#дождь_по_купону

Пролог:

8 марта.

Служебный двор Театра на Мельникова.

Время шестнадцать тридцать.

Чёрный «БМВ» Х5 замирает у глухой кирпичной стены с тихим, сытым урчанием. Я не глушу мотор сразу. Сижу, вцепившись в руль, обтянутый кожей, которая всегда кажется прохладной.

Мои пальцы помнят другое ощущение, потёртый пластик руля моей старой «Тойоты».

Я продал её три месяца назад. Когда стало ясно, что «нет» это слово, которое я разучился произносить.

Телефон вибрирует в кармане куртки.

Я знаю, кто это ещё до того, как достаю его. Яркий экран режет глаза в полумраке салона.

К.:

— Буду сегодня. После спектакля жди.

Не вопрос.

Приказ.

Крах моего расписания на вечер.

Я смотрю на сообщение. Моё отражение в тонированном стекле не выражает ничего.

Пустота.

Я пытался месяц искать в себе хоть что-то отвращение, злость, даже гадливое удовлетворение от такой «лёгкой» жизни.

Не нашёл.

Получил только тяжёлую усталость в костях, под каждым мускулом.

И холод.

Постоянный внутренний мороз.

Пишу в ответ одно слово:

— Ок

Без точки.

Так же безлико, как её послание.

Игра в безразличие, где я проигрываю по умолчанию.

Потому что она Ксения, жена человека, чьё имя висит над моей шеей как гильотина. Одно её слово и «золотого мальчика» спишут как бракованную куклу.

Не за секс, а за «неблагодарность».

За «неумение себя вести».

Я долго упирался.

Пока не понял: в моём мире принципы роскошь. Не после провального тура, не с моими кредитами и не с мамой, которой нужны дорогие, чёрт побери, лекарства.

Я выхожу из машины. Дверь захлопывается с глухим, дорогим звуком.

Моя новая клетка.

Щёлкаю брелком, машина тихо пищит.

Клетка с кожаным салоном и подогревом сидений.

Роскошная конура.

Серая, облезлая дверь с потрёпанными афишами служебного входа.

Моё царство.

Толкаю её плечом, и меня окутывает знакомый коктейль: краска, пыль, старая древесина и затхлая сырость от вечно подтекающих труб.

После стерильного воздуха в салоне, этот почти утешительный.

Здесь я свой.

Знаю каждую скрипучую половицу.

Иду по длинному, тускло освещённому коридору. Шаги гулко отдаются. За стеной голоса монтировщиков, скрип тележек.

Мир, который работает, чтобы через несколько часов на сцене зажглась иллюзия.

А я часть этой иллюзии.

Золотой мальчик.

Улыбка, прыжок, поклон.

А потом… потом будет тёмный коридор, удушающий запах её духов и та же механическая работа.

Только без аплодисментов.

Самоирония моё последнее убежище.

Ну что, Янник, не жизнь, а сказка. Днём принц на сцене, ночью куртизанка для жены большого босса. Широкий творческий диапазон, однако. Жаль, в резюме не впишешь.

Дохожу до своей не звездной, обычной, на троих, гримёрки.

Пока пусто.

Вешаю куртку на гвоздь, сажусь перед зеркалом в лампочках. Моё отражение смотрит на меня усталыми, синими глазами.

«Золотой мальчик» с морщинками у глаз и тенью на щеках от бессонных ночей.

До спектакля пара часов. До её прихода больше трёх.

Достаю из сумки треники.

Нужно размяться.

Нужно вжиться в роль отчаявшегося танцора, который соглашается надеть платье. Сегодня это будет… несложно.

Почти документально.

Встаю, тянусь к шкафчику, чувствую, как хрустят позвонки. Мысли уже там, в будущем: её руки, требовательный шёпот, стеклянный блеск в глазах, где нет ничего, кроме собственнического удовольствия.

И моя собственная способность отключиться.

Стать пустым.

Просто телом, которое выполняет функцию.

Главное не сломаться до финального поклона, а после… после будет уже неважно.

Выхожу в коридор, направляясь к репзалу.

Моя походка уже не моя.

Она та самая, «между усталым шагом и парящим скольжением».

Не для сцены.

Для жизни.

Я уже в роли.

***

Восемнадцать вечера.

Гримёрка.

