Дом на Туманной

Глава 1

Апрельский дождь в Петербурге обладал удивительным свойством: он стирал цвета. За панорамным окном студии на Петроградской стороне мир казался черно-белым наброском, который забыли раскрасить. Серые крыши, свинцовая Нева, мокрый асфальт — всё сливалось в единую, тоскливую массу.

Анна поправила наушник и невидящим взглядом уставилась в монитор. Лицо заказчицы на экране пошло пикселями из-за нестабильной связи, но голос, визгливый и требовательный, пробивался сквозь помехи идеально чисто.

— Анна, вы меня совершенно не слушаете! — Женщина по ту сторону экрана драматично взмахнула рукой с массивным браслетом. — Я же ясно сказала: не слоновая кость. Слоновая кость — это вульгарно, это прошлый век. Мне нужен оттенок «яичная скорлупа». Фермерская, понимаете? С легчайшим, едва уловимым теплым подтоном. А у вас тут что? Это же больничная стерильность!

Анна медленно вдохнула, чувствуя, как спертый, кондиционированный воздух офиса застревает в горле. На столе перед ней лежал дорогой молескин. Пока заказчица говорила, Анна методично, с нажимом водила по странице черной гелевой ручкой. Спираль в центре листа становилась всё плотнее, бумага уже начала рваться под острием.

— Разумеется, Илона Викторовна, — произнесла Анна своим профессиональным, «дизайнерским» голосом — спокойным, уверенным и абсолютно мертвым. — Мы заменим текстуры в рендере. Яичная скорлупа. Я поняла.

— И шторы! — не унималась Илона. — Я хочу, чтобы они струились, как… как туман над Темзой!

Анна покосилась на свое отражение в темном экране соседнего выключенного монитора. Оттуда на нее смотрела бледная женщина с тугим пучком волос и тенями под глазами, похожими на синяки. «Я создаю декорации для чужого счастья, — подумала она, с силой вдавливая ручку в бумагу. — Декорации, в которых сама бы повесилась от тоски».

— Мы всё исправим к завтрашнему утру, — отрезала она и, не дожидаясь ответа, нажала «Завершить конференцию».

Тишина, навалившаяся на просторный лофт, звенела в ушах. Анна отшвырнула ручку. Ей было тридцать два года, ее студия считалась одной из лучших в городе, очередь заказов была расписана на полгода вперед, но внутри она чувствовала себя такой же пустой, как эти виртуальные комнаты, которые она штамповала день за днем.

В стеклянную дверь постучали.

— Войдите! — крикнула она, не оборачиваясь.

В проеме возник курьер в ядовито-желтом дождевике. С него текло, и вместе с ним в стерильное пространство офиса, пахнущее дорогим парфюмом и пылью процессоров, ворвался резкий запах мокрой улицы, выхлопных газов и сырой шерсти.

— Светлова Анна Сергеевна? — Он сверился с планшетом. — Вам лично в руки.

Он протянул ей конверт. Не стандартный белый пластиковый пакет экспресс-доставки, а плотный конверт из бурой крафтовой бумаги. На клапане, словно насмешка над современностью, краснела сургучная печать.

Анна расписалась стилусом на влажном экране терминала, и курьер исчез так же быстро, как появился, оставив на паркете грязные следы.

Конверт был странно тяжелым. Анна поддела клапан ногтем, ломая хрупкий сургуч. Перевернула конверт над своим идеально чистым стеклянным столом.

Дзынь.

Звук получился громким, тяжелым, как выстрел. На стекло выпал ключ.

Он был старым, длинным, с затейливой бородкой и потемневший латунной головкой, отполированной чьими-то пальцами до мягкого блеска. Такие ключи сейчас можно было увидеть разве что в музеях или антикварных лавках. Он лежал среди скетчей, айфонов и стилусов как пришелец из другой цивилизации — грубый, вещественный, настоящий.

Следом на стол легли сложенные листы плотной гербовой бумаги. Анна развернула их, пробегая глазами по сухим канцелярским формулировкам.

«…извещаем вас о вступлении в права наследования… 1/2 доли в жилом помещении… г. Москва, ул. Туманная, д. 8, кв. 6…»

Туманная. Название кольнуло память, вызвав смутное, полузабытое ощущение тревоги. Анна опустила взгляд ниже. Свидетельство о смерти. Аграфена Витальевна Бельская.

Перед глазами на секунду вспыхнула картинка, яркая и пугающая, словно кадр из старого фильма. Ей пять лет. Она стоит в длинном, полутемном коридоре, где пахнет валерьянкой, сушеной лавандой и старой бумагой. Высокая старуха в глухом темном платье, с прямой, как палка, спиной, смотрит на нее сверху вниз.

— Не бегай, — говорит старуха голосом, похожим на шорох сухих листьев. — Дом не любит шума. Дом должен спать.

Тогда Анна испугалась не бабушки, а именно Дома. Ей показалось, что стены действительно дышат. Больше её туда не возили. В семье об Аграфене говорили неохотно: «чудачка», «отшельница», «сидит в своей берлоге как сыч». И вот теперь — смерть. И наследство.

Анна дочитала документ. Вторая половина квартиры отходила некоему Максиму Орлову. Имя ей ни о чем не говорило. Очередной дальний родственник? Или, может быть, сиделка, ухаживавшая за старухой? Анна потянулась к клавиатуре, чтобы вбить имя в поиск, но замерла. Ей вдруг стало всё равно, кто он.

На столе завибрировал телефон. На экране высветилось: «Прораб Загородный».

Анна смотрела, как мигает имя звонящего. Сейчас он начнет ныть, что плитка не того калибра, что заказчик требует перенести розетки, что бригада ушла в запой. Нужно было взять трубку. Нужно было решить проблему.

Вместо этого она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не физическая, а экзистенциальная. Если она сейчас ответит, если снова погрузится в этот круговорот «яичной скорлупы» и розеток, она просто рассыплется.

Взгляд снова упал на ключ. Он лежал на стекле, темный и холодный. Он не просил согласований. Он просто был.

Анна сбросила вызов. Затем открыла приложение РЖД.

Ближайший «Сапсан» уходил через два часа десять минут.

Рука сама потянулась к кнопке «Купить». Это не было решением поехать, чтобы оценить недвижимость, продать долю и выгодно вложить деньги. Денег у неё хватало. Это был побег. Инстинктивное движение зверя, который чувствует, что капкан вот-вот захлопнется.

Глава 2

Площадь трёх вокзалов встретила её агрессивным гулом, запахом пережаренного масла, бензина и мокрого асфальта. Москва, в отличие от меланхоличного, дождливого Питера, казалась раскаленной динамо-машиной, которая не останавливалась ни на секунду. Неоновые вывески ломбардов и шаурмичных отражались в лужах, создавая эффект психоделического калейдоскопа.

Анна поплотнее запахнула куртку, чувствуя себя песчинкой, которую вот-вот перемелет этот жернов. Она нырнула в такси, назвав адрес, словно пароль к секретному бункеру.

— Туманная? — Водитель, смуглый парень с уставшими глазами, нахмурился, тыкая пальцем в смартфон. — Нет такой, девушка. Может, переименовали? Или это в области?

— Это Арбат, — уверенно сказала Анна, хотя внутри шевельнулось сомнение. А вдруг и правда нет? Вдруг этот ключ и документы — чья-то злая шутка? — Посмотрите внимательнее. Район переулков.

Навигатор долго думал, крутя синее колесико, и наконец нехотя проложил маршрут. Туманная улица на карте выглядела тонкой, почти невидимой капиллярной сеткой, зажатой между жирными артериями проспектов.

Они ехали молча. Чем ближе машина подбиралась к центру, тем тише становилось вокруг. Шум Садового кольца остался позади, отсеченный плотной стеной сталинских высоток. Такси петляло по узким, кривым переулкам, где фонари светили тусклым, желтоватым светом, отбрасывая длинные тени.

— Приехали, — буркнул водитель, тормозя у обочины. — Дальше не проеду, там кирпич.

Анна вышла. Тишина здесь была какой-то ватной, неестественной для мегаполиса. Казалось, город здесь затаил дыхание.

