До весны оставалось восемнадцать лет

Пролог - Холодный рассвет

Холод мраморной ступеньки въелся в тело, но я уже не чувствовала разницы между его ледяной дрожью и тем, что было внутри. Рассвет нового года размывал окна холла — грязно-серый и равнодушный. Я не ждала уже никого. Просто сидела, вжавшись в перила, и слушала, как эхо прошедшего праздника растворяется в тишине.
Слуги проходили мимо, не задерживая взгляда. Я была частью интерьера — ещё одна неудобная статуя в пустом доме.

Резкий рывок, и одеяло сползло. За окном было уже не рассвет, а привычное пасмурное утро. Жанна, моя няня с детства, стояла надо мной с привычной смесью тревоги и нетерпения.

— И тебе доброе, — хрипло пробормотала я, натягивая одеяло обратно на голову, в тщетной попытке вернуть себе кокон тишины и небытия.

— Алиночка, в школу проспишь! Вставай, а то Валентина Александровна… — её голос сорвался на полуслове, и этого намёка было достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки.

Раздражение, густое и горькое, подступило к горлу.
—Как же эта карга надоела — прошипела я в подушку, сжимая её так, будто это могло стать спасательным кругом.

—Да-да, слышала. Теперь поднимайся, солнышко. Бабушка будет на завтраке, — в голосе Жанны прозвучала несвойственная ей резкость, будто она отдавала приказ не мне, а себе самой — выполнить долг.

Валентина Александровна. Не просто бабушка, а приговор и вечный судья. Бывший мэтр модной критики, на пенсии нашедшая в себе идеальную мишень — меня. Её пристальный взгляд, отточенный десятилетиями на подиумах, всегда находил изъян: пятно на блузке, сутулый изгиб плеча от бесконечных часов у станка, неуместную прядь волос. Я была её живым проектом провала, вечным напоминанием о несостоятельности её сына. «Они не справились», — говорила она, имея в виду моих родителей, сбежавших в новые семьи и карьеры, едва мне исполнилось полгода. «Мир не примет того, кто не умеет себя подать. А ты — не умеешь».

Она не просто меня не любила. Она оттачивала об меня лезвия своей язвительности, которые за семнадцать лет стали частью меня, вросли в кожу и кости. И самое страшное было то, что в тишине, вот на этих холодных ступенях, я начинала верить, что она права.

Вернувшись после душа, я застала комнату пустой — Жанна уже ушла, сделав своё дело. Я остановилась перед огромным зеркалом в резной раме. В нём отражалась не я, а призрак: высокая, худая фигура, знакомые синие тени усталости под глазами и вечный узор синяков на ногах — карта балетных побед и поражений. Большие голубые глаза казались чужими, пухлые губы были плотно сжаты. Русые волосы, мокрые и тяжёлые, лежали на плечам безжизненной массой. Единственный комплимент, вырвавшийся у бабушки сквозь зубы: «Хоть внешность тебе эти никчёмные родители оставили в наследство». Она ненавидела мою мать — известного дизайнера одежды, — возможно, видя в ней вызов своей угасшей власти. Отец, владелец телекоммуникационной империи, откупился деньгами и полным невмешательством. Я перестала спрашивать о них в девять лет, после одного особенно одинокого Нового года. Тогда детство треснуло и осыпалось, как штукатурка, обнажив холодную правду её слов.

Одевшись в простую школьную форму, я вышла из комнаты. Спускаясь по лестнице, я мысленно повторяла мантру, выученную наизусть: «Неважно, что она скажет. Не обращай внимания. Ей нужна твоя реакция, особенно негативная. Терпи, съешь бутерброд и, сославшись на школу, уходи».

Зайдя в столовую, я произнесла ровным, лишённым интонации голосом:
— Доброе утро.

Она, как обычно, изучала свежий модный журнал, не поднимая головы. Услышав меня, Валентина Александровна медленно, будто оценивая экспонат, перевела на меня взгляд — тяжёлый, изучающий, выверяющий каждую деталь. Её губы сложились в тонкую ниточку недовольства. Видимо, сегодняшний «экспонат» снова не дотягивал до её стандартов.

Я села за стол, отодвинувшись на три стула, в свою привычную зону отчуждения. Домработница бесшумно налила чай. Тишина, повисшая в воздухе, была густой и давящей, звонкой от звенящего фарфора. Она была хуже крика. Уж лучше бы она начала сразу, эта тишина резала слух и заставляла сердце биться чаще в тревожном ожидании.

Доев тост, я поспешно отодвинула стул, стараясь не скрипнуть.
— Стой.

Её голос, холодный и отчётливый, как удар хлыста, заставил меня застыть на месте. Я развернулась, встретив её взгляд. В нём не было привычного презрения — только расчётливая холодность.

— Со следующей недели ты будешь учиться в «Павловском лицее». Последний год — решающий. Экзамены, будущее. Там тебя подготовят должным образом, — она говорила ровно, как зачитывала деловое решение. — Ты познакомишься с нужными людьми. Детьми из семей, которые что-то решают. Это — твой социальный капитал. И, наконец, сменишь эту… безвкусицу, — она брезгливо махнула рукой в сторону моей формы, — на достойную униформу. У них безупречный вкус.

Внутри всё оборвалось и провалилось в ледяную пустоту.
— Но… ты же была не против, чтобы я доучилась в своей школе. Это последний год, я хочу его закончить с друзьями, — голос прозвучал слабее, чем я хотела.

Её взгляд помрачнел, стал таким же тёмным и непроницаемым, как полированный орех стола.
— Вот именно потому тебе там больше нечего делать. Твои «друзья» — бесперспективны. Они тебе ничего не дадут. Я уже смирилась с твоим балетным фанатизмом, Алина. Настоящее искусство требует жертв. Пора начать приносить свои. Не заставляй меня идти дальше уступок.