Доктор-попаданка. Встать с колен и расправить крылья...

Глава 1. Глупая Танечка...

Я не думала, что покину собственный мир так скоро. Казалось, впереди ещё полжизни, и я смогу наслаждаться ею вечность, но… уснув, я больше не проснулась.

— Боже, почему так рано? Я ещё хочу пожить! Хочу ещё лечить людей, хоть это адски тяжёлая работа, хочу ставить перед собой цели и достигать их… Хочу жить!!! Может, Ты дашь мне ещё один шанс?..

Душа моя летела сквозь время и пространство, и вдруг… меня куда-то выбросило. Причём я точно знала, что это — явное изменение отлаженного маршрута.

Открыла глаза и поняла, что смотрю на то, как тонкая женская рука с просвечивающими венами аккуратно вышивает ворот серой мужской рубашки. И вдруг понимаю, что это моя рука…

В голове пусто, в душе настоящая апатия. Зачем-то появляются мысли о том, что нужно поскорее отдать эту рубашку хозяину и получить за неё несколько медяков. А на них стоит купить чаю и крупы, потому что еды в доме фактически не осталось…

Рядом противно и гнусаво жужжит чужой голос. Я перестаю вышивать и гляжу на высокого нескладного парня — темноволосого, носатого, одетого в неожиданно старинные камзол, рубашку и штаны.

Он расхаживает по небольшой, грязной и бедно обставленной комнате туда и обратно, что-то заучивая из помятой тетради. Прислушиваясь к его словам, я понимаю, что он наизусть учит строение человеческих костей.

— Череп… состоит из лобной, теменных, височных костей… — бормочет он, запинаясь, — нижняя челюсть подвижная… ключица… лопатка… плечо… локтевая и лучевая… не перепутать…

Он хмурится, останавливается, листает тетрадь, затем снова начинает ходить.

— Таз… подвздошная, седалищная… бедренная кость самая длинная… коленная чашечка… — тихо повторяет он, словно боится сбиться. — Плюсна… фаланги… всего двести шесть… двести шесть, — упрямо твердит себе под нос.

Этого парня я совершенно не знаю, но в то же время знаю очень хорошо. Моё сознание будто раздваивается, и внутри меня — два человека. Один из них — это я, пришедшая сюда сквозь вселенную, а другая — напуганная и смущённая девчонка с таким же именем, как и у меня, — Таня.

Вдруг парень останавливается и поворачивается ко мне, будто чувствуя мой взгляд. В разуме всплывает его имя. Николай. Коля.

Смотрит он на меня странно, будто изучая, а потом грубовато приказывает:

— Раздевайся. По тебе буду кости изучать.

Я, честно говоря, в шоке и в возмущении. Что за манеры такие? Не хватало ещё, чтобы я оголилась перед каким-то незнакомцем!

Но тело вдруг послушно откладывает шитьё в сторону. Я встаю со стула и начинаю расстёгивать тонкую блузку. Не успеваю оглянуться, как остаюсь полуобнажённой перед этим незнакомцем и чувствую дикий холод, из-за которого кожа покрывается мурашками.

Парень подходит ближе и рассматривает меня лишь с одной целью — определить, сколько у меня рёбер. На обнажённую грудь с заостренными сосками он даже не смотрит. Ему не до неё. Похоже, я не привлекаю его как женщина.

Боже, какой стыд! Мне отчаянно хочется прикрыться, но тело не слушается. И в этот момент я понимаю, что являюсь всего лишь сторонней наблюдательницей. А телом владеет истинная его хозяйка — глупая, напуганная, по шляпку забитая Танечка, послушная раба этого молодого человека.

Мне хочется заорать:

— Прекратите это унижение!

Но я ничего не могу сделать. Похоже, Таня меня не слышит и не ощущает…

Жгучий стыд заставляет мою душу корчиться внутри чужого тела. Да, я внутри другого человека. Я в клетке и ничего не могу изменить.