Тягучая, знакомая тишина перед бурей нарушается, когда дверь с треском распахивается, впуская вихрь энергии по имени Егор Свиридов.

— Ян, звезда, светило наше заплёванное! — гремит он, швыряя спортивную сумку в угол. — Готов к очередному акту духовного самоуничижения в обмен на аплодисменты? Я вот да, с восторгом!

Он уже почти раздет, его торс, покрытый лёгкой испариной после разминки, выглядит мощным и беззаботным.

Егор вечный двигатель, похабник и душа, если таковая имеется, нашей труппы.

Ему всё нипочём.

Ни долги, ни унизительный сюжет про переодевание в девушек.

Для него это весёлый прикол, экстрим, крутая история для базара в баре.

За ним, как тень, молча входит Артур. Коротко мне кивает. Серьёзный, всегда немного отстранённый, будто его мысли витают где-то в параллельной, более упорядоченной вселенной. Он методично начинает раскладывать свой грим на столе.

Я наблюдаю за ними и в горле поднимается знакомый, кислый комок чистой, животной зависти.

Им не нужно крутиться в моей клетке.

Их не держит на коротком поводке тётка с ледяными глазами и жадными руками. Они могут просто танцевать. Или не танцевать. Их жизнь не тонкая грань между сценой и унизительной услугой в тёмной гримёрке.

Счастливчики, у них проблемы где взять денег на аренду.

А у меня проблема как отдать «долг» за машину, которая стоит годовой аренды их обеих квартир.

Какая разница, Янник?

Какая, блядь, разница?

— Чего уставился, красавчик? — Егор ловит мой взгляд и подмигивает, натягивая треники. — Завидуешь моей неотразимости? Не поможет. Это с рождения.

— Завидую твоей способности радоваться этому цирку, — резко отзываюсь я.

— А чего не радоваться? — Егор широко улыбается. — Платят? Платят. Девчонки в зале визжат? Визжат. А всё остальное так, декорации. Не забивай голову, братан.

Глава 1.

8 марта.

Театр на Мельникова.

Шесть тридцать вечера.

Я стою перед дверьми, которые явно стоят больше, чем моя годовая стипендия, и пытаюсь придать своему лицу выражение «я тут своя». Получается «девушка, которая случайно вышла не на той остановке».

В руке не просто билет, а мой пропуск в мир нормального контента. Тяжёлая карточка с тиснением в виде падающей капли. Купила её со скидкой в пятьдесят процентов, благодаря купону из паблика “Книжные черви”. Ло скинула купон со словами «Яр, тебе надо, ты ж на всём халявном едешь».

Что ж, они не врали.

Халява моё второе имя.

После «Ярослава».

Пока я собираюсь с духом, ко входу мягко подкатывает такси. Из него выпрыгивает девушка. Выпрыгивает потому что её движение стремительное, чуть суетливое.

Рыжие волосы, темные глаза, которые не впитывают, а выхватывают детали вокруг. На ней элегантный пиджак, юбка-шорты и та самая модная сейчас маленькая чёрная сумочка.

На секунду она поднимает взгляд и видит меня. Её растерянный, слегка панический взгляд задерживается на моём лице на долю секунды дольше, чем это принято среди незнакомцев.

Она выглядит сногсшибательно. Но вот она начинает рыться в сумочке и её поза, этот нервный рывок что-то выкопать из недр сумочки, выдаёт одну мысль: «Чёрт, я что-то забыла. То ли ключи, то ли билет, то ли самоуважение». Её каблуки не отбивают уверенный такт, они мелко и часто стучат по асфальту, пока она, нахмурившись, перебирает содержимое.

Мне бы хотя бы треть её внешней яркости.

И десятую часть её каблуков.

А вот её панику я, кажется, и так уже имею в полном объёме.

Я толкаю тяжёлую дверь, чувствуя, как за спиной остаётся не только мартовский ветер, но и призрачная солидарность со всеми, кто сегодня притворяется увереннее, чем есть на самом деле.

Внутри пахнет так, как я и предполагала: деньгами, приправленными лёгкими нотками старого паркета и чужого успеха. Воздух густой, будто его тоже продают тут по цене за кубометр. Я впитываю его, представляя, как он конвертируется в просмотры.

Контроль.

