Доктор баронесса. Мама для дочери Графа.

Глава 1

Запах хирургического мыла и антисептика — мой вечный парфюм. Сколько бы я ни терла руки щеткой, он въелся под ногти, в поры, кажется, в саму ДНК. Сорок минут назад я вышла из операционной, где зашивала крошечное, размером с кулачок, сердце четырехлетнего мальчика. Мальчик будет жить. А я… я просто хотела доползти до кровати.

В супермаркете у дома я купила бутылку дорогого красного сухого и букет тяжелых, пахнущих весной лилий. Сама себе. Потому что знала: Игорь забыл. Десять лет со дня свадьбы для моего мужа — величина незначительная, погрешность в его плотном графике «очень занятого человека».

Ключ в замке повернулся с мягким щелчком. В прихожей было непривычно тихо, только гудел холодильник да капал кран на кухне. Я скинула туфли, чувствуя, как гудят натруженные стопы. И тут мой взгляд упал на вешалку.

Рядом с тяжелым кашемировым пальто Игоря висело ярко-красное нечто. Короткое, вызывающее, отороченное искусственным мехом. Пальто-крик. Пальто-вызов. Оно пахло приторно-сладкими духами, от которых у меня, как у врача, сразу заныли виски. У нас в отделении такие ароматы под запретом — у детей от них начинается мигрень.

Я не стала вызывать полицию или устраивать сцену с битьем посуды. Внутри меня включился «режим хирурга»: холодный расчет, анализ тканей, отсечение лишнего. Я прошла в спальню.

Дверь была приоткрыта. На нашей кровати — той самой, которую мы выбирали вместе, обсуждая жесткость матраса — Игорь спал, обняв свою ординаторшу Алину. Ту самую Алину, которая еще утром заглядывала мне в рот на обходе и записывала каждое мое слово в блокнот.

Я стояла и смотрела на них. Ни слез, ни крика. Только странное чувство брезгливости, будто я случайно наступила в гнойную рану без перчаток. Игорь открыл глаза первым. В его взгляде не было раскаяния — только животный страх пойманного за воровством мелкого воришки, а потом — глухое раздражение.

— Валя? Ты же сказала, что задержишься на дежурстве… — он сел, нелепо прикрываясь одеялом.

Алина вскочила, судорожно ища одежду, красная как ее пальто.

— Я закончила раньше, — мой голос прозвучал удивительно ровно, как метроном. — У тебя есть пять минут, чтобы она исчезла из моей квартиры и я забыла твое имя.

— Валь, не начинай, — Игорь попытался включить своего привычного «обаятельного манипулятора». — Ты вечно на работе, ты холодная, как скальпель. Женщине нужно внимание, а ты… ты только о своих пациентах и думаешь.

— Не смей, — я оборвала его коротким жестом. — Не смей оправдывать свою низость моей профессией.

Я сняла обручальное кольцо. Оно соскользнуло легко — за последние полгода я сильно похудела. Я подошла к комоду, где оставила принесенное вино, и бросила золото в бокал. Раздался тихий, окончательный «дзынь».

— Убирайся, Игорь. Ксюша спит в детской, и я не хочу, чтобы она видела этот цирк.

— Это и мой дом тоже! — огрызнулся он, но в глаза не смотрел.

Я не стала спорить. Развернулась, зашла в детскую и осторожно коснулась плеча восьмилетней дочери. Ксюша — мое маленькое отражение, с такими же непокорными русыми вихрами и серьезным взглядом.

— Мышонок, вставай. Нам нужно уехать. К бабушке.

— Прямо сейчас? — она потерла глаза кулачком, обнимая своего потертого плюшевого зайца. — Мам, а папа? Папа нас догонит?

— Нет, солнышко. Папа остался в другой жизни. Одевайся.

Через десять минут мы уже были в машине. На город опустилась метель — злая, колючая, типично питерская. Дворники с трудом справлялись с налипающим снегом. Я вела машину, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Внутри меня что-то умирало — медленно и мучительно, слой за слоем. Десять лет жизни. Все наши планы, поездки, общие шутки — всё это оказалось дешевой декорацией. Некрозом, который я слишком долго принимала за здоровую ткань.

— Мам, мне холодно, — прошептала Ксюша с заднего сиденья.

— Потерпи, родная. Скоро будем у бабушки, там тепло.

Дорога за городом превратилась в белое ничто. Фары выхватывали только танцующие снежинки. Я старалась дышать глубоко, успокаивая колотящееся сердце. «Вдох — на четыре счета, выдох — на восемь», — учила я своих интернов перед их первой операцией.

