До последнего уровня

Глава 1

Профессор Миртон снова бил в одну точку.

Его сухой, скрипучий голос тянулся под высоким потолком аудитории, цеплялся за облупленные панели стен и оседал на студентах серой пылью, от которой хотелось зевать. За мутным окном висело тяжёлое небо Ультимы — низкое, металлическое, будто весь материк накрыли ржавой крышкой. Вентиляция гудела через раз, старые лампы дрожали, а длинные ряды парт были исцарапаны именами тех, кто сидел здесь до них и, скорее всего, давно уже работал на перерабатывающих линиях или грузовых платформах.

Алекс подпёр щёку кулаком и без особого интереса смотрел на дату, выведенную на центральном экране:

369 год Новой Эры.

Профессор Миртон стоял под ней, как жрец перед алтарём.

— Запомните этот день, — произнёс он с торжественностью, которой не хватало только траурной музыки. — Сегодня исполняется ровно триста шестьдесят девять лет с момента начала новой эры человечества на планете Кеплер. Эры порядка. Эры единства. Эры мира.

По рядам пронеслось вялое шевеление. Кто-то делал вид, что записывает, кто-то спал с открытыми глазами, кто-то листал запрещённую ленту новостей на внутреннем экране наручного браслета, пряча руку под партой.

Миртон поднял палец.

— Триста шестьдесят девять лет назад, в этот самый день, мир лежал в руинах после ядерной катастрофы. Государства, которые веками враждовали между собой, наконец поняли: разобщённость ведёт только к вымиранию. Тогда правители последних уцелевших стран приняли единственно верное решение — объединиться и создать Единую систему управления. Одну структуру. Один порядок. Один закон для всех.

На экране за его спиной возникли архивные кадры: пылающие города, провалы в земле, колонны людей в защитных масках, смазанные лица лидеров, подписывающих какой-то документ над длинным столом.

— С тех пор человечество больше не знало прежних бедствий, — продолжал профессор. — Не стало войн между государствами. Не стало глобального голода. Не стало политического хаоса. Больше ни с кем не нужно конфликтовать, когда все подчиняются единому центру.

Алекс едва заметно усмехнулся.

Этим бредом их кормили с детства.

Один центр. Один порядок. Один закон для всех.

Звучало красиво — до тех пор, пока не вспоминал, что «для всех» в этом мире означало очень разное. Для элиты существовала Пангея — сверкающий материк башен, садов под куполами, чистого воздуха и привилегий. Для среднего класса — Амазия, где люди жили терпимо, без роскоши, в обмен на лояльность и полезность. Для низших был Ультима — ржавый край фабрик, сырого бетона, тесных общежитий и вечного запаха железа в воздухе. Формально система была единой. На деле мир просто аккуратно рассортировали по ценности.

Алекс давно перестал злиться на это всерьёз. Злость требовала энергии, а на Ультиме энергия была ресурсом не менее редким, чем хорошая вода. Здесь люди не спорили с устройством мира — они приспосабливались. Искали подработки, копили кредиты, берегли здоровье, не высовывались.

Его это почти не волновало.

По-настоящему его волновало только одно: полдень.

Ровно в двенадцать корпорация «Абсолют» должна была объявить результаты нового отбора. Ещё одна волна «счастливчиков» получит доступ к «Эйдосу» — первой в истории игре полного погружения, о которой уже год говорили все, от школьников до новостных аналитиков. Не виртуальная симуляция со шлемом и тактильными перчатками, не полуиммерсивная среда, а настоящее, полное отключение от реальности с переносом сознания в искусственно созданный мир.

«Эйдос» не просто игра. «Эйдос» — шанс.

Серверы корпорации не выдерживали всех желающих, и потому доступ выдавали порциями. Ограниченные наборы игроков проходили сложный отбор, а сами сотрудники «Абсолюта» с раздражающей торжественностью называли их «счастливчиками». За год это слово успело стать почти священным.

Потому что слухи подтвердились.

Примерно треть игроков из первых волн показали настолько высокие результаты, что получили статус Избранных. С ними заключали контракты, открывали доступ к закрытым программам корпорации и — самое главное — позволяли переселение на Пангею.

На Пангею.