Мужик в идеальном пиджаке смотрит на мой билет так, будто я протягиваю ему фантик от «Твикса». Сканер пищит с некоторым удивлением: о, кажется, действующий. Я прохожу, ловя на себе взгляд его коллеги, девушки с причёской стоимостью моего телефона. Её глаза быстро оценивают мой образ: потёртые чёрные джинсы, здоровенный свитер, спасший меня от мартовского ветра, и рюкзак, в котором, я уверена, она подозревает бутерброды.

Не угадала!

Там пауэрбанк, второй телефон для съёмки и тротиловый заряд отчаяния начинающего блогера.

Все блогеры уже тут были, звенело у меня в голове весь день, только ты, Ярослава Брежнева, пролетаешь мимо хайпа.

Ну что ж.

Раз пролетаю, надо хотя бы сделать красивую аэрографию пролета.

Внутри меня обволакивает запах смесь старины, денег и строгого порядка. Я останавливаюсь, пытаясь сориентироваться. Налево буфет, откуда доносится звон бокалов. Направо коридор с портретами важных лиц в позолоченных рамах. Прямо лестница на балкон.

Где тут, чёрт возьми, гардероб?

У богатых, что ли, одежда испаряется?

Пока я в ступоре, за моей спиной поднимается настоящий шумовой шторм. Я оборачиваюсь.

В дверях стоит буря. Нет, даже не буря извержение вулкана в образе человека. Очень яркая блондинка. Розовый пиджак точь-в-точь в цвет её же сапог, сапоги, на каблуке-столбике. Под пиджаком чёрное платье, обтягивающее и короткое. И целый набор: крошечная сумочка на цепочке, кольца на всех пальцах.

— Да как вы меня не узнаёте?! — её голос, высокий и капризный, режет слух. — У меня есть билет! Вот же, смотрите!

Она лихорадочно роется в сумочке, вываливая оттуда помаду, ключи. Её лицо… оно вроде знакомое.

Может, с обложки какого-нибудь местного глянца?

Или со страницы ВК, который мне выдаёт в рекомендациях, чтобы я знала, как выглядит «успех»?

Не важно.

Всё это «богатенькое бьюти-братство» на одно лицо: идеальные брови, губы, взгляд «я тут королева».

Мужик в пиджаке сохраняет ледяное спокойствие. Девушка с дорогой причёской уже подлетает к ним, её лицо расплывается в сладкой, профессиональной улыбке. Всё её внимание теперь приковано к извержению в розовом.

Я ловлю себя на том, что стою и тупо смотрю на это шоу.

Отлично, Яр, вот оно, твоё первое видео: “Как вести себя в театре”. Кликбейтнее некуда.

Но снимать страшно, она точно заметит и, возможно, запустит в меня своей сумочкой.

В этот момент наш взгляды на секунду пересекаются. Её глаза скользят по мне, по моему свитеру, и в них мелькает что-то вроде лёгкого недоумения, затем она снова переключается на администратора

Я отворачиваюсь и наконец-то замечаю скромную вывеску «Гардероб» со стрелкой вниз, в какой-то боковой проход.

Типично, богатых встречают у парадного входа, а их пальто и простых смертных прячут в подземелье.

Я сбегаю по лестнице, оставляя за спиной сладкие увещевания администратора.

Гардероб похож на музей современного искусства, где экспонаты чужие норковые шубы. Я стягиваю свой свитер, под ним простая футболка, я не зверь и тут жарко, неловко пытаюсь придать ему форму, прежде чем сдать. Получается бесформенная шерстяная туша. Мне вручают номерок, изящную деревянную каплю на кожаном шнурке. Беру его с благоговением, достойным артефакта.

Вот, моя первая сторис: “За вход заплатила полцены, а номерок бесценен”.

Тут же ловлю себя на мысли, что это не смешно.

Ладно.

Будем работать.

В зеркале, чуть позади меня, возникает ещё одна фигура. Высокая, худая брюнетка в чёрном платье-футляре. Платье вроде бы правильное, театральное, но... оно сидит на ней как-то неловко, будто на вешалку накинули. А главное на ногах у неё не туфли-лодочки, а странные поношенные сапоги на плоской подошве. Без каблука. Выглядят они так, будто прошли через сто репетиционных залов и один неудачный поход.

Глава 2.