Дом номер восемь возвышался над ней темной громадой. Это был типичный доходный дом начала века — когда-то роскошный, в стиле модерн, теперь же похожий на обнищавшего аристократа. Штукатурка местами облупилась, обнажая красноватый кирпич, словно ссадины на коже. Темные окна смотрели на улицу слепыми провалами. Прямо над входом, под эркером второго этажа, сохранился барельеф — женская маска с закрытыми глазами. Копоть и время превратили её лицо в черную маску, но выражение безмятежного сна осталось. Дом спал.

Анна подошла к массивной железной двери. Домофон мигал красным глазом, но кода она не знала. В документах его не было.

«И что теперь? Кричать?» — с досадой подумала она, оглядываясь.

В этот момент дверь пискнула и открылась. Из подъезда вышел парень в худи с капюшоном, ведущий на поводке смешного корги. Он смерил Анну подозрительным взглядом — она, со своим дорогим рюкзаком и растерянным видом, явно была здесь чужой, — но дверь придержал.

— Спасибо, — кивнула она и скользнула внутрь, пока проход не закрылся.

Парадная ударила в нос запахом. Это был сложный, многослойный букет, который мгновенно, как удар тока, отбросил её на двадцать пять лет назад. Пахло жареным луком, сырой известкой, старым деревом и въедливым кошачьим духом. Запах детства. Запах, который невозможно выветрить никакими ремонтами.

В углу темнела шахта лифта, затянутая сеткой-рабицей. Кабина висела где-то наверху, а на кнопке вызова красовалась приклеенная скотчем картонка: «Тех. обслуж. Не работает». Бумага пожелтела — похоже, обслуживание затянулось на годы.

Анна вздохнула и пошла пешком. Ступени были стерты посередине миллионами ног, прошедших здесь за сто лет. Перила, широкие и деревянные, были отполированы ладонями до жирного блеска.

На площадке между вторым и третьим этажами висели почтовые ящики. Анна нашла номер «6». Ящик был переполнен. Из прорези торчал веер бесплатных газет, платежек и разноцветных рекламных листовок пиццерий. Бумага уже начала желтеть и скручиваться. На дверце, поверх облупившейся синей краски, был наклеен кусок медицинского пластыря с полустертой надписью шариковой ручкой: «Бельская».

Анна протянула руку, хотела вытащить этот бумажный тромб, но одернула пальцы. Чувство, что она воровка, вторгшаяся на чужую территорию, стало невыносимо острым.

Третий этаж.

Дверь квартиры номер шесть занимала почти всю стену площадки. Она была огромной, двустворчатой, хотя левая створка явно была наглухо забита лет пятьдесят назад. Обивка из темно-вишневого дермантина потрескалась, и из трещин, как внутренности, торчал серый, свалявшийся ватин. Номер «6» — латунная цифра — висел на одном гвоздике, накренившись набок.

Анна достала ключ. Руки предательски дрожали.

«А вдруг не подойдет? Вдруг бабушка сошла с ума и прислала ключ от шкафа? Или замок сменили?»

Она вставила длинный стержень в скважину. Он вошел туго, со скрежетом металла о металл. Анна попыталась повернуть — замок не поддавался.

— Ну же, — прошептала она, наваливаясь плечом на мягкую обивку двери. — Пожалуйста.

Она перехватила головку ключа двумя руками и с силой надавила. Внутри механизма что-то хрустнуло, лязгнуло, и ключ провернулся. Один оборот. Второй.

Раздался громкий, сухой щелчок, эхом разлетевшийся по гулкому подъезду. Дверь вздрогнула и с тяжелым, протяжным вздохом петель поползла внутрь.

Анна сделала шаг через порог и сразу же захлопнула за собой дверь, отсекая звуки лестницы.

Темнота обрушилась на неё мгновенно. Это была не просто ночь — это была густая, осязаемая тьма закрытого наглухо помещения. Здесь пахло иначе, чем в подъезде. Пахло сухим нафталином, книжной пылью и чем-то неуловимо сладковатым, похожим на запах увядших роз. Воздух был плотным, неподвижным. Казалось, он стоял здесь, не меняясь, десятилетиями.

Анна пошарила рукой по стене в поисках выключателя, но пальцы находили только шершавые обои. Чертыхнувшись, она вытащила телефон и включила фонарик.

Белый, резкий луч разрезал темноту, выхватывая фрагменты реальности, похожие на декорации сюрреалистического спектакля.

Сначала — пол. Паркет, уложенный «елочкой», темный, местами рассохшийся.

Потом — огромное, в полстены, зеркало в резной деревянной раме. Стекло было мутным от пыли, и отражение Анны в нем — светящееся пятно с фонарем — показалось ей призраком.

Глава 3

Анна вела ладонью по стене, рискуя наткнуться на паутину или что похуже. Обои под пальцами ощущались рыхлыми, словно они уже начали разлагаться, превращаясь обратно в древесную труху.

Наконец пальцы нащупали холодный, гладкий кругляш. Выключатель. Старый, поворотный, из карболита. Анна с усилием провернула тугую ручку.

Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета, но света не последовало. Люстра в прихожей осталась темной. Анна чертыхнулась, сделала шаг в следующую комнату и снова покрутила такой же древний механизм.

На этот раз где-то в конце длинного коридора, под самым потолком, всхлипнула и зажглась одинокая лампочка Ильича, свисающая на перекрученном пыльном шнуре без всякого плафона.

Свет был ужасным. Желтый, тусклый, болезненный. Он не разогнал тьму, а лишь сгустил тени по углам, придав им зловещие очертания. При этом освещении высокие, четырехметровые потолки казались сводами пещеры, а лепнина, некогда роскошная, выглядела как наросты плесени. Анна поморщилась. Как дизайнер, она знала: такой свет убивает любой интерьер. Здесь же он работал как прожектор следователя, высвечивая убожество запустения.

Она шагнула в гостиную и замерла.

Комната напоминала склад забытых декораций или сад камней, где вместо валунов громоздилась мебель. Всё — диваны, кресла, шкафы, столы — было укрыто старыми белыми простынями. В полумраке эти бесформенные холмы казались сугробами грязного снега или спящими привидениями.

Анна подошла к ближайшей «горе», возвышающейся у стены. Резко, с раздражением дернула край ткани.

В воздух взметнулось облако пыли — плотное, серое, тяжёлое. Анна закашлялась, маша перед лицом рукой, пытаясь разогнать эту взвесь. Пыль скрипела на зубах, пахла сухой землей и временем.

Когда туман немного осел, она увидела массивный буфет темного дерева. Резьба — виноградные лозы и львиные морды — была забита грязью. Лак потемнел и покрылся сетью мелких трещин, похожих на морщины.

— Модерн, — констатировала Анна без всякого пиетета. — Или плохая эклектика начала века.

Её взгляд переключился в «профессиональный режим». Она больше не видела истории, она видела смету. И эта смета была катастрофической.

Анна двинулась по квартире, брезгливо переступая через скрученные ковры. Взгляд цепко выхватывал недостатки.

«Лепнина сыпется, — отмечала она про себя, глядя на трещину, бегущую через весь потолок. — Восстанавливать бессмысленно, только демонтаж и отливка заново. Паркет…»

Она топнула ногой. Пол отозвался жалобным скрипом.

«"Елочка". Рассохся, щели в палец толщиной. Циклевка не спасет. Под замену. Стяжку придется переливать, наверняка там лаги сгнили. Проводка — сто процентов алюминий в гнилой изоляции, менять всю штробить стены… Господи, зачем?»

Раздражение накатывало горячей волной. Зачем бабка хранила всё это? Почему не продала десять, пятнадцать лет назад, когда это еще можно было выдать за «винтажный шарм»? Теперь это была просто «убитая» квартира в центре, ремонт которой встанет дороже, чем сама недвижимость.

Она толкнула дверь в следующую комнату. Кабинет. Или библиотека.

Здесь было еще теснее. Книжные шкафы, темные и громоздкие, стояли вдоль всех стен от пола до потолка, превращая комнату в колодец. Книги были везде: стопками на полу, на массивном письменном столе, на подоконниках.

Анна взяла крайний томик со стола. Чехов. 1950 год. Обложка отвалилась, страницы были желтыми и ломкими, как осенние листья. Запах старой бумаги — сладковатый, тленный — ударил в нос. Для кого-то это был запах мудрости, для Анны — запах аллергии и распада.