Одного этого было достаточно, чтобы миллионы людей на Ультиме каждый день проверяли новостные каналы, форумы, слуховые сети и нелегальные сливы в надежде увидеть хоть одно настоящее имя, хоть одно доказательство, что это не рекламная сказка.

Алекс знал: это не сказка.

В соседнем секторе жил парень по имени Рен Кавер. Ещё год назад он таскал ящики на сортировочной станции, ходил в застиранной форме и занимал у соседей кредиты до конца недели. Потом прошёл в первую волну «счастливчиков». Через четыре месяца его лицо показали в официальной трансляции «Абсолюта»: новый контрактник, рекордный прогресс, приглашение в Пангею. С тех пор о нём никто ничего не слышал.

— Эй.

Алекс моргнул и повернул голову.

Эдгар уже смотрел на него, навалившись на парту боком и полностью игнорируя лекцию. Как всегда — слишком живой для этого места, слишком громкий, слишком уверенный в том, что судьбу можно взять за горло и заставить работать на себя. Его тёмные волосы торчали в разные стороны, ворот рубашки был расстёгнут, а на губах играла нервная ухмылка.

— Ты вообще слышишь, что я тебе говорю?

— Нет, — честно ответил Алекс.

— Отлично. Значит

ты уже представлял, как будешь смотреть на меня из окна пангейского пентхауса и делать вид, что мы никогда не делили одну парту.

Алекс хмыкнул.

— У тебя слишком дешёвая рубашка для пангейского пентхауса.

— Ничего, — шепнул Эдгар и постучал пальцем по своему браслету. — Через час это станет винтажем.

Он говорил это с таким выражением, будто контракт с «Абсолютом» уже лежал у него в кармане. Алекс знал этот тон. Эдгар включал его всякий раз, когда боялся по-настоящему. Чем сильнее было напряжение, тем шире становилась улыбка.

— Не могу больше ждать, — выдохнул он, подавшись ближе. — Серьёзно, Алекс, у меня с ночи руки трясутся. Я уже три раза проверял личный кабинет, хотя там чёрным по белому написано: результаты в двенадцать ноль-ноль. В двенадцать. Ноль. Ноль. Как будто система передумает, если я обновлю страницу ещё раз.

Глава 2

Алекс влетел домой так, будто за ним гнался сам город.

Дверь ударилась о внутренний ограничитель, в узком коридоре сразу стало тесно от резкого движения, тяжёлого дыхания и звука его быстрых шагов. Квартира встретила привычным теплом плохо работающего обогревателя, запахом дешёвого супа и лекарств. Всё было до боли знакомо: узкий шкаф с перекошенной дверцей, старый коврик у входа, облупившаяся краска на стене, тусклый свет под потолком. Дом. Маленький, тесный, уставший от жизни так же, как и все, кто в нём жил.

— Алекс?

Голос матери донёсся с кухни почти сразу.

Он уже стягивал с полки старую сумку, когда она вышла в коридор и замерла. За ней, кутаясь в слишком большой домашний свитер, показалась Ульяна.

Мать и сестра были удивительно похожи. Обе — светлокожие, с россыпью тёплых веснушек на лице, с рыжими волосами, которые даже в сером свете квартиры будто хранили собственное упрямое солнце. У матери этот цвет давно потускнел, стал темнее, тише; у Ульяны оставался живым, почти золотистым. Алекс унаследовал от матери то же самое — рыжие волосы, конопушки, светлую кожу, из-за которых в детстве и в школе его цепляли так часто, что со временем он почти возненавидел собственное отражение. От отца ему достались только глаза — яркие, голубые, слишком светлые для его лица.

Отец, как всегда, был на работе. Лишняя смена, подмены, переработки — что угодно, лишь бы в конце месяца баланс не выглядел совсем безнадёжно.

— Что случилось? — спросила мать, уже чувствуя, что ответ ей не понравится.

Алекс рванул дверцу шкафа, вытащил папку с документами, быстро проверил идентификатор.

— Я прошёл.

Мать не поняла.

Это было видно сразу — по короткой паузе, по тому, как её брови чуть сдвинулись, как она машинально вытерла руки о полотенце, будто пыталась выиграть секунду.

— Куда прошёл?

— В «Эйдос». На первичную фазу. Сегодня. Мне нужно быть в Норд-13 к двум.