Усилием воли заставляю себя успокоиться, стараюсь абстрагироваться от происходящего. И в этот момент в мой разум врываются воспоминания этой несчастной Тани, и на несколько мгновений я выпадаю из реальности.

Она — любовница Николая. Он студент. Учится в престижном медицинском университете Великого Яковинского княжества. Этот университет находится при Столичной лечебнице имени святого Ария, где парень собирается проходить практику. У него скоро экзамен, поэтому он зубрит конспекты день и ночь.

Танечка — существо крайне обездоленное. Ей всего двадцать два. За четыре года, пока она странствует от комнатки к комнатке этого общежития, ей пришлось «пожить» уже с четырьмя студентами. Один выучился и стал важным врачом, другой уехал за границу — наверное, разбогател. Третий вообще вот-вот станет профессором, в его-то годы! И последний — Николай. Самый небогатый из всех, но с ним хотя бы можно прокормиться. Танечка не умирает с голода под мостом, и это главное…

Она штопает для Коленьки одежду, готовит ему еду, прибирается в комнате. Ну, когда не занята вышиванием – подработкой. Удовлетворяет все нужды — в том числе и страстно-телесные — лишь бы была крыша над головой да каша в тарелке.

А что ещё остаётся делать нищей сиротке, оставшейся без родни, без наследства и безо всякой надежды на будущее? Она мечтала о богатом покровителе, но не сложилось. Таня слишком неказистая и слишком робкая, чтобы найти кого-то достаточно властного и успешного, поэтому кочует от одного студента к другому, надеясь, что каждый из них побудет с ней подольше.

Осознав всё это, я едва не лишилась рассудка. Столь острой безысходности и отчаянной апатии я ещё никогда не чувствовала.

Но после всей этой волны чужих эмоций я ощутила свои собственные — возмущение, гнев, отвращение. Да почему же она терпит всё это год за годом? Неужели женщина не способна обойтись без мужчины? Неужто для выживания обязательно нужно быть подстилкой под чьими-то ногами?

Всё внутри меня кипело, а Таня при этом послушно стояла посреди комнаты, всё сильнее дрожа от холода. Губы мои посинели, пальцы тоже. Меня трясло.

— Холодно…

Это прошептала не я, а хозяйка тела.

Николай взглянул на неё с неодобрением.

— Ничего, потерпишь. Мне для дела надо.

И Таня послушно остаётся на месте, продолжая дрожать. Вскоре начинают стучать зубы. Он осматривает её, изучает рёбра и позвонки.

Глава 2. Еще и сосед...

Весь оставшийся день Таня молча выполняет свою работу. Одевшись после жуткого унижения, она спешит прибраться в комнате. Часа два драит полы, выбрасывает мусор, моет в миске посуду — пока Николай не прекращает зубрить и не засыпает на широкой кровати.

Я с ужасом смотрю на всё это, испытывая лёгкую апатию. К сожалению, она не слышит меня. Я несколько раз пыталась прокричать ей что-то, но девушка меня не воспринимает.

Наконец наступает ночь. Зажигаются свечи. Таня садится в кресло, чтобы закончить вышивку. Её ловкие пальцы создают узор на воротнике рубашки очень быстро, и этот узор на самом деле весьма хорош.

Я испытываю досаду и огорчение и ворчу в её разуме, безо всякой надежды быть услышанной:

«Ну вот посмотри, ты же рукодельница! Неужели нельзя устроиться в какое-то ателье или просто брать побольше заказов на дом, чтобы не жить здесь??? Ты же умница, ты же всё можешь! Почему ты позволяешь другим вытирать об тебя ноги? Зачем тебе этот нерадивый Николай? Он считает тебя мусором, служанкой, которую можно… и в хвост, и в гриву. Разве чувство собственного достоинства — не драгоценность, которой стоит дорожить?»