Ей вдруг стало нечем дышать. Воздух в квартире казался спертым, выдохшанным тысячу раз. Захотелось немедленно открыть окно, впустить сырую московскую весну, шум машин, выхлопные газы — что угодно, лишь бы проветрить этот склеп.

Она бросилась к окну, дернула за шпингалет. Он не поддался.

Анна присмотрелась. Рама была закрашена белой масляной краской. Раз за разом, слой за слоем. Десятилетиями хозяева замуровывали себя, спасаясь от сквозняков, и теперь окно превратилось в монолит. Анна дернула сильнее, рискуя сломать ногти, потом ударила ладонью по раме. Бесполезно. Она была замурована вместе с книгами и пыльными призраками.

Нужно было услышать живой голос. Голос из мира, где существуют стеклопакеты, вентиляция и здоровый прагматизм.

Анна вытащила телефон. Сеть ловила отвратительно — толстые кирпичные стены глушили сигнал, оставляя одну жалкую «палочку». Она нашла в контактах номер «Костя Риелтор Мск» — работали с ним пару раз по подбору коммерческой недвижимости.

Гудки шли долго, прерываясь помехами.

— Да? Анна? — Голос Константина звучал бодро и немного удивленно. — Какими судьбами? Ты в Москве?

— Привет, Костя. Да, я тут. Слушай, дело срочное, — заговорила она быстро, стараясь перебить тишину квартиры. — Мне нужно оценить объект. И быстро слить.

— Что за объект? — тон риелтора мгновенно стал деловым.

— Квартира. Арбат, район переулков. Старый фонд. Метраж… — она огляделась, — метров сто, не меньше. Потолки четыре.

— Ого! Звучит вкусно. Состояние?

— «Бабушкин вариант», но хардкор. — Анна нервно усмехнулась, сдувая прядь волос с лица. — Под капитальный. Тут всё менять надо, от труб до перекрытий. Я хочу продать как есть. Под офис, под хостел, инвесторам под аренду — мне плевать. Главное — быстро.

— Документы на руках?

— Да, только сегодня вступила.

— Ты собственник?

Анна замялась на секунду.

— Я… у меня одна вторая.

В трубке повисла пауза. Бодрый тон Константина сменился осторожным.

— А вторая у кого?

— У какого-то дальнего родственника. Максим Орлов. Я его даже не видела.

— Ань, — вздохнул Костя, и в этом вздохе было всё: и сочувствие, и профессиональная скука. — Тогда тормози коней. Это «висяк». Ты не можешь ничего продать без его согласия. Или он выкупает у тебя, или вы продаете вместе. Если он упрется рогом или окажется маргиналом — ты там застрянешь на годы. Сначала найди его и договорись.

Глава 4

Москва за окнами решила показать характер. Едва Анна успела завершить разговор с риелтором, как небо над Арбатом, и без того серое, налилось чернильной синевой, и город накрыл ливень. Это был не вялый питерский дождик, а настоящий шторм — резкий, шумный, беспощадный. Старые оконные рамы вздрагивали от ударов ветра, и стекла дребезжали так жалобно, словно готовы были осыпаться внутрь комнаты в любую секунду.

Анна сидела на пыльном диване, поджав ноги, и с остервенением листала приложения бронирования отелей. Экран телефона светился холодным голубым светом, выхватывая из полумрака её усталое лицо.

— Пятьдесят тысяч за ночь? Вы серьезно? — пробормотала она, глядя на ценник за стандартный номер в «Мариотте» по соседству. — Что у вас там, краны из золота?

Похоже, в городе проходил какой-то очередной экономический форум или фестиваль. Всё приличное в радиусе пяти километров было либо занято, либо стоило как крыло самолета. Ехать сейчас на окраину, в спальные районы, по десятибалльным пробкам и под стеной дождя, не было никаких сил. Тело ломило от напряжения, глаза слипались.

Она выключила телефон и бросила его на диван.

— Я хозяйка здесь или кто? — громко спросила она у темного шкафа. Шкаф промолчал, но его молчание показалось ей осуждающим.

Упрямство, то самое, что помогало ей выбивать скидки у поставщиков и спорить с прорабами, подняло голову. Сбегать из собственной (пусть и наполовину) квартиры из-за дождя и пыли? Ну уж нет. Она переночует здесь. В походных условиях. А завтра с утра вызовет клининг, оценщиков и грузчиков, чтобы вывезти весь этот хлам на свалку.

Анна встала и решительно направилась к комоду, который приметила еще во время первого обхода. Ящики выдвигались с трудом, деревянные полозья рассохлись, но внутри её ждал сюрприз.

Стопки белья. Белоснежные простыни, наволочки с фестонами, тяжелые пододеяльники с ромбовидным вырезом посередине. Всё это было проложено маленькими тканевыми мешочками — саше. Анна поднесла один к лицу. Сухая лаванда. Запах был слабым, но он начисто перебивал затхлость комнаты. Белье было старым, льняным, с вышитыми вензелями в уголках, но абсолютно чистым и накрахмаленным до хруста. Казалось, Аграфена Витальевна готовилась к приему гостей последние лет тридцать.

Анна расстелила простыни прямо поверх пыльной обивки дивана в гостиной, создавая своеобразный «островок безопасности». Получилось гнездо — белое пятно посреди темного моря старья.

Поход в ванную стал отдельным испытанием. Она повернула вентиль с облупившейся эмалью, и трубы в стенах запели. Это был низкий, вибрирующий гул, переходящий в вой — настоящий «трубный глас», от которого задрожал пол. Кран чихнул, плюнул ржавчиной, и только спустя минуту пошла относительно чистая, ледяная вода.

Умываясь, Анна старалась не смотреть в зеркало над раковиной. Старая амальгама пошла пятнами, и лицо в ней отражалось искаженным, посеревшим, словно портрет Дориана Грея, который старел вместо хозяйки.

— Спать, — приказала она себе. — Просто выключиться до утра.

Она вернулась в гостиную, забралась под колючее шерстяное одеяло, которое нашла там же, в комоде, и накрылась сверху своим пальто.

Сон не шел.

Днем, когда с улицы доносился шум машин, квартира казалась просто тихой. Ночью, когда ливень за окном превратился в монотонный шум, дом ожил. Он начал звучать.

Где-то в коридоре скрипнул паркет. Отчетливо, сухо. Словно кто-то прошел от входной двери к кухне. Анна напряглась, вслушиваясь. Тишина. Потом снова — скрип.

«Температурное расширение, — сказала она себе, крепче сжимая телефон. — Дерево остывает. Это физика, Света, просто физика».

В углу вдруг затикали часы. Анна могла поклясться, что днем маятник висел неподвижно. Теперь же ритмичное тик-так, тик-так молоточками било по нервам.

Сверху, от соседей, донесся глухой звук, похожий на падение тяжелого предмета, а затем — обрывок мелодии. Кто-то играл на пианино? Или это радио? Звук был настолько глухим, что казался галлюцинацией, эхом, застрявшим в перекрытиях.

Анна села на диване. Ощущение незащищенности стало невыносимым. Пространство давило. Квартира была огромной, темной и чужой. Тени от уличных фонарей, пробивающиеся сквозь мокрые ветки деревьев за окном, ползли по стенам, превращая накрытую простынями мебель в сутулые фигуры.

Ей нужно было подвигаться. Стряхнуть этот липкий, иррациональный страх городской жительницы, привыкшей к стерильности евроремонта.

Анна включила фонарик на телефоне и встала. Луч света разрезал тьму. Она пошла не в коридор, откуда слышался скрип, а в спальню — комнату, в которую днем она лишь заглянула мельком.

Здесь пахло иначе. Гуще. Сладше.

Луч скользнул по стенам. Обои здесь были другими — не бумажными, а тканевыми. Темно-зеленый шелк с потускневшим золотым тиснением. Они выглядели роскошно и жутковато одновременно, напоминая кожу гигантской рептилии. Местами ткань натянулась, местами провисла пузырями, отстав от стены. Казалось, что стены дышат.

Анна подошла к кровати с высокой резной спинкой. Направила свет на стену у изголовья.

