая женщина Аранума, обладала врождённой способностью к бытовой магии. За это меня, после того как дядя Миша внёс небольшую лепту в финансовое благосостояние Litterarum Magus — читай, в личный карман приёмной комиссии, — зачислили на факультет «Бытовой магии и лекарственных зелий». Как потом рассказал мне дядя Миша, все эти Litterarum Magus якобы существовали на полном государственном обеспечении, но это нисколько не мешало магам принимать «спонсорскую помощь» от рвущихся к знаниям студентов в добровольно-принудительном порядке. Да, «джентльмены, эту страну погубит коррупция» — и даже скорее, чем в неё вторгнутся орды демонов. Бедный дядя Миша так раскошелился на малознакомую девчонку из России только потому, что я оказалась землячкой. Вот закончу учиться, заработаю денег — и верну всё до копеечки.

- «Ну и как ты собралась это сделать? Вернуть всё до копеечки?» — мелькнула в голове шальная мысль.

Потом мы, для достоверности, слезно попрощались с дядей Мишей. Его глаза подозрительно заблестели — то ли от волнения, то ли от облегчения, что избавился от непредвиденной обузы. Я обняла его крепко, чувствуя, как под пальцами шуршит грубая ткань его куртки, пропитанной дорожной пылью и запахом деревенского дома. Рябинка, этот древний город знаний, раскинувшийся у подножия холмов с их шёпотом ветра в кронах, казался мне теперь не просто новым пунктом приключения, а началом новой главы — полной загадок, друзей и, возможно, тех самых врагов, о которых шептали легенды этого мира. Дядя Миша помахал мне рукой напоследок, сел на своего коня и его силуэт растворился в толпе студентов и магов, спешащих по мощёным улочкам, и я, сжимая в руках новенький свиток с подтверждением зачисления, шагнула в ворота академии. Сердце колотилось от смеси страха и возбуждения: что ждёт впереди в этих стенах, где магия переплеталась с интригами, а «простая деревенская девчонка» либо вернется домой, либо станет жертвой чужих амбиций?

Дальше мне выдали карту местного студенческого городка — это был обширный комплекс зданий, утопающих в зелени парков, — а к Litterarum Magus, как выяснилось, довольно ненавязчиво примыкал сам городок Рябинка с его мощёными улочками. Вместе с картой мне вручили расписание занятий и подробный список необходимых предметов для обучения, который я с жадностью прочитала, предвкушая свою новую жизнь среди книг и заклинаний. Из этого списка следовало сделать несколько действий.

Первое. Взять магические книги. Далее шёл внушительный перечень томов — от азов зельеварения до продвинутых трактатов по травоведению. Особенно меня впечатлил двухтомный талмуд под названием «Деревенские знахарки лечат: правда или миф?», который, судя по описанию, весил около десяти килограммов. Кто же мог сочинить такую махину на трезвую голову? Я представила себе седого мага, с бутылкой в руке, склонившегося над пергаментом в полумраке башни, и не смогла сдержать улыбки.

Второе. Взять студенческую форму. Список предписывал обзавестись полным комплектом: двумя парами облегающих замшевых бридж, двумя куртками из того же материала, сумкой для магических книг и прочих учебных принадлежностей, двумя шерстяными зимними туниками, двумя шёлковыми летними туниками, двумя парами лёгких летних бридж из тонкой замши, камзолом и, для женщин, — двумя шёлковыми платками. Это выглядело практично и элегантно, как будто академия стремилась приучить нас к балансу между комфортом и традициями: ткань должна была выдерживать и лабораторные опыты с бурлящими зельями, и холодные ветра местной погоды.

Третье. Швабру, ведро и тряпку. Оказалось, что студиозусы — то есть мы, будущие маги, — убирали свои комнаты собственноручно, без всяких чар. Общие коридоры в общежитии убирались магическими способами, но на личных покоях лежали строгие запреты, блокирующие любые попытки упростить быт заклинаниями. Короче говоря, приучали нас к будущим суровым трудовым будням, напоминая, что даже в магическом мире чистота и дисциплина — основа всего. Я вздохнула, представив себе, как буду скрести руками полы под кроватью, но в глубине души поняла: это урок смирения, без которого настоящая сила просто растает, как дым от неудачного зелья.