Не знаю, о чём думает Таня. Она просто вышивает до потери пульса, хотя уже давно перевалило за полночь. Я узнаю это по приглушённому бою часов где-то вдалеке.

Наконец она заканчивает и откладывает работу в сторону. У неё дрожат руки, ей холодно, она устала. А ещё она не ужинала.

Боже, как же хочется есть!

Ступая на цыпочках, Таня идёт к шкафу, беззвучно открывает дверцу, достаёт оттуда бумажный свёрток и вынимает кусок хлеба. Грызёт его украдкой, будто мышь.

И я чувствую накатывающее отчаяние.

Бедная, несчастная, глупая, безвольная. Сколькими ещё эпитетами нужно тебя наградить, Таня, чтобы до тебя дошло?

И вдруг она вздрагивает.

— Кто здесь? – шепчет испуганно.

Я замираю.

— Ты слышишь меня? — говорю громче прямо внутри её головы. - Ты услышала меня сейчас?

Она прикрывает рот в испуге и озирается.

— Кто со мной разговаривает? — голос дрожит.

А я вдруг понимаю, что грань между нами начинает стираться.

— Не бойся, — молю поспешно. — Просто услышь меня. Тебе нужно прекратить так жить. Тебе нужно поскорее найти другое место. Там, где тебя не будут использовать как последнюю… извини… падшую женщину. Собирай вещи и уходи!

И вдруг Танечка начинает плакать. Беззвучно рыдает, смахивая крупные слёзы.

— Мне некуда идти, — шепчет она. — Мне нужны деньги, а Коленька иногда даёт мне немного монет…

— Да разве в монетах счастье?! — кричу я. — Тебе только кажется, что одной не выжить. Ты всё сможешь, ты сильная!

— Нет, я слабая… — шепчет она. - И я, кажется, схожу с ума, разговаривая сама с собой…

Таня подходит к креслу и мостится в нём так, будто собирается уснуть именно здесь. Впрочем, почему «будто»? Это и есть её спальное место. Не рядом же с этим студентиком ложиться.

Наверное, от усталости и отчаяния Таня быстро засыпает, и я чувствую, что проваливаюсь в сон вместе с ней.

Нам снятся сны на двоих. Сны о её жизни — скорее эпизоды, из которых я многого не понимаю. Какие-то лица, нищета, пустота, холод, отчаяние. Вся эта атмосфера окутывает меня так сильно, что я начинаю мёрзнуть.

А потом мы обе просыпаемся от громкого стука в дверь.

Уже утро.

Таня вздрагивает и смотрит перед собой с колотящимся сердцем.

— Таня, открой уже дверь! — ворчит с кровати студент.

Она подскакивает, бежит к двери и открывает её. На пороге — незнакомый молодой человек. Точнее, это мне он незнаком, а вот Таня его, похоже, хорошо знает.

— Господин Черенков… — она стыдливо опускает лицо. — Коленька ещё не встал…

— Ничего, сейчас встанет, — нагло заявляет незнакомец и шагает в комнату. — Эй, Коль! Одолжишь у меня свою девчонку? — орёт он басом. — Мне там в комнате прибраться надо. Я тебе пару чистых тетрадей прямо из типографии подкину за это.

— Да забирай! — кричит сонным голосом Николай. — Только ненадолго, она мне скоро понадобится…

Таня идёт следом, покорно, как раба, а я снова начинаю наполняться гневом.

Молодой человек входит в соседнюю комнату, Таня — вслед за ним. Здесь чисто и приятно пахнет, хотя никакой женщины тут, очевидно, не бывает. Зачем же он её позвал?

Таня робко поворачивается к нему, а тот смотрит на неё с противнейшей улыбкой.

— Ну что ж, думаю, ты уже поняла, для чего я тебя позвал, — бормочет он самодовольно. — Раздевайся. И не дрожи так. Это твоя работа. Дам тебе пару медяков…

И тут до меня доходит, что он попросту склоняет её к близости. От ярости меня обдает жаром, и в этот момент я понимаю, что вновь овладеваю её телом.

