Долгая жизнь артефактора

Глава 1. Проснуться не собой

Глава 1. Проснуться не собой

Сон обрывался мучительно долго, как затянувшийся нырок в ледяную воду. В ушах стоял тонкий гул, который внезапно прорезал резкий, надрывный крик петуха.

Милана распахнула глаза.

Над ней не было белого потолка московской квартиры или привычных ламп спортзала. Вместо этого взору открылся высокий деревянный свод, сложенный из почерневших от времени, грубо обтесанных бревен. Через щели в кровле пробивались острые, как иглы, лучи утреннего солнца. В них лениво кружилась пыль и мелкие сухие травинки.

В нос ударил густой, почти осязаемый запах сухого сена и старой пыли.

Милана попыталась резко подняться, но тело отозвалось странной легкостью, граничащей с беспомощностью. Она оперлась ладонями о жесткую солому, на которой лежала, и замерла.

Перед глазами были маленькие детские руки.

Тонкие пальцы, крошечные ногти, розовая кожа с мелкими царапинами и небольшими мозолями. Она медленно перевернула ладони, рассматривая их с нарастающим изумлением. Это были руки маленького ребенка. Чужие. Невозможные.

Милана зажмурилась, надеясь, что это галлюцинация от переутомления. Но когда она снова открыла глаза, деревянный потолок никуда не делся. В голове всплывали обрывки своей жизни: Москва, работа, бесконечная суета, братья, родители в Екатеринбурге… Всё это было четким, осязаемым, но теперь казалось прочитанной книгой, которую кто-то безвозвратно закрыл. Там её ничего по-настоящему не держало, и это осознание пришло вместе с пугающим спокойствием.

— Значит, теперь так, — прошептала она.

Собственный голос, непривычно высокий и тонкий, заставил её вздрогнуть. В этом теле всё было иным — объем легких, длина конечностей, центр тяжести.

Внизу, под сеновалом, послышался тяжелый топот и резкий, пронзительный женский голос, от которого по коже пробежал неприятный холодок:

— Милана! Мелкая дрянь, ты опять дрыхнешь? А ну живо вниз, скотину выгонять! Если отец встанет и увидит, что ты не при деле — пеняй на себя!

Это была Аглая. Имя всплыло в сознании само собой, подтянутое из памяти этого маленького тела. Вместе с именем пришло и липкое чувство тревоги, которое обычно испытывает ребенок в присутствии мачехи.

Милана Стальская, тут Кряжева, медленно села на сене. Её новое тело было слабым, а условия жизни — судя по запаху навоза и дырявой крыше — далеки от комфортных. Но внутри этой маленькой оболочки всё еще жила та самая «стальная» личность, которая не привыкла пасовать перед трудностями.

Она спустила ноги с края сеновала, нащупывая ступеньки шаткой деревянной лестницы.

Милана медленно спускалась по шаткой лестнице, стараясь не занозить ладони о неструганое дерево. С каждым шагом вниз, в прохладный и сырой полумрак первого яруса, туман в голове рассеивался. Прошлая жизнь в Москве была яркой и четкой, но теперь на неё, словно кадры на фотопленку, начали накладываться новые образы.

Это было странное дежавю. Она точно знала, что на третьей ступеньке снизу нужно держаться правее, потому что левый край скрипит так, что просыпается даже скотина в стойле. Она знала этот запах застоявшейся воды в кадке и тяжелый дух немытой шерсти.

— Наконец-то соизволила, — процедила Аглая.

Мачеха стояла у порога, подбоченясь. В утреннем свете её лицо казалось резким, а в глазах читалось нескрываемое раздражение. Глядя на неё, Милана почувствовала, как в глубине сознания всплывают пласты «местной» памяти. Она вспомнила холодные зимы, когда её кутали в старое тряпье, вспомнила равнодушный взгляд отца, который смотрел сквозь неё, будто на пустое место.

«Ему на меня плевать», — эта мысль впечаталась в голову свинцовой тяжестью. Отец не был злым в обычном смысле слова, он просто вычеркнул её из своей жизни вместе с памятью о покойной матери. Для него она была досадной помехой, лишним ртом, который зачем-то продолжал дышать в его доме.

— Чего застыла? — Аглая шагнула к ней, и Милана непроизвольно отметила, как мачеха едва заметно повела плечом, словно собираясь отвесить затрещину. — Хворост сам себя не принесет. Потом вычистишь стойла и поможешь Луке собрать сумку в школу. И не вздумай ныть.

Лука. При упоминании этого имени у Миланы внутри всё сжалось от инстинктивного отторжения. Сводный брат, сын Аглаи. Задира, который чувствовал слабость отца к своей матери и безнаказанно пользовался этим, превращая жизнь Миланы в череду мелких и крупных пакостей.

Милана молча посмотрела на свои руки, а затем перевела взгляд на Аглаю.

— Я всё сделаю, — тихо ответила она.

Голос прозвучал покорно, но внутри Миланы уже начинала закипать та самая холодная ярость, которая в её прошлой жизни помогала выстоять в самых безнадежных ситуациях. Она подошла к углу, где стояли старые, рассохшиеся ведра.

Стоило её пальцам коснуться облезлой деревянной ручки одного из них, как в ладонях возникло странное покалывание. Словно тысячи невидимых иголок пронзили кожу, а само ведро на мгновение подернулось едва заметным маревом. Милана замерла. Она почувствовала каждую трещинку в дереве, каждый зазор в проржавевших обручах. Она «услышала», как эта вещь стонет от старости, и интуитивно, сама того не понимая, «приказала» волокнам сойтись плотнее.

— Живее! — прикрикнула Аглая, не заметив странной вспышки.

Милана подхватила ведра. Они показались ей подозрительно легкими, а дерево под пальцами ощущалось не трухлявым, а гладким и крепким, как полированная кость.

Милана на мгновение замерла, не выпуская дужек из пальцев. В памяти этого тела не было ни единого воспоминания о чудесах: маленькая Милана была самым обычным, забитым ребенком, чьим пределом мечтаний было не получить лишний подзатыльник. Никаких искр из пальцев, никакого свечения.

«Странно, — подумала она, ощущая, как старое дерево ведер под ее руками становится плотным, словно литой металл. — Откуда это во мне?»