Дневник Волонтёра

Глава 1. Белый шум

Дождь был мелким, но навязчивым. Капли глухо барабанили по натянутому капюшону мембранной куртки, и этот звук — монотонный, ритмичный — отдавался Артёму прямо в виски, будто кто-то снаружи настойчиво стучал по черепу, требуя впустить холод внутрь. Воздух был тяжёлым, пропитанным сыростью и запахом прелой листвы; облака навалились на землю серой неопрятной массой, не оставляя небу ни единого шанса продохнуть.

Ноги в тяжёлых трекинговых ботинках тонули в липкой, чавкающей грязи. Вода, стекавшая откуда-то сверху, собиралась в мутные ручьи, которые бежали вниз по склону, разрезая рыхлую почву. Вокруг царило странное оцепенение. Ветер был несильным, он не выл и не сбивал с ног, а лишь лениво шевелил ветки облезлых кустарников, словно проверяя — живы они ещё или окончательно превратились в сухие коряги.

Перед ним высилось здание. Огромное, серое, оно казалось не построенным из бетона, а поглощённым самим временем. Пятнадцать лет тишины превратили бывшую лечебницу в каменный склеп. В окнах не было ни проблеска жизни, только чернота пустых глазниц, смотрящих на незваного гостя с холодным безразличием.

Артём остановился перед ржавыми воротами. Железо давно сдалось коррозии, покрывшись рыжими чешуйками, которые под дождём казались запекшейся кровью. Сквозь переплетение этих прутьев и корявых, мокрых веток деревьев, обступивших больницу плотным кольцом, едва проглядывал главный вход. Тяжёлые дубовые двери, облупившиеся и просевшие, ждали его в глубине этого мёртвого двора.

Артём присел на корточки у основания ворот. К счастью, время и природа сделали своё дело: нижний прут проржавел настолько, что его можно было отогнуть, а под ним зияла неширокая, но достаточная для худощавого мужчины щель в земле. Он протиснулся внутрь, стараясь не зацепиться курткой за острые края металла.

Теперь он стоял на территории бывшей больницы. Дорожка была разбита и заросла буйной полынью и крапивой, которые клонились под дождём к земле. Артём медленно пошёл к парадному входу, осматривая запущенный двор. Справа и слева стояли лавочки — деревянные сиденья давно сгнили, остались только покосившиеся чугунные основания, вросшие в грязь. Кусты шиповника разрослись дико и беспорядочно, цепляясь колючими ветками за воздух.

Под ногами хрустел мусор: обёртки от старых советских конфет, осколки коричневого аптечного стекла, сырой, размокший картон. Ветер, здесь, внутри периметра, ощущался ещё слабее, только тяжёлый, неподвижный воздух давил на плечи.

Он подошёл к массивной, просевшей двери. Поднял руку в перчатке, надавил на ручку. Она не поддалась. Тогда Артём упёрся плечом в дерево и толкнул сильнее. Дверь, сопротивляясь, со скрежетом, который, казалось, разбудил всех мертвецов в округе, подалась внутрь. Из образовавшейся щели на него пахнул затхлый, сырой, и как ни странно, тёплый воздух, несший с собой запахи плесени, пыли и чего-то ещё, неуловимо металлического.

Артём перешагнул порог, и тяжёлая дверь с глухим стуком встала на место, отсекая звуки дождя. Внутри воцарилась противоестественная тишина, которую тут же нарушил щелчок фонаря. Луч света — мощный, холодный, галогеновый — разрезал густую тьму, выхватив миллионы пылинок, замерших в воздухе. Артём потянулся к голове и стянул мокрый капюшон; капли воды сорвались с ткани, громко, как выстрелы, ударив по бетонному полу.

Он замер, прислушиваясь. Где-то далеко наверху, этажами выше, гулял сквозняк. Ветер путался в пустых коридорах, завывая в разбитых стёклах и хлопая какими-то створками. Этот звук создавал пугающую иллюзию жизни: казалось, будто там, в темноте верхних уровней, кто-то невидимый медленно ходит от палаты к палате, волоча за собой цепи или тяжёлую ткань.

Луч фонаря скользнул вперёд, открывая панораму бесконечного коридора. Потолок был усеян скелетами старых ламп — длинные люминесцентные трубки, покрытые слоем многолетней пыли, свисали на оголённых проводах, напоминая заснувших змей. Стены были поражены «болезнью» времени: масляная краска мертвенно-бледного цвета вздулась и лопалась, свисая огромными лохмотьями, обнажая сырой серый бетон.

Слева тянулась череда одинаковых дверей — облупившихся, просевших, с пустыми номерками. Справа же Артем увидел стойку регистрации — старый ресепшен, заваленный мусором и осколками. Рядом с ним на стене сиротливо висел стенд с надписью «Наши сотрудники». Время было беспощадно: лица на фотографиях давно стерлись, превратившись в безликие серые квадраты. Глядя на них, Артёму стало не по себе — казалось, что эти призрачные силуэты без глаз и ртов наблюдают за каждым его движением из своего бумажного небытия.

Артём брёл вперёд медленно, не торопясь, ступая осторожно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого мёртвого места. Но под ногами предательски раздавался постоянный креск — хруст битого стекла, сухого мусора и крошащегося бетона. Каждый шаг отдавался эхом в мёртвой тишине.

Луч света от фонаря скользил, облизывал стены, пол и потолок. Он выхватывал из мрака новые детали: раздувшиеся батареи отопления, похожее на арт-объект гнездо из проводов под потолком, сиротливо валяющийся детский ботинок.

Он вошёл за стойку регистрации. Здесь было ещё темнее и затхлее. Проведя пальцем по краю пыльного деревянного стола, он оставил на нём светлую полосу, похожую на шрам. Повсюду лежали старые бланки, журналы регистрации, смятые пачки сигарет «Прима».

Артём снял с плеч рюкзак, поставил его на пол. Расстегнув верхний клапан, он достал сложенный вчетверо лист бумаги .Это была ориентировка. Прямо над его пальцами горели крупные красные буквы: «ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК». Артём крепче сжал края листа, и сухая бумага негромко хрустнула в тишине. С фотографии на него смотрела девочка. Она улыбалась — открыто и искренне, как улыбаются только на снимках для семейного альбома. Но здесь, среди гниющих стен, эта живая улыбка казалась неуместной и пугающей.

Внезапно где-то в глубине коридора раздался шорох — короткий, сухой звук, будто чья-то ладонь проехалась по облупившейся краске. Артём резко вскинул голову, луч фонаря метнулся в темноту, выхватывая пустые дверные проёмы и клочья пыли. Сердце глухо ударило в рёбра. Он замер, вслушиваясь в капель дождя за стенами, но, не заметив движения, снова опустил свет на лист.