Не успевая опомниться, мгновенно выпрямляюсь, переплетаю руки на груди и, дерзко глядя наглому парню в глаза, цежу сквозь зубы:

— Притронешься ко мне — женилку оторву. Понятно?

Парень хмурится и смотрит на меня недоверчиво.

— В каком смысле?

Похоже, мой современный сленг ему непонятен. Здесь так не выражаются.

— Ах, ты не понял? — говорю, глядя на него исподлобья. — Тогда повторю. Притронешься ко мне — останешься без достоинства. Без того, которое мужское. И никто и ничто тебе его не восстановит.

Теперь он понимает. На лице — изумление.

— Ишь ты… — бросает он насмешливо. — И голос прорезался. Однако, думаю, тебя нужно научить быть более покладистой.

Он начинает переть на меня. Похоже, решил решить вопрос силой.

Но я оказываюсь быстрее. Отскакиваю в сторону, хватаю со стола вазу и бью ему по голове. Та разлетается на мелкие осколки, а парень падает на пол без чувств.

Сердце колотится как бешеное. В крови всё бурлит. Но уж нет — я не отступлю.

Мало того что её использовали как последнюю тряпку, так её ещё и сосед насиловал. Нет, Танечка, я не позволю тебе ходить старыми дорожками.

Пожалуй, это тело отныне будет подчиняться только мне.

Глава 3. У тебя есть руки, Коленька...

Я возвращаюсь в комнатку, принадлежащую Николаю, и начинаю лихорадочно собирать Танины вещи. Теперь у меня есть её память, хотя она и крайне туманна. Кажется, это её сумка — потрёпанная, старая, с кожаными вставками. Бросаю туда законченное рукоделие.

Бегу к шкафу. Открываю его. Внизу, в мешке, её жалкие вещички. Кажется, старое, местами съеденное пальто висит тут же, на вешалке. Я быстро надеваю его и ищу взглядом сапоги. Вот они — стоят в углу, как сироты. Страшные, истёртые.

Таня бедна, как церковная мышь.

— Что ты делаешь? — доносится с кровати недовольный голос.

Коленька уже присел и сонным взглядом рассматривает мою метушню.

— Я ухожу, — бросаю ему громко. — Всего доброго, Николай. Поищи себе другую постилку. Эта, пожалуй, тебе уже не по зубам.

На несколько мгновений воцаряется тишина, и кроме моей возни ничего не слышно. Николай, видимо, переваривает моё странное заявление, а после выдаёт:

— Таня, ты с ума сошла? Куда ты пойдёшь? На улице зима. Да и вообще, я тебе жалование не выплатил за предыдущую неделю. И с чего вдруг? Ты сегодня должна была сварить супа, налепить пирожков. Да и прибралась ты вчера не очень хорошо. А где мой завтрак? А рубашка? Рубашка постирана? У меня сегодня экзамены!

Я останавливаюсь и гляжу на него изумлённым взглядом. Он что, не понял? Не понял, что я всерьёз?

— У тебя есть ручки, Коля, — бросаю ему презрительно, прекращая «выкать». — Эти ручки могут всё сделать сами. Прощай!

Кажется, я собрала всё, что нужно. У Тани почти нет вещей. Я застёгиваю пальто на бегу, голову прикрываю старым пуховым платком. Боже, у неё даже нет нормальных чулок! В пальто — на босу ногу. Но ничего, лишь бы быстрее отсюда.

Когда подбегаю к двери, Николай резко вскакивает с кровати.

— Эй, ты никуда не пойдёшь! — кричит он возмущённо. — Я тебя не отпускаю! С чего ты решила, что можешь вот так просто уйти? Это я могу тебя выгнать в любое мгновение, но ты не уходишь сама по себе, так и знай!