Мой номерок-капля тихо позвякивает у меня на запястье, пока я иду, пытаясь найти вход в партер. Навигация здесь явно рассчитана на тех, кто приезжает сюда на лимузинах и уже имеет встроенный GPS к успеху. Я же иду на запах дорогого парфюма и звук приглушенного смеха.

Наконец, тяжёлая бархатная портьера. Билетёрша, женщина с лицом, на котором застыло лёгкое презрение ко всему суетному, проверяет мой билет. Её бровь взлетает вверх, когда она видит место.

— Первый ряд, левая сторона, — произносит она так, будто выносит приговор. — Не загораживайте обзор, если будете снимать. И отключите звук на телефоне.

О, значит, я не одна буду снимать!

Спасибо за напутствие, фея атмосферного свечения.

Рядом с билетершей, почти впритык, в непринуждённой позе, стоит девушка. Брюнетка в идеально сидящих светлых джинсах, чёрном облегающем топе и в туфлях на каблуках, которые выглядят одновременно стильно и... удобно.

Удивительное сочетание.

Она не похожа на ту в розовом. На ней нет блеска и капризного флёра. Но она и не похожа на меня. Она выглядит так, будто пришла не на шоу, а на работу. На свою территорию. Её поза, спокойный взгляд, скользящий по залу, всё кричит о «своём человеке». Она стоит так близко к билетёрше, что между ними явно существует молчаливое понимание, знакомая тишина коллег.

Наша взгляды встречаются на секунду. Её тёмные, оценивающие глаза не выражают ни презрения, ни восторга. Она просто смотрит. Как на деталь интерьера. Или на новый объект для наблюдения.

Меня охватывает странное чувство: я одновременно завидую её уверенности и презираю её в душе.

Я проскальзываю внутрь и вот я в зале. Точнее, не просто в зале, а в самом его эпицентре.

Партер.

Первый ряд.

Крайнее кресло слева.

Халява, ты реально существуешь!

Я проваливаюсь в кресло, которое мягко, но властно обнимает меня. Оно, кажется, дороже моего дивана. Запах пыльный бархат, скрещённый с ароматом «Ночь перед премьерой».

И тишина, такая густая, звенящая тишина, которую нарушает лишь нарастающий гул голосов.

Зал заполняется. Нет, не заполняется его наполняют как дорогим вином в хрустальный бокал. И бокал этот, я начинаю понимать, почти исключительно женский.

Рядом со мной, отделяя меня всего одним пустым креслом, устраивается дама в шелковом платье цвета спелой сливы. От неё пахнет чем-то таким цветочным и властным, что мой бедный флёр де малина из «Золотого Яблока» тут же скукоживается и уползает под сиденье. Она достает театральный бинокль в кожаном чехле и деловито настраивает его, глядя на пока пустую сцену. На её лице выражение знатока, пришедшего не развлечься, а провести профессиональную оценку.

Скорее всего, ждёт Белова, в её взгляде нет фанатки, есть критик.

Или богатая поклонница.

Или и то, и другое.

Чуть дальше сидят три девушки, лет двадцати пяти. Они похожи на тройную порцию изысканного десерта: платья с открытыми плечами, идеальные укладки, тихий, но пронзительный смех. Они постоянно оборачиваются, ловят взгляды, кивают знакомым. Они часть этого ландшафта. Я ловлю обрывки фраз:

— …говорят, на бис выходит три раза…

— …а после шоу в «Московском» будет…

Они пришли не просто на спектакль.

Они пришли на событие.

И, возможно, на человека.

Весь зал это море причесок, мерцания серёжек, шелеста дорогих тканей. Воздух густеет от смешения ароматов: тут и резкая гвоздика, и сладкий жасмин, и холодный апельсин.

Мужчин можно пересчитать по пальцам. И выглядят они либо как скучающие спутники, либо как такие же знатоки, как дама с биноклем.

Я чувствую себя так, будто прокралась на закрытый аукцион, где будут продавать сокровища, а у меня в кармане три рубля и мечта.

Моя простая чёрная футболка и джинсы это камуфляж, который вдруг перестал работать.

Я серая ворона в стае павлинов и райских птиц.

— Отлично, Яр, — говорю я себе под нос, стараясь не сжиматься в комочек. — Ты социальный этнограф. Пишешь полевые заметки о редком виде «Театральная самка в период токования». Расслабься и наблюдай.