— Кошмар реставратора, — прошептала она.

Обои в этом месте вздулись огромным пузырем. Анна коснулась его пальцами. Под шелком чувствовалась пустота и крошащаяся штукатурка. Она провела рукой ниже. На уровне её бедра шелк был затерт, ворс почти исчез, оставив гладкую, блестящую проплешину. Будто кто-то годами, десятилетиями терся об это место спиной или рукой. Или, может быть, здесь стояла детская кроватка, и ребенок возил по стене игрушкой?

Ей стало скучно бояться скрипов. Руки требовали действия. Проснулся профессиональный инстинкт: увидеть дефект — устранить дефект. Или хотя бы понять масштаб бедствия.

— Всё равно сдирать, — сказала она вслух, оправдываясь перед невидимыми хозяевами.

Анна поддела наманикюренным ногтем край шелкового полотна там, где оно лопнуло от времени. Ткань поддалась неожиданно легко, с сухим, трескучим звуком, похожим на шепот рвущейся бумаги.

Глава 5

Анна замерла, боясь моргнуть, словно от этого движения наваждение могло исчезнуть. Луч фонарика дрожал в её руке, выхватывая из темноты серый прямоугольник обнаженной штукатурки. Пыль, потревоженная её вторжением, медленно оседала в луче света, кружась, как микроскопический снег.

Там, на шершавой, зернистой поверхности стены, были линии.

Это были не трещины, не следы протечек и не плесень. Это был цвет. Яркий, вызывающий, жирный цвет, который не поблек за восемьдесят лет темноты.

Анна приблизила телефон вплотную к стене.

На сером бетоне детской рукой был нарисован цветок. Кривой зеленый стебель, похожий на дрожащую гусеницу, два листика-палочки, торчащие в стороны, как руки, и огромный, непропорциональный красный бутон. То ли тюльпан, то ли мак, то ли фантастическое растение из детского сна. Рисунок был выполнен чем-то густым, восковым — может быть, трофейным мелком или старой пастелью, которая въелась в поры штукатурки намертво.

А рядом, прыгающими печатными буквами разного размера, было выведено:

«МАМА ПАПА И Я».

И чуть ниже, уже другой рукой — твердой, взрослой, с красивым нажимом химического карандаша:

«1.05.1946».

Анна почувствовала, как воздух застрял в горле. Она забыла, как дышать. Забыла про запах нафталина, про холод, про гудящие трубы и свои идиотские страхи.

— Сорок шестой… — выдохнула она, и облачко пара вырвалось изо рта.

Цифры, сухие и абстрактные, вдруг обрели плоть и кровь. Первое мая сорок шестого года. Первая настоящая весна после Войны. Страна лежала в руинах, люди жили по карточкам, носили перелицованные шинели и штопаные чулки. А здесь, в этой комнате, за толстыми стенами, кто-то был счастлив. Настолько счастлив, что позволил ребенку разрисовать стену дефицитным мелком, запечатлев этот момент навсегда.

Этот аляповатый красный цветок был манифестом. Крик жизни, пробившейся сквозь бетон смерти и голода.

Анна почувствовала, как защипало в глазах. Горячая, злая слеза скатилась по щеке. Она вдруг ощутила себя ничтожно, преступно мелкой со своими «проблемами» — капризными заказчиками, не теми оттенками бежевого, депрессией от сытости и успеха. Люди, жившие здесь, выжили в аду, чтобы нарисовать этот цветок. А она, Анна, живя в комфорте двадцать первого века, чувствовала себя мертвой внутри.

Она осторожно, кончиками пальцев, коснулась штукатурки рядом с рисунком, боясь смазать жирный красный штрих. Шершавая стена была ледяной, но Анне показалось, что от неё исходит тепло.

Она отступила на шаг, всё еще держа рисунок в круге света.

Что-то щелкнуло у неё в голове, как переключатель. Оптика изменилась.

Минуту назад она стояла посреди «убитой бабушкиной хаты», кучи строительного мусора, которую нужно вычистить, вытравить и продать, чтобы забыть как страшный сон. Теперь же она стояла внутри палимпсеста — древней рукописи, где поверх одного текста написан другой.

Эти слои обоев — шелк 50-х, бумага 70-х — были не просто мусором. Это были культурные слои. Кожа времени. Шелк скрывал радость сорок шестого года. А что скрывает шелк в других местах? Что спрятано под бумагой в гостиной?

Сонливость испарилась, сгорев в одну секунду в пламени внезапного азарта. Усталость сменилась лихорадочным, почти охотничьим возбуждением. В ней проснулся не дизайнер, желающий всё закрасить в белый, а археолог, нащупавший вход в гробницу фараона.

— Так, — сказала Анна вслух. Её голос больше не дрожал. Он был деловым и хищным. — Мне нужно чем-то копать.

Она вышла из спальни быстрым шагом, освещая себе путь телефоном. Тени, шарахающиеся по углам, больше не пугали её. Квартира перестала быть врагом, она стала загадкой.

Анна нырнула в кухню. Луч света скользнул по закопченной газовой плите, по кафельной плитке со сколами, по столу, накрытому клеенкой в клетку. Она рывком выдвинула ящик кухонного стола.

Ложки, вилки, потемневший мельхиор… Вот.

Она вытащила старый столовый нож с пожелтевшей костяной ручкой. Лезвие было тупым и широким, сталь потемнела, но в руке он лежал удобно, увесисто. Идеальный инструмент для вскрытия.

Анна вернулась в гостиную, к своему импровизированному лежбищу. Теперь она смотрела на стены иначе. Она искала шрамы.

Её внимание привлек участок стены у окна, за тяжелой бархатной портьерой. Она отбросила пыльную ткань в сторону. Здесь обои были другими — блеклые бумажные цветочки, типичный узор застоя, наклеенный, вероятно, в семидесятых или восьмидесятых. Они пожелтели от солнца и местами отставали на стыках.

Анна поднесла фонарик ближе. Под бумагой явно что-то бугрилось. Неровность. Не штукатурка.

— Ну-ка, — прошептала она.

Острие ножа вошло под стык обоев. Старая, сухая бумага не сопротивлялась — она лопнула с громким, сухим треском, похожим на звук разрываемой ткани.

Анна действовала грубо, нетерпеливо, забыв про аккуратность. Ей было плевать на сохранность этого унылого «ремонта». Она подцепила длинную полосу и с силой потянула её вниз.

Шурх!

Полоса обоев, длиной почти в метр, скрутилась и упала на пол, обнажая серую плоть стены. Поднялось облако пыли, но Анна даже не чихнула.

Она направила луч света на открывшийся участок.

Здесь не было рисунков.

Здесь был текст.

Прямо на штукатурке, острым, нервным почерком, явно в спешке, было нацарапано несколько строк. Графит карандаша тускло, зловеще блеснул в холодном свете диода. Буквы плясали, наезжали одна на другую, словно человек писал в темноте или в страшном волнении.

Анна приблизила телефон к стене, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Она прочитала первые слова.

Глава 6

Анна приблизила телефон к стене, щурясь от бьющего в глаза отраженного света. Графит карандаша, вдавленный в штукатурку с отчаянной силой, тускло, маслянисто блестел в луче диода. Почерк был совсем не похож на те неуверенные детские каракули, что она нашла в спальне. Этот был острым, летящим, нервным. Буквы наскакивали друг на друга, словно человек писал в полной темноте или в страшной спешке, когда каждая секунда была на счету.

Текст гласил:

«Лена, если найдешь это — я жив. Жди. Сережа. 10.68».

Анна перечитала эти три строчки раз, другой, третий. «Сережа»… Имя царапнуло слух какой-то интимной простотой. Не Сергей, не Дмитрий, а домашнее, теплое имя для своих. Но тон записки был ледяным. Это не было любовное послание школьника, назначившего свидание у кинотеатра.

Глаз зацепился за цифры. 10.68. Октябрь тысяча девятьсот шестьдесят восьмого.