Четвертое. Ключ от комнаты и талоны на питание. Последний пункт включал ключ к личной комнате в общежитии и талоны на три приёма пищи в день: завтрак, обед и ужин. Всё это подавалось в просторной столовой академии, где, судя по написанному, еда была не только питательной, но и иногда «обогащалась» лёгкими чарами для бодрости духа.

Глава 5. "Тяпница..."

ЗАПИСЬ 5. «Тяпница…»

Красота — тоже добродетель,

красивая женщина не может иметь недостатков.

(Шиллер)

День. Время перед пьянкой...

Я спала, спокойно спала, до некоторого поры, пока меня не начали будить. Зря они попытались — я недовольно дёрнула ногой, уткнувшись еще глубже в подушку. Проще встретить на дорогах Трансильвании в глухую полночь морщерогого кизляка, чем меня утром разбудить. Тем более, если оставалось время, чтобы полноценно выспаться и никуда не бежать. Однако меня трясли за плечо — и очень настойчиво. Вот гады, выспаться не дадут! Да, встаю я, встаю, мама! Не опаздываю я на работу!

И я открыла глаза.

Я была не дома. Я, по-прежнему, находилась в комнате общежития Litterarum Magus при Рябинке. Солнечные лучи пробивались сквозь витражи, отбрасывая цветные блики на ковёр и стопки книг на столе, а воздух был пропитан лёгким ароматом травяного чая и свежести. Комната, с её скромной, но уютной мебелью — кроватью под балдахином, шкафом с висящей формой и парой кресел у окна, — напоминала о новой реальности, куда меня забросила судьба.

Надо мной наклонился барон Лот — его рыжие волосы растрепались, а зелёные глаза светились смесью беспокойства и нетерпения:

— Рика, вставай! Полдень уже! Я даже волноваться начал — вдруг тебя твои враги нашли!

— Лот, демон побери! Такой сон прервал. Я свой дом во сне видела, — отмахнулась я от него, отвернувшись в другую сторону и проворчав сонным голосом: — Уж полдень близится, а Рика все продолжает спать.

Воспоминание о сне кольнуло в сердце — тёплый дом, знакомые лица, снег за окном, как в том зимнем празднике, сон, что я так и не досмотрела. Но в реальность вернулся барон, и я почувствовала, как его рука снова коснулась плеча.

— Прости... Я тебе тут поесть принёс. Вставай давай, — он настаивал, тряся меня за плечо. Я, не открывая глаз, нащупала рукой подушку и швырнула её в барона, ориентируясь на его голос — та мягко шлёпнула его по груди, вызвав лёгкий смешок. Потом я резко села на кровати, взъерошив себе волосы пальцами; они спутались, как и мои мысли, полные тоски по утраченному родному миру.

— Лот, тут бар есть? Тьфу... То есть эта... Таверна, то есть, хоть какая-нибудь? — спросила я вдруг, чувствуя, как в горле першит, а грудь сдавливает тоска по дому. Мне так захотелось выпить, что я даже представила терпкий вкус коньяка, приятно льющегося по горлу, согревая изнутри. Хотя, какой тут, к чёрту, коньяк! Скорее всего, тут будет, как самый хмельной напиток — какая-нибудь разновидность самогонки, пахнущей травами и дымом очага.

— Есть. В городе. А тебе зачем? — барон удивлённо посмотрел на меня, его брови взлетели вверх, а в глазах мелькнуло недоумение; он явно не ожидал такого от своей «спасительницы».

— Зачем? Зачем? Выпить чего-нибудь крепкого и забористого я хочу, а что — нельзя? — я нагло уставилась на него, скрестив руки на груди; в груди нарастало бунтарское веселье, разгоняющее сон и грусть.

— Ну, магичкам, в принципе, можно. В принципе, — парень явно не привык видеть в своём окружении женщин, выпивающих крепкие спиртные напитки; его щёки слегка порозовели, но он не отступил, лишь почесал затылок, размышляя.