Он говорил быстро, почти отрывисто, уже проходя мимо неё в комнату. Выдвинул ящик, бросил в сумку сменную одежду, зарядный кабель, старую флягу, даже не зная, пригодится ли она. Времени на объяснения не было. Каждая секунда будто вырезалась из него вместе с воздухом.

Из кухни послышался кашель. Ульяна стояла в дверях, прижимая к груди кружку с чем-то горячим. Болела она редко, но метко: если уж сваливалась, то сидела дома по несколько дней, бледная, тихая, с красным носом и внимательным взрослым взглядом, который всегда казался старше её четырнадцати лет. До окончания школы ей оставалось совсем немного, и Алекс иногда ловил себя на мысли, что боится за неё сильнее, чем за себя. На Ультиме взросление происходило слишком быстро.

— Что значит сегодня? — голос матери стал жёстче. — Подожди. Подожди, Алекс. О чём ты вообще говоришь?

Он обернулся.

— Меня вызвали. Я должен ехать прямо сейчас.

— Кто вызвал?

— «Абсолют».

Мать побледнела так резко, что веснушки стали заметнее.

— Нет.

Это слово прозвучало сразу. Без раздумья. Без уточнений.

Алекс замер на секунду, потом снова сунул в сумку документы.

— Да.

— Нет, — повторила она уже громче и шагнула к нему. — Никуда ты не поедешь.

Он вскинул голову.

— Что?

— Я сказала — никуда ты не поедешь.

В её голосе было не столько раздражение, сколько настоящий страх, сырой и прямой. Такой, который не прячут за красивыми словами, потому что на него просто не хватает сил.

— Мам, мне через… — он бросил взгляд на браслет, — меньше двух часов нужно быть там. У меня нет времени.

— Тогда не надо было подаваться.

— Но я подался.

— И зря.

Эта фраза ударила сильнее, чем он ожидал.

В комнате повисло короткое молчание.

— Ты сама понимаешь, что говоришь? — тихо спросил Алекс.

— Прекрасно понимаю. Я не верю этим людям. И этой игре не верю. И их обещаниям не верю. Сегодня зовут, завтра забудут, а послезавтра вернут тебя с пустой головой — если вообще вернут.

— Я прошёл, — повторил он, уже почти сквозь зубы. — Прошёл, понимаешь? Это шанс.

Мать покачала головой.

— Нет. Это наживка.

— Для кого? Для миллионов людей?

— Именно поэтому и работает.

Алекс шумно выдохнул и застегнул сумку.

— Ты не понимаешь.

— Я слишком хорошо понимаю.

Она смотрела на него так, будто перед ней стоял не взрослый сын, а мальчишка, который вот-вот шагнёт на тонкий лёд и искренне уверен, что выдержит.

— Ты никуда не пройдёшь дальше первого этапа, — сказала она. — Они таких, как мы, наверх не пускают. Им нужны истории для трансляций. Несколько красивых лиц. Несколько удачников на весь материк. Остальные для них — расходный материал.

Слова прозвучали просто, без злобы. И, наверное, именно поэтому разозлили его окончательно.

— А если пускают? — резко бросил он. — Если я смогу? Если это реально тот самый шанс? Я не собираюсь здесь сгнить только потому, что тебе так спокойнее.

— Алекс—

— Нет, послушай меня. Я всю жизнь слушаю, как надо быть осторожнее, тише, скромнее, незаметнее. И что в итоге? Что изменилось? Что у нас стало лучше? Отец сутками на работе, ты веришь в пайки и переработки, Ульяна заболевает в квартире, где стены цветут сыростью. Это жизнь?

Мать побледнела ещё сильнее.

Ульяна не двигалась.

— Это мой шанс, — сказал Алекс уже громче. — Мой. И если я попаду в те тридцать процентов Избранных, я выберусь отсюда. Я смогу вытащить вас. Всех.

Мать долго смотрела на него, и в её взгляде было что-то слишком сложное, чтобы он смог сразу понять — страх, усталость, нежность, обречённость, всё сразу.

Потом она тихо сказала:

— Не всякая дверь, открытая бедному, ведёт наружу. Иногда это просто другой способ запереть его изнутри.

Алекс нахмурился.

Он понял слова по отдельности, но не принял их целиком. Сейчас они казались ему чем-то слишком медленным, слишком тяжёлым, слишком взрослым для той скорости, на которой у него билось сердце.