Я смотрю на него ошеломлённо и с насмешкой.

— Что ты о себе возомнил, петух? — бросаю презрительно. — Да кто ты такой, чтобы меня здесь удерживать? Должник, который должен мне за неделю работы. Быстро давай сюда деньги!

Протягиваю руку и смотрю на него злобно и требовательно.

Николай отшатывается.

— Танечка… — резко меняется его тон. — Да что происходит? Ты заболела? У тебя жар? Пожалуйста, не уходи. А как же я? У меня же экзамены. Мне некогда искать другую служанку…

Ах, как он запел, когда Таня вдруг оказалась нужна! Сразу ценить начал. Сразу Танечкой назвал.

— Дудки тебе, Коля, — отвечаю с отвращением. — Это вообще не мои проблемы. Отдавай деньги, если у тебя есть совесть.

— Не отдам, — упрямо заявляет Николай.

— Значит, на твоей совести и останутся, — бросаю я, как приговор, и выскакиваю в коридор, смачно хлопнув дверью.

Бегу вперёд, как сумасшедшая. У меня внутри только одно желание — сбежать. И начать всё заново. Всю жизнь заново, с нуля. Не знаю как, не знаю где. Подумаю об этом позже.

Лишь бы это здание осталось позади. Лишь бы перестало давить на душу, пока Таня не вернулась, не дай Бог, и не начала падать в ножки Николаю и проситься обратно…

Петляю коридорами, нахожу каменную лестницу, спускаюсь по ней вниз, громко стуча каблуками сапог, и, наконец, выскакиваю на улицу.

Пробегаю небольшой двор и быстро оказываюсь за покосившейся оградой. Передо мной улица, мостовая. По ней неспешно проезжают кареты, и куда-то спешат прохожие.

Боже, этот же мир похож на эпоху девятнадцатого века.

Женщины одеты в длинные платья с узкими лифами и пышными юбками. У одних — аккуратные накидки, у других — простые тёмные платки и шерстяные шали. Дворянки держатся прямо, одежды изобилуют мехами, холеные руки в перчатках, на головах шикарные шляпки, ремесленницы одеты попроще, но всё равно опрятно и строго.

Мужчины в сюртуках, длинных пальто, некоторые — в меховых жилетах и с тростями. У кого-то шляпы, у кого-то фуражки, лица серьёзные, походка уверенная.

Вдоль улицы высятся дома. Каменные, двух- и трёхэтажные, с узорными кирпичными украшениями над окнами, с резными ставнями и тяжёлыми дверями. Всё массивное, основательное, созданное на века.

Вдалеке вижу несколько лавок с вывесками. Щурюсь, читая названия: «Мануфактурные товары», «Аптека и химические препараты», «Бакалейная лавка братьев Синицыных».

Сердце бешено колотится в груди. Целый мир передо мной. Новый, незнакомый, но в то же время родной, потому что часть меня — это Таня.

Куда идти? Что делать?

Только сейчас я останавливаюсь и позволяю себе подумать об этом всерьёз. Да, я сбежала. Но где теперь ночевать? Чем питаться? Куда идти? С чего начать?

И в голове ни одной мысли, но выход точно существует! Я найду его! Даже если придётся переночевать под мостом — ничего, переночую. А завтра начну снова, сначала.

И вдруг почему-то в разуме всплывает одно породистое, но неприятное для меня лицо. Того белобрысого профессора, который умудрился увидеть меня полуголой.

Причём здесь он?

Он преподаёт в университете. Причём медицинском. Моя сфера.

Мне нужно в медицину. Мне нужно туда, где я как рыба в воде. Но как? Учатся ли здесь женщины? Учатся ли здесь нищие женщины?

В любом случае… я должна всё разузнать. Закрою на все трудности глаза. Вообще не буду думать о препятствиях.

Только напролом.

Как танк…

Глава 4. Я смогу!