Внезапно из этой белой пелены прямо на нас вынырнули две ослепительные точки. Грузовик. Его занесло на обледенелой трассе, огромную фуру разворачивало поперек дороги, как неповоротливого кита.

Визг тормозов. Визг, который, казалось, расколол само небо.

Я инстинктивно, на одних рефлексах, бросила правую руку назад, пытаясь закрыть Ксюшу, прижать ее к сиденью.

— Ксюша, держись! — крикнула я, и мой собственный голос показался мне чужим, доносящимся из-под воды.

Мир взорвался. Скрежет металла, звон бьющегося стекла — оно разлеталось на тысячи бриллиантовых осколков, которые в свете фар казались нереально красивыми. Сильный удар в висок. Боль была такой яркой, что на мгновение я ослепла. А потом пришла темнота. Абсолютная, густая, пахнущая гарью, бензином и… почему-то сушеной полынью.

Я не умерла. Но очень хотела.

Потому что первое, что я почувствовала, возвращаясь в сознание — это боль. Но не ту, резкую, от удара об руль. Это была другая боль. Тягучая, выворачивающая кости, пульсирующая внизу живота. Она накатывала волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей.

Я попыталась открыть глаза. Веки казались свинцовыми. В лицо ударил запах — тяжелый, липкий, смесь пота, старой крови и каких-то травяных настоев. Это был не запах больницы. Где стерильность? Где запах озона и спирта?

— Тужься, миледи! Да тужься же ты, во имя всех святых, иначе оба отправитесь к праотцам! — грубый, прокуренный женский голос над самым ухом заставил меня вздрогнуть.

Я попыталась вдохнуть, но легкие словно забило ватой. Жара. Удушливая, влажная жара. Я лежала не на сиденье машины и не на каталке скорой. Под спиной было что-то жесткое и колючее. Солома?

Я заставила свои глаза открыться.

Надо мной колыхался низкий потолок с почерневшими балками. Тусклый свет свечей плясал по стенам, выхватывая тени, похожие на корчащихся монстров. Прямо перед моим лицом склонилась женщина. Старая, с лицом, похожим на печеное яблоко, в грязном чепце и сером шерстяном платье. Ее руки… боже, ее руки были в крови по локоть. И на ней не было перчаток.

Глава 2

В венах вместо крови будто текла ледяная крошка. Она колола изнутри, заставляла пальцы неметь, а сердце — толкаться в ребра рваными, неуверенными толчками. Вдох. Короткий, судорожный, как у выброшенной на берег рыбы. Выдох — со свистом, сквозь плотно сжатые зубы.

Я открыла глаза, ожидая увидеть белизну потолка реанимации или хотя бы яркий свет операционных ламп. Вместо этого в зрачки ударил неверный, дрожащий свет сальной свечи. Он не освещал, а лишь размазывал тени по стенам, превращая углы в глубокие, бездонные провалы.

— Очнулась... Жива, касатка! — голос Марты прозвучал как скрежет железа по камню.

Я попыталась повернуть голову. Шея казалась сделанной из хрупкого стекла, которое вот-вот рассыплется. Взгляд сфокусировался не сразу. Перед глазами плыли серые пятна — типичная «сетка» при резком падении давления. Мозг, обученный годами практики, выдал сухой отчет: геморрагический шок, кровопотеря не меньше полутора литров, гипоксия мозга.

Где мониторы? Почему я не слышу мерного «пип-пип», которое должно отсчитывать мою жизнь? Где шипение кислородной маски?

— Реанимация... — прохрипела я, и мой голос утонул в тяжелом, влажном кашле. — Где дежурный... врач? Кровь... группу... первую отрицательную...

— Опять бесовщину лопочет, — Марта перекрестилась, и я услышала, как зашуршало ее грубое платье. — Нету тут врачевателей, миледи Валери. Только я да Божья милость. Потерпите, сейчас травушки подействуют.

Она поднесла к моим губам какую-то кружку. Запахло чем-то кислым, забродившим и приторно-сладким одновременно. Уксус? Вино? Какая-то ядовитая смесь, которую в моем мире не рискнули бы вылить даже в канализацию.

— Нельзя... — я из последних сил оттолкнула ее руку. Мои пальцы, тонкие и неестественно бледные, дрожали. — Вызовите... скорую... Ксюша...

Ксюша.

Имя дочери ударило в мозг мощнее любого дефибриллятора. Вспышка боли — не физической, а той, что рвет душу — заставила меня вскинуться на локтях. Металл машины. Визг тормозов. Стеклянная пыль в воздухе. Ксюша на заднем сиденье!