— Лот, я сейчас умоюсь, накрашусь, оденусь, сделаю ещё сто пять процедур — и мы пойдём кутить. Разумеется, весело, добродушно и со всякими безобидными шалостями, — я спрыгнула с кровати и потянулась, чувствуя, как хрустят суставы после долгого сна; тело ожило, а в душе забрезжил азарт — в этом чужом мире даже простая пирушка казалась приключением. — У вас тут караоке есть?

— Что... Кара... ? — барон явно был шокирован таким неожиданным моим поведением; он замер, моргая, словно перед ним предстала говорящая жаба из вчерашнего талисмана, и комната вдруг наполнилась неловкой тишиной, прерываемой лишь тиканьем часов на стене.

— Тьфу! Тут же средневековье! Ну, короче, объясняю популярно: есть у народа популярная песня. А ещё есть к ней не менее популярная мелодия. Итак, трубадуры играют мелодию наугад или по выбору, а народ поёт песню. Кто лучше всех спел — тот и молодец, — я опять рухнула на кровать и уставилась в потолок, размышляя вслух; фрески с рунами на своде казались далёкими звёздами, а слова текли сами, окрашенные ностальгией по родным развлечениям. — А вообще, на кой чёрт мне сейчас караоке — я ж местных песен не знаю. Ладно, Лот, выучу местные популярные песни — обязательно с тобой эту забаву попробуем.

Барон рассмеялся, и его смех, искренний и заразительный, разогнал последние тени сна; в воздухе повисло предвкушение — два дня каникул, город Рябинка с её таинственными улочками и, возможно, начало настоящего приключения, где обычная пьянка станет не просто забавой, а способом забыть о тоске по дому, хотя бы на миг. И я проснулась окончательно, чувствуя, как энергия переполняет тело, — впереди ждали таверна, смех и, быть может, первые нити настоящей дружбы в новом мире.

Я опять спрыгнула с кровати на пол — доски скрипнули под босыми ногами, — и взяла свою сумку; плеер и смартфон я решила у дяди Миши не оставлять. Мало ли что могло случиться в этом мире, полном магии и интриг, где даже сон мог принести видения дома. Достала я плеер, и включила музыку на полную громкость — ритмичные басы рока заполнили комнату, контрастируя с тихим шелестом ветра за окном, — и это вызвало дикое любопытство барона; он замер, наклонив голову, словно прислушиваясь к голосу из иного мира.

Глава 6.  «Что значит - "нажралась"? Да, я выпила. Да, я несколько раскрепощена!»

ЗАПИСЬ 6. «Что значит - "нажралась"? Да, я выпила. Да, я несколько раскрепощена.»

То, что все мы постоянно тянемся

к светлому и возвышенному -

не мешает нам время от времени

оттягиваться грубо и примитивно!

(жизнь)

Лучше выпить водки литр,

чем не выпить водки литр.

(факт)

О том, что слово — не воробей: иногда как чего ляпнешь в азарте, так потом и не знаешь, как из всего этого выкручиваться...

В общем, пока я занималась «восстановлением лица» в дамской комнате — аккуратно подкрашивая губы, поправляя тени на веках и набрызгивая лёгкий ароматический спрей, чтобы придать образу завершенности, — в таверну подтянулись студиозусы; их смех и топот сапог эхом разнеслись по залу, принося с собой запах осенней сырости и возбуждение каникул.

Пора начинаться спектаклю — моего личного, полного фарса и скрытого вызова. Порадую я своего «личного мелкого пакостника» сегодня вечером, подумалось мне, и внутри стал нарастать тот самый азарт, что разгонял скуку и тоску по дому. Так, плечи расправили, живот втянули — и лёгкой походкой от бедра вперёд, к завоеваниям; каждый шаг стучал по деревянному полу, как вызов, а треуголка на голове слегка покачивалась, добавляя шарма пиратской авантюристке.

К стойке я прошла походкой «охотницы на миллионеров» — грациозной, уверенной, с лёгким покачиванием бёдер, — подмигнула трактирщику, чьё лицо, изборождённое морщинами, словно карта сокровищ, осветилось намёком на улыбку, и сказала хриплым, игривым голосом, чтобы привлечь внимание:

— Любезный, мне и моему дорогому другу, господину барону носсэ Руадхри, для начала вина; потом чего-нибудь градусом покрепче и побольше хорошенько прожаренного мяса. Закусывать будем. А пока — нам по пинте пива и небольшую порцию «чего покрепче» для начала.