Анна, историк искусства по первому образованию, машинально начала перебирать в голове картотеку дат. Шестьдесят восьмой. Август — ввод танков в Прагу. Конец «оттепели». Начало эры заморозков, арестов, психушек и кухонных разговоров шепотом. Если этот Сережа оставил такое послание в октябре шестьдесят восьмого, значит, он знал, что за ним могут прийти. Значит, он знал, что может исчезнуть, и единственным способом связаться с этой Леной останется стена под обоями.

Ей стало холодно. Не от сквозняка, который гулял по старой квартире, а от внезапного, пронзительного ощущения чужой беды. Стена перестала быть просто перегородкой, разделяющей комнаты. Она превратилась в мембрану, сквозь которую просачивался страх другого человека.

Анна опустилась на пол, прямо на грязный паркет, скрестив ноги по-турецки. Фонарик продолжал светить на надпись, превращая её в главный экспонат этой ночной выставки.

Сна не было ни в одном глазу. Мысли метались между двумя находками. Там, в спальне — аляповатый красный цветок сорок шестого года, гимн жизни после катастрофы. Здесь, в гостиной — скупая записка шестьдесят восьмого, крик надежды перед лицом новой катастрофы.

— Господи, — прошептала она в тишину. — Я же занимаюсь профанацией.

Вспомнились её последние проекты: модные лофты, где рабочие старательно сбивали штукатурку, а потом покрывали кирпич кислотой, чтобы он выглядел «старым». Фальшивая история за бешеные деньги. А здесь, в этой вонючей, запущенной квартире, история была настоящей. Живой. Кровоточащей. Она была запечатана здесь, как муха в янтаре, законсервирована слоями дешевых советских обоев.

Гроза за окном начала стихать. Яростный стук ливня сменился редким, усталым перестуком капель по жестяному карнизу. Квартира, еще час назад казавшаяся враждебным склепом, вдруг изменилась. Она больше не пугала. Казалось, дом, увидев, что его услышали, перестал защищаться и доверчиво подставил свои шрамы под луч её фонарика.

***

Утро наступило незаметно, просочившись сквозь щели в шторах серым, мутным светом.

Анна стояла на кухне, кутаясь в пальто. В руке дымилась чашка с растворимым кофе — пакетик нашелся на дне её рюкзака, как неприкосновенный запас. Воду она вскипятила в старом пластмассовом чайнике, который отыскала в шкафу. Он работал, хоть и пах при нагревании горелой проводкой.

Дневной свет был безжалостен. Он не создавал таинственных теней, как фонарик, а тупо и грубо высвечивал всё убожество обстановки: горы мусора, лохмотья обоев на полу, вековую пыль на плинтусах. Квартира выглядела как поле битвы, проигранной много лет назад.

Любой нормальный человек — риелтор, инвестор, да и сама Анна еще вчера — сказал бы: «Сносить всё к чертовой матери. До кирпича. Вызывать бригаду с ломами и мешками».

Анна сделала глоток мерзкого кофе и посмотрела в темный проем коридора, ведущий в комнаты.

Если она вызовет бригаду, они собьют штукатурку. Они уничтожат красный цветок. Они сотрут Сережу, Лену и их страх. Они превратят всё это в строительный мусор, который вывезут на свалку в пластиковых мешках. Это будет не ремонт. Это будет вандализм. Убийство памяти.

На столе коротко вибрировал телефон. Анна вздрогнула, возвращаясь в реальность двадцать первого года.

Сообщение от Кости:

«Ань, нашел толкового оценщика. Готов подъехать к 12:00. Ключи у тебя? Будешь на месте?»

Палец Анны завис над экраном. Логика кричала: «Пиши ДА!». Это самый разумный выход. Оценить, выставить, продать, уехать в Питер, забыть. Вернуться к Илоне, к шторам цвета тумана, к своей безопасной, стерильной, успешной жизни.

Она посмотрела на свои руки — пыльные, с обломанным ногтем на указательном пальце. Потом перевела взгляд на стену в гостиной, где под лоскутом обоев виднелось карандашное: «…я жив».

— Нет, — сказала она вслух.

Она стерла начатое «Да» и быстро набила:

«Отбой, Кость. Я пока снимаю с продажи. Нужно разобраться с документами и… семейными делами. Извини. Я наберу позже».

Нажала «Отправить» и тут же заблокировала экран, отрезая путь к отступлению.

Решение было принято. И это был не альтруизм. В Анне говорило профессиональное любопытство и, чего уж греха таить, желание сбежать. Ей вдруг стало гораздо интереснее разгадать этот квест — кто такие Сережа и Лена, что случилось с ребенком, нарисовавшим цветок, — чем выбирать итальянскую плитку. Это был вызов.

Но одной ей не справиться. Она умеет отличать модерн от ар-деко, но копаться в архивах, искать людей, восстанавливать генеалогические древа — это не её профиль.

Анна вернулась в прихожую, где на столике лежала папка с документами о наследстве. Вчера имя второго собственника было для неё лишь досадной помехой, юридическим казусом, мешающим быстрой сделке. Сегодня это имя стало единственной ниточкой.

Она раскрыла бумаги, пробегая глазами по строчкам, пока не нашла нужное.

Орлов Максим Петрович.

Историк-архивист.

— Ну что ж, Максим Петрович, — пробормотала Анна, доставая телефон. — Надеюсь, вы любите загадки.

Глава 7

На кухне пахло газом и старой клеенкой — сладковатый, липкий запах, который, казалось, въелся в молекулярную структуру стола. Анна брезгливо протерла влажной салфеткой небольшой квадрат на столешнице, расчищая плацдарм для цивилизации, и водрузила туда свой серебристый макбук.

Тонкий, изящный алюминиевый корпус смотрелся на фоне закопченной газовой плиты и облупившейся краски как космический корабль, совершивший аварийную посадку в болоте.

Интернет ловил отвратительно. Толстые кирпичные стены, которые когда-то защищали жильцов от артобстрелов и холода, теперь надежно обороняли квартиру от 5G. Анна раздала вай-фай с телефона, и полоска загрузки поползла с черепашьей скоростью, испытывая её терпение.

— Давай же, — поторопила она экран. — Покажи мне моего врага.

Она вбила в поисковую строку: «Максим Петрович Орлов историк Москва».

Гугл задумался, переваривая запрос, и выдал скромный список результатов. Никаких профилей в запрещенных соцсетях с фотографиями латте и закатов. Никакого LinkedIn с перечислением софт-скиллов и успешных кейсов. Максим Орлов в цифровом мире существовал едва-едва, словно призрак.

Первая ссылка вела на сайт РГГУ. Старый, давно не обновлявшийся профиль преподавателя кафедры источниковедения. Анна кликнула.

С экрана на неё смотрел мужчина лет сорока с небольшим. Фото было сделано, видимо, на какой-то скучной конференции: задний план размыт, на лацкане пиджака бейджик. У него было умное, но какое-то «пыльное» лицо. Очки в тонкой оправе, высокий лоб, плотно сжатые губы. Он смотрел не в объектив, а куда-то в сторону, и во взгляде читалась смесь скуки и скепсиса. Казалось, он прямо сейчас оценивает фотографа и находит его исторически недостоверным.

— Ну здравствуй, партнер, — хмыкнула Анна, увеличивая фото. — Выглядишь как человек, который ненавидит живых людей, потому что они мешают работать с мертвыми.

Она вернулась к списку ссылок. Статьи в научных сборниках. Названия загоняли в тоску: «Особенности эпистолярного этикета в частной переписке московского купечества периода НЭПа», «Метрические книги церквей Замоскворечья: проблемы сохранности и атрибуции».

Ниже нашелся личный сайт-визитка. Дизайн из далекого 2005 года: черный Times New Roman на белом фоне, ноль графики, минимум кода.

«Генеалогические исследования. Поиск в архивах. Восстановление родословных. Консультации. Дорого. Долго. Качественно».

— Честно, — оценила Анна.

Ей захотелось узнать больше. Кто он? Фанатик? Сухарь? Делец? Она нашла профильный форум «Всероссийское генеалогическое древо» и вбила фамилию в поиск по обсуждениям.

Ветка трехлетней давности. Пользователь Kraeved1980 спрашивал рекомендации.

Ответ от Arhivist_Msk: «Если случай сложный и документы горели — идите к Орлову. Он, конечно, мизантроп и характер у него тяжелый, может и послать, если решит, что вы занимаетесь ерундой. Но он находит то, чего нет. У него нюх как у ищейки».