Достаю телефон, украдкой, под углом, чтобы дама в сливовом платье не заметила. Делаю быстрый, почти тайный снимок: мои кроссовки на фоне бархатного бортика ложи, а за ним лес из женских ног в туфлях-лодочках. Подпись рождается сама: «Первый ряд, детка. Почувствуй разницу в подошвах. Готова к иммерсивному погружению в пул женских вздохов. П.С. Если я исчезну, ищите меня я та, что в кроссовках».

Отправляю.

В голове крутится мысль из чата: «Все блогеры уже тут были».

Ну и что.

Они снимали шоу.

А я сейчас сниму ожидание.

Это ведь тоже часть спектакля, правда?

Это всеобщее, почти осязаемое напряжение. Весь этот зал, пропитанный духами и предвкушением, ждёт одного-единственного человека.

Золотого мальчика.

Янника Белова.

Свет начинает медленно приглушаться. Шёпот зала нарастает, становясь похожим на шум прибоя.

Дама со сливовым платьем замирает, подняв бинокль.

Девушки-десерты умолкают, вытягивая шеи.

Моё сердце колотится уже не только от азарта.

Я сижу в первом ряду к славе, которую нужно украсть.

Или заслужить.

Сейчас выясним.

В полной, давящей темноте раздаётся первый удар барабана, похожий на удар сердца. И по сцене, с тихим шелестом, начинает падать искусственный дождь.

Темнота стала осязаемой, как бархатная повязка на глазах. Шёпот зала замер, сменившись одним коллективным, затаённым дыханием. Дождь на сцене уже не шелестит, он стучит. Неровно, как сердце после пяти этажей. Свет – не свет, а тусклое свинцовое сияние сквозь воображаемые тучи.

Всё пахнет озоном и подавленной истерикой.

Я пригнулась в кресле, как снайпер, зажав телефон в потной ладони. Экран единственный источник света в моей личной вселенной.

Камера включена.

Я уже десять минут снимаю атмосферные кадры: тени танцоров в пролётах декораций, отблески воды на полу, чьи-то отчаянные спины.

Глава 3.

Музыка срывается на последнем, оглушительном ударе барабана. Свет гаснет, оставляя на сетчатке пятна и силуэты, замершие в немой свалке.

Настоящая, давящая тишина в которой слышно, как три сотни человек затаили дыхание.

А потом зал взрывается.

Это каскад, обвал, торнадо из хлопков, криков «браво!». Зал вскакивает как один. Кроме меня. Я застываю на полпути, зажатая между необходимостью снимать и диким желанием просто орать от переполняющих эмоций.

В итоге получается нелепая поза: полупривстала, вытянув руку с телефоном, рот приоткрыт.

Вставай, идиотка!

Это же финальный поклон!

Контент!

Я подскакиваю, присоединяясь к овации, но мой телефон по-прежнему на мушке. Свет заливает сцену, теплый, золотой, выгоняя призраков дождя.

Танцоры выбегают, хватаясь за руки, улыбаясь. Они кланяются, разлетаются, как мокрые воробьи.

Публика неистовствует.

Дама в сливовом платье хлопает с видом ценительницы, одобрительно кивая.

А я жду его.

И вот появляется он, выходит последним.

Как и положено главной планете этой системы.

Ладно в моей системе.

Янник Белов.

Он выглядит опустошенным, выжатым, как лимон. Волосы прилипли ко лбу. Тот самый золотой блеск смыт липкой реальностью полуторачасового марафона.

Он кланяется коротко, сухо, почти не глядя в зал.

Улыбки ноль.

На лице маска профессиональной благодарности, под которой читается только одно желание: чтобы все это поскорее закончилось.

Он делает еще один поклон, уже чуть глубже. Его взгляд скользит по первому ряду, по восторженным лицам, по моему… и застревает на моем телефоне.

На секунду.

Меньше чем на секунду.

Но я успеваю поймать в его синих глазах не усталость, а что-то острое и колючее. Чистейший, неподдельный раздрай.

Как будто я та самая назойливая капля, которая упала ему за воротник.

О, прямое попадание, ты ему запомнилась, Ярослава.

Как фантомная боль.

Поздравляю!