— Где моя дочь?! — мой крик перешел в хриплый стон. — Где она?! Она была со мной в машине!

Марта отшатнулась, едва не выронив кружку. Ее глаза, окруженные сетью глубоких морщин, наполнились неподдельным ужасом и жалостью.

— Да какая машина, господь с вами, миледи? — она потянулась ко мне, пытаясь уложить обратно на вонючую солому, прикрытую рваной простыней. — Нету никакой Ксюши. О сыночке вы своем кричите, о наследнике... Да нету его больше. Ушел ангелочек, не успев и вздоха сделать.

Я замерла. Взгляд упал на край кровати — или того деревянного настила, на котором я лежала. Там, в тени, стояла корзина. Марта быстро накрыла её каким-то серым тряпьем, но я успела увидеть. Маленькое, синюшное тельце. Крошечная рука, безвольно свисающая вниз.

Педиатр внутри меня закричал: «Асфиксия! Очистить пути! Искусственное дыхание!». Я рванулась к этой корзине, забыв, что моё собственное тело — лишь пустая оболочка, из которой почти вытекла жизнь.

Боль.

Она пришла не сразу, а затаилась, чтобы ударить в самый неподходящий момент. Резкая, режущая судорогой внизу живота. Матка не сокращалась — я чувствовала это почти физически, как врач чувствует атонию при пальпации. Кровь продолжала уходить.

Я упала обратно, и мир вокруг начал медленно вращаться, как карусель в парке аттракционов. Балки на потолке, тени, лицо Марты — всё слилось в одну серую массу.

— Ксюша... — слезы обожгли щеки. Они были горячими, единственным живым в этом холодном склепe. — Моя девочка... она же... там...

— Ш-ш-ш, — Марта прижала влажную тряпку к моему лбу. Тряпка была грязной, от нее пахло речной тиной, но холод на мгновение привел меня в чувство. — Назовите его Ксюшей, если сердце просит. Мы его завтра за часовней прикопаем, под старой ивой. Пусть Ксюшей будет, коли вам так легче.

Я хотела закричать, что Ксюша — это не этот несчастный мертвый мальчик. Что Ксюша — это светлая девочка с задорными косичками, которая должна сейчас ехать к бабушке, а не лежать в сырой земле за какой-то часовней. Но сил не было. Горло сковал спазм.

Я подняла руку. Свою руку.

В свете догорающей свечи кожа казалась прозрачной, как пергамент. Под ней отчетливо синели вены. Но это были не мои руки. На указательном пальце красовался золотой перстень с тусклым рубином — тяжелый, массивный, совершенно чужой. Мои пальцы были короче, костяшки — грубее от постоянной работы в перчатках. На запястье не было привычного следа от ремешка часов.

Осознание прошило мозг ледяной иглой.

Это не сон. Это не коматозный бред после аварии.

Я — врач. Я знаю, как работает мозг при галлюцинациях. Но тактильные ощущения были слишком реальными. Колючая солома под спиной, вонь немытого тела, вкус крови во рту — галлюцинации не бывают такими многослойными.

Я в другом теле. В другом времени. А моя дочь...

Я зажмурилась, пытаясь воскресить в памяти последние секунды перед ударом. Свет фар. Визг. Моя рука, тянущаяся к ней.

«Ксюша, если я здесь... если я в этой баронессе... то где ты?» — эта мысль была такой страшной, что я едва не потеряла сознание снова.

— Кровь не уходит, — пробормотала Марта, заглядывая под простыню. Ее голос дрожал от страха. — Ох, миледи, не жилец вы. Барон Эвальд на том свете заждался, видать. Не дотянете до рассвета.

Я открыла глаза и посмотрела прямо на неё. Марта вздрогнула. В моем взгляде сейчас не было баронессы Валери, тихой и, судя по всему, забитой женщины. В нем была Валентина Сергеевна, ведущий хирург, которая не раз вырывала пациентов из лап костлявой в ситуациях и похуже.

— Жить... — прохрипела я. — Я... буду... жить.

— Как же вы будете, касатка, если из вас жизнь ручьем бежит? — Марта всхлипнула. — Я и заговоры читала, и крапиву прикладывала... Не помогают боги-то.

Крапива. Заговоры. Твою мать.

Я попыталась сжать кулаки. Если я умру сейчас, Ксюша останется одна. Там, на Земле, или здесь — неважно. Я — ее единственная опора. Я не имею права сдыхать в этой яме из соломы и дерьма.