Анна откинулась на спинку жесткого венского стула. Стул скрипнул.

Это была проблема. Если Максим Орлов — педантичный сухарь и мизантроп, он вряд ли оценит её романтический порыв. Если она сейчас вывалит на него свои восторги про цветок сорок шестого года и записку диссидента, он, скорее всего, сочтёт её городской сумасшедшей. Или, что еще хуже, запретит ей самодеятельность, опечатает комнаты и начнет нудную процедуру описи имущества. А потом потребует продать всё и поделить деньги, потому что ему нужны средства на новые очки и архивную пыль.

Ему нельзя открывать карты сразу. Нужно действовать как с капризным заказчиком: мягко, дистанционно, прощупывая границы.

Анна открыла почтовый клиент. В поле «Кому» скопировала адрес с сайта-визитки: m.orlov@ ...

Пальцы зависли над клавиатурой.

Вариант первый.

«Максим, здравствуйте! Я ваша соседка по Туманной! Вы не поверите, что я тут нашла! Стены говорят! Тут рисунки, надписи, это готовый музей. Давайте встретимся срочно!!!»

Анна поморщилась и нажала Backspace, стирая всё до последней буквы. Слишком много эмоций. Для такого человека, как Орлов, восклицательные знаки — это признак истерии и непрофессионализма.

Вариант второй.

«Уважаемый Максим Петрович. Предлагаю встретиться для обсуждения стратегии продажи нашей общей недвижимости. У меня есть клиенты».

Нет. Анна снова стерла текст. Это ложь. Она больше не хочет продавать. И если она начнет с этого, он придет с настроем на сделку, и переубедить его будет сложно.

Нужно что-то нейтральное. Сухое. Безопасное.

Вариант третий.

«Уважаемый Максим Петрович.

Меня зовут Анна Светлова. Я вступила в права наследования 1/2 доли в квартире по адресу: ул. Туманная, д. 8, кв. 6.

В данный момент я нахожусь на объекте. Нам необходимо встретиться лично для урегулирования юридических вопросов, доступа к коммуникациям и обсуждения порядка пользования жилым помещением.

Прошу сообщить удобное для вас время.

С уважением, Анна».

Она перечитала. Звучало канцелярски, холодно и совершенно безобидно. «Доступ к коммуникациям» — отличный предлог. Трубы гудят, краны текут — это факт.

Анна глубоко вздохнула и нажала «Отправить».

Звук улетающего письма прозвучал в тишине кухни неестественно громко. Дело сделано. Механизм запущен. Теперь в её убежище, в этот пыльный мир застывшего времени, неизбежно вторгнется чужак.

Она посмотрела на часы. Полдень. Солнце, пробившееся сквозь тучи, заливало кухню, заставляя мириады пылинок танцевать в столбах света. Тишина перестала быть уютной. Она стала выжидающей, натянутой, как струна.

Сидеть и гипнотизировать папку «Входящие» было глупо. Анне нужно было занять руки, чтобы не сойти с ума от ожидания.

Она нашла под раковиной старую, окаменевшую от времени тряпку, намочила её под краном и подошла к окну.

Стекло было таким грязным, что казалось тонированным. Слой копоти, городской жирной пыли и дождевых разводов делал мир снаружи призрачным и далеким. Анна с остервенением начала тереть. Тряпка стала черной мгновенно. Пришлось менять воду трижды.

Глава 8

Ожидание ответа затягивалось, превращая часы в вязкую, тягучую субстанцию. Чтобы не сойти с ума от тишины и постоянного обновления почтового ящика, Анна продолжила свою безнадежную войну с грязью.

Это была не уборка, а настоящая археология быта. Дом поглощал время кусками, консервируя его в самых неожиданных местах. На широком, как стол, подоконнике кухни, под слоем жирной копоти, обнаружилась окаменевшая банка с вареньем. Жестяная крышка проржавела насквозь, этикетка истлела, оставив только рукописное «Клубн...», а содержимое превратилось в черный, непознаваемый монолит. Рядом лежала стопка квитанций за электричество, перевязанная бечевкой — верхняя датировалась ноябрем 1991 года.

Чуть дальше, за прикипевшим к подоконнику горшком с мумифицированным фикусом, Анна нашла отрывной календарь. Листки пожелтели и стали хрупкими, как крылья бабочки. Календарь застрял на дате «3 сентября 1982 года».

— Ты здесь не жила, Аграфена, — пробормотала Анна, проводя пальцем по пыльному листку. — Ты просто хранила это место. Как смотритель в музее, в который никто не ходит.

Она чувствовала себя самозванкой. Чужой в этом саркофаге памяти. И скоро сюда придет еще один чужак.

Сиреневые сумерки уже опустились на Арбатские переулки, когда ноутбук, стоящий на расчищенном кухонном столе, издал мелодичный, но в этой тишине пугающе громкий звук входящего письма.

Анна вздрогнула, выронив тряпку. Сердце сделало кульбит. Она подошла к экрану, чувствуя, как холодеют пальцы.

Письмо было коротким. Никаких «Здравствуйте, дорогая Анна» или хотя бы светского «Добрый вечер». Текст был сухим, как песок в пустыне.

«Анна Сергеевна,

Получил ваше уведомление. В данный момент занят закрытием архивного проекта, график плотный. Смогу уделить время только завтра, строго в 10:00.

Встречаемся в квартире. У меня есть свой комплект ключей, дверь открывать не нужно.

Цель визита: составление описи имущества и обсуждение условий отчуждения долей.

С уважением,

М.П. Орлов».

Анна перечитала сообщение, и её щеки вспыхнули. Она чувствовала себя школьницей, которую отчитал строгий завуч. Тон был не просто деловым — он был пренебрежительным. «Уделить время». «Отчуждение долей». Это канцелярское слово «отчуждение» резало слух, как скрежет пенопласта по стеклу.

Для него эта квартира была не тайной, не капсулой времени, а проблемным активом. Набором квадратных метров в ЦАО, которые нужно инвентаризировать, оценить и монетизировать. Он не собирался смотреть квартиру. Он собирался от неё избавиться.

Анна закрыла крышку ноутбука с резким хлопком.

— Ах так, — прошипела она в темноту кухни. — «Отчуждение», значит?

В голове мгновенно созрел план обороны. Если Максим Петрович Орлов увидит ободранные обои, вспоротые ножом стены и надписи, он решит одно из двух: либо его новая совладелица — вандал, начавший несанкционированный ремонт, либо она — экзальтированная истеричка, портящая товарный вид объекта.

Если она начнет рассказывать ему про «цветок сорок шестого года» и «голос диссидента», этот сухарь в очках просто поднимет её на смех. Или, что еще хуже, начнет читать лекцию о том, что историческую ценность определяют профессионалы, а не дизайнеры интерьеров.

Это была её находка. Её тайна. И она не собиралась отдавать её на растерзание его скепсису. Пока она не поймет, что он за человек, стены будут молчать.

Анна схватила фонарик и бросилась в спальню.

Тяжелая, двуспальная кровать с резной спинкой весила, казалось, тонну. Анна уперлась ногами в паркет, кряхтя от напряжения. Ножки с визгом прочертили по полу две борозды, но кровать поддалась. Анна задвинула её вплотную к стене, надежно скрыв изголовьем детский рисунок и дату «1.05.1946».

— Простите, — шепнула она невидимой семье. — Так будет безопаснее.

Затем она перебежала в гостиную. Здесь было сложнее. Ободранная полоса обоев зияла бельмом. Анна подтащила стремянку, забралась на неё и расправила тяжелую бархатную портьеру так, чтобы она полностью закрывала угол с надписью. Ткань норовила сползти, открывая предательский серый бетон. Анна вытащила из своей косметички английскую булавку и приколола бархат к остаткам обоев под самым потолком.

— Вот так, — она спрыгнула вниз и оценила работу.

Комната снова выглядела просто запущенной и пыльной. Никаких следов взлома реальности. Никаких посланий от Сережи. Секрет был спрятан.

***

Утро встретило её хмурым небом и возвращением дождя.