Он отворачивается, подходит к краю сцены, чтобы принять букет от какой-то восторженной поклонницы. Берёт цветы автоматически, даже не взглянув на дарительницу. Его мысли уже где-то там, за кулисами, в душевой, где можно наконец смыть с себя эту липкую маску шоу.

Овации не стихают. Актеры снова и снова выходят на поклоны, уже смеясь, обнимаясь.

Я снимаю всё.

Его отстраненность на фоне всеобщего ликования это же чистый золотой контент!

«Звезда, уставшая от сияния», «Цена аплодисментов» десятки заголовков для постов роятся в голове.

Наконец, свет в зале включается, давая понять, что пора расходиться. Толпа с неохотой начинает шевелиться, наполняя пространство гулом голосов, скрипом кресел. Я опускаю свою дрожащую от напряжения руку. Батарея телефона для съёмок показывает 3%. Память забита под завязку. Трофей добыт. Теперь главное не уронить его в суматохе.

Я судорожно запихиваю раскалённый от работы телефон в рюкзак, в специальный отдел с мягкими стенками.

Бережёного бог бережёт, а дорогой контент бережёт Ярослава.

Нащупываю свой основной, потрёпанный жизнью смартфон. Экран загорается, ослепляя с непривычки. Куча уведомлений. В основном реклама.

Листаю.

ВК, группа «Книжные черви».

Ло:

— Встречаемся после выступления в буфете. Я буду с мороженым и вином. Не проспите.

Время отправки почти час назад. Ещё до начала спектакля. И под сообщением ни одного лайка или ответа. Ни «ок», ни «гоу», ни «я уже пьян».

Тишина.

Мёртвая тишина в чате, который обычно трещит от мемов и спойлеров.

Странное, кислое чувство подкатывает к горлу.

Встречаемся.

Звучит так, будто мы большая шумная компания, а не чудачки, познакомившиеся в интернете из-за любви к дешёвым книгам.

А никто не откликнулся.

Возможно, они вообще не пришли.

Или пришли, но не увидели сообщение.

Или увидели, но мороженое с вином в театральном буфете звучало для них нелепо.

— Ну что ж, Яр, — говорю я себе, пробираясь к выходу. — Похоже, твой иммерсивный опыт включает в себя не только спектакль, но и полное погружение в одиночество. Браво режиссёру.

Но сдаваться не в моих правилах. Или, вернее, сдаваться это как раз в моих правилах, но сегодня я почему-то решила сделать исключение.

Я быстро печатаю, целясь пальцем в экран, пока не уронила телефон от остаточного тремора в руках:

Яра:

— Уже в пути. Выберу самое дорогое мороженое. В отместку за ваш штиль в эфире.

Отправляю.

Сообщение висит в пустоте, как мой голос в этом огромном, пустеющем зале.

Буфет, мороженое и вино.

Это звучит как сцена из какого-нибудь милого ромкома, где героини болтают о жизни. В моей же версии будет одна героиня, которая будет притворяться, что ждёт подруг, а на самом деле снимать скрытой камерой реакцию официанта на её заказ «одно мороженое, пожалуйста, и… эээ… стакан воды». Отличный контент: «Как съесть мороженое в одиночку и не заплакать».

— Держись, Брежнева, — подбадриваю я себя. — Сейчас будет твой личный иммерсивный спектакль второго действия. Название: «Девочка с двумя телефонами и призрачными подругами». Аншлаг, я уверена, гарантирован. В смысле полное отсутствие зрителей.

Буфет оказывается не крошечной комнаткой с чайником, а целым баром в стиле «ар-деко». Зеркала в бронзовых рамах, низкие диванчики, мраморная стойка.

И, о чудо, здесь действительно полно людей. Тех самых людей из зала, только теперь они расслабились, смеются и звенят бокалами.

Воздух густой от смеси кофе, алкоголя и дорогого парфюма.

Я замираю у входа, чувствуя себя исследователем, нашедшим тайное логово местного племени.

Так-так, значит, «после» это обязательный ритуал. Не просто ушли и разъехались.

А вдруг тут ещё и актёры…

Мысль бьёт, как током.

А ведь правда!

Где-то же они переодеваются, смывают грим. А что, если они выйдут? Сюда? Полуголые, потные, ещё на адреналине?