Университет совсем рядом, стоит только дорогу перейти. Я захожу за ограду, оказываясь в огромном дворе, напоминающем городской парк. Узкие аллеи тщательно выметены, пустые клумбы запорошены снегом…

Мне холодно, особенно без чулок.

Необычайно долго стою на месте, ожидая, пока сторож, старик с седыми усами, убедится в том, что я имею право сюда зайти. Но я выгляжу молодо и могу сойти за студентку или будущую студентку, поэтому он нехотя пропускает меня.

Бегу вперёд, заставляя себя притормаживать, чтобы не выглядеть сумасшедшей. Поднимаюсь по лестнице, захожу в огромный холл.

Университет величественен. Высокие своды, широкая мраморная лестница, тяжёлые люстры под потолком, строгие портреты учёных в золочёных рамах. Всё выглядит впечатляющим.

Но мне некогда рассматривать эту красоту. Нужно разузнать, как начать учиться. Может быть, здесь дают стипендию. Может быть, я смогу найти комнату. Однозначно мне нужна большая, большая удача. Но, может быть, она будет сопутствовать мне в виде исключения, как попаданке из другого мира?

Надежда призрачная, почти нереальная, но я цепляюсь за неё, как за спасательный круг…

***

— Барышня, поймите, сейчас уже зима. Учебный год начался ещё в сентябре, а вы пришли после Новогодья. Никто вас не возьмёт, поверьте!

Мужчина — довольно добродушный, худощавый, в очках — втолковывает мне о невозможности учиться здесь в этом году, в такое время.

Я его понимаю, прекрасно понимаю, но уйти не могу.

— А может быть, я могу получить работу? Может быть, существуют какие-нибудь курсы или ещё что-нибудь?

Мужчина поджимает губы.

— Существуют курсы медсестёр, но набор в них тоже давно окончен. Барышни учатся уже больше двух месяцев. Вы не сможете сдать промежуточные экзамены, которые начинаются завтра!

Я цепляюсь за одну безумную мысль, как за единственное спасение.

— А если сдам? А если завтра я сдам все дисциплины, меня возьмут на эти курсы?

Мужчина смотрит недоверчиво. Кажется, считает сумасшедшей.

— Барышня, это решительно невозможно, если только вы заранее не изучали медицину. Но где вам её изучать? Этот университет — единственный в нашем княжестве, где обучают женщин-медиков. Думаю, вы преувеличиваете свои возможности.

— Но я попробую! Я даже докажу вам, что могу! Можете прямо сейчас задать мне любой вопрос, и я на него отвечу! — говорю с жаром, потому что полностью уверена в своих силах.

Ну как полностью? У меня полно знаний из собственного мира, но я не уверена, что эти знания подходят для нынешнего.

Мужчина не спешит задавать вопросы и, наконец, выдыхает.

— Ладно, если вам так хочется позора, что ж, я вам его устрою. Приходите завтра утром. Экзамен у барышень-медсестёр начнётся в десять. Скажите своё имя, я запишу вас, чтобы не было вопросов на экзамене.

Моё имя? Да, моё имя! Но как же меня зовут в этом мире? Какая у меня фамилия, отчество?

Мысленно обращаюсь к Тане, и в памяти тут же всплывает:

«Татьяна Ивановна Разина. Двадцать два года. Простолюдинка».

Я повторяю эту фразу на автомате, а потом с изумлением понимаю, что это же моё собственное имя. Я тоже Татьяна Ивановна Разина! Разве что простолюдинкой бы не назвалась. Однако на момент перехода в этот мир мне было далеко не двадцать два, а под сорок.

Но одна мысль крепко захватывает меня. Почему у нас одинаковые имена? Почему я ощущаю себя с Таней одним целым? Может быть, она даже выглядит так же, как я? Ведь у меня до сих пор не было ни малейшей возможности посмотреться в зеркало.