Анна стояла перед зеркалом в прихожей, критически осматривая свое отражение. Сегодня никакой «творческой небрежности». Никаких растянутых свитеров и растрепанных локонов. Она готовилась к битве, и ей нужна была броня.

Черная водолазка под горло, строгие брюки, в которых она приехала из Питера. Волосы стянуты в жесткий, безупречный пучок на затылке — так туго, что кожа на висках натянулась. Минимум макияжа. Она должна выглядеть как холодная, расчетливая бизнес-леди, которая знает цену деньгам и метрам. Она должна говорить с Орловым на его языке.

Дом был тих. Но в воздухе висело напряжение, какое бывает за секунду до грозового разряда. Стены словно втянули животы, ожидая удара.

Анна посмотрела на наручные часы.

09:59.

Секундная стрелка неумолимо ползла к двенадцати.

Ровно в 10:00 в замке входной двери заскрежетал металл. Не было ни деликатного стука, ни звонка. Чужой человек просто вставил свой ключ в скважину, заявив свои права на это пространство.

Анна выпрямила спину, скрестила руки на груди и встала посреди прихожей, перекрывая проход. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось каменным.

Дверь отворилась с тяжелым вздохом.

На пороге возникла высокая темная фигура. Свет с лестничной клетки бил ему в спину, превращая лицо в неразличимое пятно, но Анна увидела блеск мокрых очков.

Глава 9

Максим Орлов не стал дожидаться приглашения. Он закрыл за собой дверь, отсекая шум лестничной клетки, и принялся раздеваться с педантичностью, граничащей с ритуалом.

Сначала он стряхнул капли с черного плаща, затем аккуратно повесил его на свободные плечики, демонстративно проигнорировав яркую куртку Анны, висящую рядом. Из потертого кожаного портфеля, который выглядел ровесником дома, он извлек не пластиковые бахилы, как ожидала Анна, а пару старых, но начищенных до блеска домашних туфель из темной кожи.

Он переобулся, не сгибая коленей, с достоинством английского лорда. Это взбесило Анну мгновенно. Он вел себя так, словно пришел не в заброшенную квартиру, а в операционную, или, что еще хуже, — вернулся к себе домой, где Анна была лишь временной прислугой.

— Я не дилетант, Максим Петрович, — процедила она, наблюдая за его манипуляциями. — Я дизайнер интерьеров с десятилетним стажем. И я прекрасно знаю, что старая пыль — это чаще всего аллергены и плесень, а не «благородная патина».

Орлов снял очки и принялся протирать их белоснежным носовым платком. Без стекол его лицо на секунду показалось беззащитным, почти мальчишеским, с трогательно близоруким прищуром. Но стоило ему водрузить оправу обратно на нос, как он снова превратился в надменного сухаря.

— Дизайнеры создают иллюзии, Анна Сергеевна, — ответил он ровным тоном, пряча платок в карман. — Вы драпируете пустоту. А я работаю с фактами. И ваша «плесень» может оказаться единственным свидетельством эпохи. Идемте.

Он прошел мимо неё на кухню, как ледокол сквозь рыхлый лед.

Анна поспешила следом, чувствуя, как внутри закипает желание чем-нибудь в него кинуть.

На кухне Максим поморщился, увидев серебристый макбук, сияющий на липкой клеенке. Для него это было вторжением чужеродной, вульгарной современности.

— Итак, — Анна решила перехватить инициативу и перешла на жесткий язык смет и сроков. — Ситуация аварийная. Я составила предварительный план. Демонтаж всего, что не является несущим. Вывоз мусора — понадобится контейнера три, не меньше. Замена стояков, проводки. Полы придется вскрывать до лаг…

Она говорила, а Орлов её не слушал. Он подошел к подоконнику, где Анна сложила свои вчерашние находки: окаменевшую банку с вареньем и стопку бумаг. Он взял в руки квитанцию за электричество 1991 года. Взял так осторожно, словно это был свиток Мертвого моря, готовый рассыпаться в прах.

— Вывоз мусора отменяется, — произнес он, не оборачиваясь.

— Что? — Анна поперхнулась воздухом. — Вы шутите?

— До полной полистной описи каждой бумажки, — Максим повернулся к ней, держа квитанцию двумя пальцами. — Для вас это мусор. Для меня это хронология вымирания рода. Видите? В девяносто первом потребление упало вдвое. Значит, кто-то умер или уехал. Это документ.

— Вы собираетесь описывать гнилое варенье? — голос Анны сорвался на визг. — Вы понимаете, сколько это займет времени? Мы так застрянем здесь до две тысячи тридцатого года!

— Если понадобится — да, — отрезал он. — История не терпит суеты.

Он положил квитанцию обратно, выровняв её по краю стопки, и направился в гостиную.

Анна напряглась. Там, за бархатной шторой, висела на булавке её ложь.

Максим двигался по комнате странно. Он не оглядывал пространство целиком, как это делала она. Его взгляд цеплялся за детали: за латунную ручку двери, за корешки книг в шкафу, за клеймо на фарфоровой статуэтке пастушки. Он шел по минному полю, и Анна с ужасом понимала, что траектория его движения ведет прямо к окну.

Он остановился возле той самой портьеры.

— Света маловато, — пробормотал он и потянулся рукой к тяжелой ткани, чтобы отдернуть её.

Анна среагировала инстинктивно. Она метнулась вперед, вклиниваясь между ним и окном, почти толкнув его плечом.

— Осторожно! — выкрикнула она.

Орлов отшатнулся, удивленно вскинув бровь.

— Не трогайте, — быстро заговорила Анна, чувствуя, как горят щеки. — Там… карниз. Он держится на честном слове. Я вчера попыталась поправить, чуть не рухнул мне на голову. Убьет еще.

Максим посмотрел на неё поверх очков. Его взгляд был сканирующим, просвечивающим насквозь. Он явно почувствовал фальшь, но руку убрал.

— Здесь всё держится на честном слове, Анна Сергеевна, — медленно произнес он. — Это и называется культурный слой.

Он развернулся и пошел в спальню.

Анна выдохнула, прижав руку к груди. Пронесло. Но радовалась она рано.

В спальне Максим замер на пороге. Его взгляд, натренированный замечать мельчайшие детали в архивных делах, мгновенно упал на пол.

Паркет, старый, покрытый потрескавшимся лаком, был исполосован свежими, яркими царапинами. Две глубокие борозды вели от центра комнаты к стене, прямо под тяжелую дубовую кровать.

— Зачем вы двигали мебель? — спросил он тихо, но в голосе звенел металл.

— Я… — Анна лихорадочно искала оправдание. — Искала розетку. У меня телефон сел, а удлинителя не было. Думала, там, за изголовьем…

Максим подошел ближе, глядя на неё как следователь на неумелого лжеца.

— В домах этого периода, а особенно при таком типе проводки, розетки никогда не монтировали на этой высоте, — холодно чеканил он факты. — Их ставили у плинтуса. Вы не могли этого не знать, если вы, как утверждаете, профессионал. Не лгите мне. Вы что-то искали? Тайник? Закладку?

— Я не искала никаких кладов! — вспыхнула Анна. — Я просто хотела посмотреть состояние стен! Там грибок!

— Грибок, — повторил он с сомнением.

Разговор зашел в тупик. Они вернулись в центр гостиной и встали друг напротив друга, как два боксера перед гонгом.

— Послушайте, Максим, — Анна решила давить. — Давайте начистоту. Это актив. Дорогой актив в центре Москвы. Он должен приносить деньги. Я хочу продать свою долю и забыть этот кошмар.

— А это архив, — жестко парировал Орлов. — Уникальный, нетронутый архив. Он должен быть изучен. Я не дам согласия на продажу, пока не закончу работу. А работа займет месяцы. Может быть, год.

Глава 10

Звук упавших вещей повис в гулком воздухе прихожей, словно невидимый судья ударил молотком, призывая к порядку.

Максим медленно выдохнул, глядя на свой черный зонт, распластавшийся на грязном паркете. Он подошел к вешалке, присел на корточки — спина прямая, движения экономные — и поднял зонт и шляпу. Покрутил в руках, отряхнул. Затем встал и внимательно осмотрел металлические крючки вешалки.