«Любезный» — коренастый мужчина с густой бородой и фартуком, пропитанным запахом дыма, — совершенно невозмутимо кивнул мне в ответ, его глаза блеснули пониманием; и в момент подал пиво — пенящиеся кружки с золотистой жидкостью, что искрилась в свете магических ламп, — и пару рюмок «чего покрепче», где жидкость переливалась янтарным блеском. Я взяла кружки в одну руку, рюмки в другую — балансируя с ловкостью, отточенной практикой — и неспешной походкой двинулась к Лоту, чувствуя на себе взгляды: любопытные, оценивающие, полные шепотков.

— Эй, барон носсэ Руадхри, наконец-то, горло промочим! — рявкнула я через весь зал, и мой голос, усиленный эхом сводчатого потолка, разнёсся, как клич капитана на палубе; головы повернулись, а воздух наполнился приглушённым гулом разговоров.

Студиозусы с любопытством начали поглядывать на нас — их лица, освещённые мерцающим светом камина, выражали смесь удивления и интереса; кто-то даже притих, ожидая развития. Надо отметить, что в трактире контингент оказался разнообразным, словно мозаика из разных миров: какие-то странные люди, похожие на гномов из сказок — низкорослые, крепкие, с густыми бородами, заплетёнными в косы, и руками, покрытыми мозолями от тяжелого труда, — сидели за столом, потягивая эль и обсуждая ковку; уже знакомые мне аранумарцы — красивые, с утончёнными чертами, — перешёптывались в углу, их глаза блестели аранумарским лукавством; люди — ну, люди везде люди, с простыми лицами и грубыми манерами, — громко спорили о ценах на товары.

А подальше от остальных, в полутьме, прятались какие-то мрачные тёмные личности: они сидели за дальним столом, закутанные в плащи с глубокими капюшонами, лица скрытые тенями, а руки — в перчатках, из-за чего определить их принадлежность к какой-либо расе я затруднилась; чем-то они напоминали наёмников из старых историй — холодные, расчётливые взгляды, шрамы, мелькающие в полумраке, и лёгкий запах металла от скрытых клинков.

— Ну давай, тяпнем по малой, — рухнула я за стол, опуская кружки и рюмки с лёгким стуком; дерево скрипнуло под моим весом, а Лот, сидевший напротив, кивнул с лукавой улыбкой. Мы тяпнули — рюмки чокнулись с чистым звоном, и жидкость обожгла горло огненным теплом; «что покрепче» на вкус походило на бренди — пряное, с нотками специй и дыма, что разогнало по венам волну бодрости.

Я сделала глоток пива — прохладного, с лёгкой горечью хмеля и пеной, оставляющей след на губах, — и осмотрелась вокруг: зал таверны, с его балками на потолке, увешанными гирляндами сушёных трав, и стенами, разрисованными сценами морских битв, дышал жизнью; воздух был густым от ароматов жареного мяса, табака и соли с моря, проникающей сквозь открытые окна, а далёкий шум волн за окном напоминал о близости моря. В этот миг я почувствовала себя частью этого мира — не просто гостьей, а героиней собственной саги, где каждый взгляд, каждый глоток мог обернуться приключением или стычкой.

— Барон, пока сидим с тобой тихо, ещё не время нашему представлению — народу мало, ты лучше скажи, как же ты докатился до жизни такой, что бароном стал? У тебя же вроде какой-то там степени родственности — вроде дядька барон был? — тихо спросила я, наклоняясь ближе через стол; в полумраке таверны, где мерцал свет свечей и потрескивал камин, голос мой утонул в общем гуле разговоров, но глаза Лота встретились с моими и в них мелькнула тень былой грусти.

— В прошлом месяце, как ты знаешь, всю мою родню из Загорья разорвали оборотни; мой отец тоже был барон, наша семья владела городком Приморье, но я младший сын, поэтому не наследовал титула, — печально вздохнул Лот, вертя в руках кружку с пивом; пена осела, оставив следы на стенках, а его пальцы, крепкие и мозолистые, сжимали глину, словно ища опору.