Мужчина кивает. Имя он запомнил. И уходит прочь.

Я же разворачиваюсь и выхожу из здания университета, ощущая полную растерянность.

Мне решительно необходимо увидеть своё отражение!

Лавка, торгующая предметами для дам, встречает меня добродушной улыбкой хозяйки, но мне нужно только зеркало, которое я с лёгкостью замечаю чуть в стороне. Дама, оценивая, видимо, мою платёжеспособность по внешнему виду кривится от разочарования.

— Барышня, вы что-то хотели конкретное?

— Я… хотела бы, — говорю, — в зеркало всего на мгновение взглянуть.

И замираю в изумлении.

Передо мной — я. По-настоящему я, та самая, которой была лет в двадцать. Конечно, очень худая, измождённая, но лицо точно такое же, и молодость на нём ещё ярко цветёт.

— Барышня, вы будете что-то покупать? — звучит позади недовольный голос хозяйки.

Я разворачиваюсь и удивлённо смотрю ей в лицо.

— Боже, это сон? — шепчу сама себе.

Она принимает это на свой счёт и хмурится ещё больше.

— Сумасшедшая какая-то! А ну, марш отсюда!

Она прогоняет меня, как собаку, и я выскакиваю из магазина, как ошпаренная.

Останавливаюсь у порога, вдыхаю холодный воздух и шепчу, потрясённая:

— Господи, я думала, это метафора, говоря, что Таня и я как будто одно целое. Но теперь вижу: мы действительно одно — две половинки одной души. Только я отвечаю за силу, а Таня — за нежность. Я — за могущество и волю, а она — за теплоту и свет.

Вот почему я такая жёсткая. И вот почему она такая безвольная и мягкая.

Но почему мы оказались разделены — половинки одной души?..

Глава 5. Перед экзаменом...

Целый день я слоняюсь по городу, изучаю, чем он живёт. Захожу на рынок, ищу в карманах мелочь, нахожу медяки, за которые удаётся купить парочку булок и стакан молока. Живём — с голоду, по крайней мере, не умру.

Тут же вспоминаю о рубашке, которую, очевидно, вышивала на заказ.

Таня, Танечка, куда мне её вернуть?

Напрягаю память, и перед глазами вспыхивает путь. Я легко нахожу его, петляя среди улочек, подхожу к невысокой ограде, за которой скрывается одноэтажный дом. Звоню в колокольчик у входа. На пороге появляется мужчина, который хмуро смотрит на меня из-под очков.

Я вытаскиваю рубашку, протягиваю ему. Он наконец понимает, чего я от него хочу, и зовёт женщину, которая улыбается мне дежурно и с неохотой.

— Ах, это вы, милочка, — произносит она, кривя губы. — Закончили вышивку? Дайте-ка я посмотрю.

Она разворачивает воротник, придирчиво вглядывается в идеальные стежки.

— Вот здесь, по-моему, кривовато, — капризно говорит она, придираясь к недостаткам, которых нет.

Я вижу, что она хочет выторговать уступки. И сейчас, пожалуй, у меня нет никаких моральных сил с кем-то спорить.

— Давайте вы заплатите мне должное, — говорю усталым голосом, — и я пойду.

— Нет, ты что, не слышишь? — Она поднимает на меня недовольный взгляд. — Здесь неровно. Я заплачу тебе на два медяка меньше.

— Здесь нет неровности, — отвечаю я. — Но я готова уступить вам один медяк, не больше. Иначе вы больше не будете пользоваться моими услугами.

Кажется, в моём тоне появляется властность, которой она не ожидает. Женщина смотрит на меня удивлённо, потом тянется в карман и достаёт горсть монет. Суёт мне в руки и с лёгким презрением говорит:

— Ишь ты… как речь о деньгах — так сразу норов проснулся. А казалась такой кроткой. Я уж думала посоветовать тебя своему племяннику. Он давно жениться хочет, но теперь не буду!

Она отворачивается с таким видом, будто только что нанесла мне коварный удар исподтишка. Как будто я сейчас должна разрыдаться из-за упущенной столь прекрасной возможности.

Мне становится отчаянно смешно. Я начинаю смеяться, хохотать, вызывая у женщины недоумение и гнев. Может быть, это даже истерика — не знаю. Но мне кажется настолько забавной уверенность этой матроны в том, что её племянник — пуп земли и очень-очень мне нужен.

— Уходи уже отсюда, — бросает она раздражённо. — Уходи, на нас смотрят!

Я молча разворачиваюсь и ухожу, продолжая хихикать. Нет, всё-таки народ здесь такой интересный — у всех столь великое самомнение. Найдётся ли хоть один, кто мыслит о себе адекватно?

Наверное, нет. Гордость — как болезнь, распространяет свои щупальца на самые разные слои общества и поражает одного за другим. Гордыня — настоящая эпидемия целого мира.

Наконец я ищу возможность где-то переночевать. Спрашиваю прохожих, где бы снять комнатку. На меня смотрят с пренебрежением, но всё-таки говорят, что стоит выйти из центра города и спрашивать на окраине. И только одна сердобольная старушка добавляет, что там очень опасно и ночью орудуют преступники.

Мне ничего не остаётся, как найти убежище в каком-то захудалом домишке, хозяйка которого косится на меня неприязненным взглядом. Ночую на кровати с клопами, в комнате, где сыро и холодно. Почти не сплю.

Утром вылетаю оттуда как ошпаренная и бегу к университету. От бега мне становится жарко несмотря на то, что на ногах нет чулок. А ведь с неба срывается снег. Красивые, огромные снежинки ложатся на улицы мягким ковром. В другое время я бы залюбовалась, но не сейчас.

Я должна сдать экзамен.

Боже, я ещё никогда не сдавала экзамены в такой обстановке, не зная абсолютно ничего о том, что меня ждёт. Даже не представляю, какие вопросы будут заданы. Смогу ли я?

Смогу! Наизнанку вывернусь, но сдам. Мне терять нечего.

Экзаменационная комната находится на первом этаже. В коридоре толпа девиц. Все они одеты в одинаковые платья тёмно-зелёного цвета. По краям платья украшены кружевом, на воротниках вышивка. Волосы у всех забраны в тугие пучки.

Лица девушек сосредоточенные, но, когда появляюсь я, выражения на них тут же меняются. У большинства — пренебрежение, чему я уже не удивляюсь. И только несколько девушек смотрят на меня с любопытством.

Мне же всё равно. Я достигла такого состояния внутренней апатии, что мне действительно плевать, кто что подумает. Да, понимаю, одежда у меня старая, волосы, наверное, в лёгком беспорядке. Я кое-как причесалась пальцами с утра — расчёски у меня нет. И вряд ли это выглядит столь же презентабельно, как у окружающих.

Но это неважно. Я стою на пороге новой жизни.

Когда подходит моя очередь — а я в списке последняя — нервничать уже просто нет сил.

Захожу в огромный зал, почти пустой, если не считать одного стола посередине и ряда стульев напротив. На них сидят важные господа и дамы. Строгие сюртуки, белоснежные рубашки, у одного — монокль, у другого — аккуратная седая бородка. Дама держит на коленях маленький ридикюль. Все выглядят холодно и внушительно.

Я замечаю знакомого старичка. Он сидит с краю и смотрит на меня обречённо-жалостливым взглядом. Но хотя бы без высокомерия — и то хлеб.

Он встаёт и зачитывает мои данные:

— Татьяна Ивановна Разина. Желает сдать экзамен экстерном. Прошу, господа, ваши вопросы.

Я вижу на лицах этих почтенных людей скепсис. Так обычно встречают выскочек.

Интересно, как именно они сейчас проверят меня на прочность?