— Расшатаны, — констатировал он сухо, возвращая вещи на место. — Крепление в дюбеле ослабло. Вибрация от метро или трамвайных путей. Обычная физика, Анна Сергеевна. Никакой мистики.

Он явно пытался вернуть ускользающую реальность в рамки логики и сопромата.

— Здесь нет метро под домом, — скептически заметила Анна, не меняя позы. — Ближайшая ветка в полукилометре. А трамваи на Арбате не ходят с пятидесятых годов.

Максим промолчал, лишь поправил очки. Орать друг на друга после этого нелепого вмешательства гравитации (или Дома?) казалось глупым. В квартире повисла ватная, неловкая тишина. Анна понимала: если они сейчас продолжат бодаться рогами — «актив против архива», — они не сдвинутся с места. Орлов упрется из принципа, она — из вредности, и квартира сгниет быстрее, чем они договорятся.

Ей нужно было сменить тактику. Перестать быть «дизайнером с амбициями» и показать ему то, что заставит его замолчать.

— Вы говорили, что работаете с фактами, Максим Петрович? — тихо спросила она. — Что дизайнеры видят только плесень, а историки — истину?

Орлов обернулся, вопросительно изогнув бровь.

— Именно так.

— Хорошо. — Анна решительно прошла в гостиную. — Тогда смотрите на факты.

Она подошла к окну. Резким движением выдернула английскую булавку, которой вчера в спешке закрепила ткань. Тяжелая бархатная портьера с шелестом рухнула вниз, открывая ободранный, зияющий серостью кусок стены.

Максим поморщился, словно от зубной боли. В его глазах читалось: «Ну вот, я же говорил, вандализм».

— Подойдите, — приказала Анна.

Он нехотя сделал два шага. Прищурился. И вдруг замер.

Его взгляд, скользивший по «испорченному ремонту», сфокусировался. Он увидел не оборванные обои, а грифель. Серый блеск графита на серой штукатурке.

Максим подошел вплотную, почти касаясь носом стены. Он перестал дышать. Снял очки, нервным движением протер их платком, снова водрузил на нос.

— Десятое… шестьдесят восьмого, — прошептал он, читая вслух. — «Лена, если найдешь это — я жив».

Анна наблюдала, как меняется его лицо. Маска надменного сноба, кабинетного сухаря, презирающего дилетантов, дала трещину и осыпалась. Сквозь неё проступило лицо гончей, взявшей след. Глаза за стеклами очков расширились, в них зажегся тот самый огонь, который Анна чувствовала в себе вчера ночью.

— Октябрь шестьдесят восьмого, — забормотал он, не отрываясь от стены. — Два месяца после ввода танков в Прагу. Полтора месяца после демонстрации семерых на Красной площади. Волна арестов. «Зачистка» подписантов… «Сережа»… — Он резко обернулся к Анне. В его взгляде больше не было презрения, только острый, требовательный вопрос. — Где еще?

Анна кивнула в сторону коридора.

— В спальне. Но вам придется помочь мне с кроватью. Она весит тонну, я вчера чуть пупок не надорвала.

Максим кивнул. Он сбросил пиджак, оставшись в рубашке с закатанными рукавами, и без лишних слов направился в соседнюю комнату.

Они взялись за резную спинку дубовой кровати — Анна с одной стороны, Максим с другой.

— На счет три, — скомандовал он. — И, ради бога, не тяните по диагонали, испортим паркет окончательно. Раз, два, три!

Кровать подалась с надсадным скрежетом. Оказалось, что под «пыльным академиком» скрывается вполне крепкий мужчина — основную тяжесть он взял на себя.

Когда изголовье отъехало от стены, Анна включила фонарик на телефоне, направляя луч в темный угол.

Красный, кривой цветок вспыхнул на серой штукатурке как маяк.

«МАМА ПАПА И Я. 1.05.1946».

Максим медленно выдохнул. Он присел на корточки перед рисунком, не касаясь его, лишь водя пальцем в сантиметре от поверхности, словно сканируя неровности.

— Восковой мелок, — его голос стал глухим, профессиональным. — Очень жирный пигмент. Скорее всего, трофейный, немецкий. Советские школьные мелки того времени были суше, они крошились. А этот впитался намертво… Сорок шестой год. Первая весна…

Он выпрямился, отряхнул колени (на этот раз забыв о брезгливости) и посмотрел на Анну в упор. Впервые — как на равную. Или, по крайней мере, как на разумное существо, с которым можно вести диалог.

— Вы знали, — утвердительно сказал он. — Вы нашли это вчера. Поэтому вы задернули шторы и задвинули кровать? Вы боялись, что я заставлю это закрасить?

— Боялась, — честно призналась Анна. — Вы прислали письмо про «отчуждение долей». Я думала, вам плевать на историю, вам нужны деньги. Я не хотела, чтобы вы уничтожили их. Сережу и ребенка.

Максим хмыкнул. Уголок его губ дрогнул в подобии усмешки.

— Я архивист, Анна Сергеевна. Я храню бумаги, которые никому не нужны, кроме вечности. Уничтожать — это не мой профиль.

Он жестом пригласил её вернуться в гостиную.

Они сели прямо на пыльные стулья, друг напротив друга. Максим даже не стал подстилать свой драгоценный платок.

— Итак, — начал он, сцепив пальцы в замок. — Ситуация меняется кардинально.

— Я не хочу это закрашивать, — твердо сказала Анна, опережая его. — Я хочу это сохранить. Но я не знаю как. Я умею подбирать текстиль, а не консервировать штукатурку. Мне нужен не надзиратель с описью имущества, а партнер.

Максим помолчал, разглядывая свои руки.

— Если здесь есть два слоя — сорок шестой и шестьдесят восьмой, — то с высокой долей вероятности есть и другие. Квартира — это палимпсест. Нам нужно провести стратиграфию.

— Что провести? — переспросила Анна.

— Стратиграфию. Послойное, щадящее зондирование стен. Аккуратно снимать обои, миллиметр за миллиметром. Фиксировать каждый слой. Это не ремонт, Анна. Это раскопки.

Глава 11

Квартира на Туманной стремительно меняла свой статус. Если вчера это была «заброшка» с призраками, то сегодня она превращалась в полевой госпиталь или криминалистическую лабораторию.

Максим Орлов, вопреки ожиданиям Анны, не стал доставать пыльные папки или скучные формуляры. Из недр его бездонного портфеля и принесенного кофра на свет появились предметы, которые меньше всего вязались с образом кабинетного историка.

На расчищенный стол в гостиной легли упаковки хирургических перчаток, набор скальпелей с разными лезвиями, стоматологические зонды и шпатели всех мастей — от жестких строительных до мягких резиновых. Следом появились два мощных портативных прожектора на штативах и флаконы с прозрачной жидкостью, на которых черным маркером были написаны химические формулы.

— Мы будем делать вскрытие или всё-таки ремонт? — не удержалась от иронии Анна, глядя, как он надевает голубые нитриловые перчатки с характерным резким щелчком.

— Мы будем делать стратиграфию, — ответил Максим, не удостоив её улыбкой. Он был серьезен, как хирург перед сложной операцией. — Это метод послойного изучения культурных напластований. Ваша задача, Анна Сергеевна, — не навредить. Если видите, что слой сопротивляется, не рвите. Не тяните. Зовите меня. Одно неверное движение — и мы потеряем кусок истории.

Он включил лампы. Яркий, холодный свет залил стену в прихожей, безжалостно высветив каждую трещинку и бугорок на старых обоях.

— Смотрите, — сказал он, подзывая её.

Максим выбрал неприметный участок у дверного косяка. Он не стал просто ковырять бумагу ногтем, как это делала Анна. Он смочил участок жидкостью из пульверизатора — в воздухе запахло спиртом и чем-то цитрусовым, — подождал ровно минуту, глядя на часы, а затем взял скальпель.

Лезвие вошло под верхний слой бумаги мягко, как в масло. Максим действовал кистью, едва заметными движениями отделяя один век от другого.

— Верхний слой — винил, девяностые, — комментировал он, снимая лоскут и аккуратно укладывая его в пластиковый файл. — Клей ПВА, держит крепко. Под ним — бумага, семидесятые. Видите? Тонкая, рвется. Её нужно увлажнять сильнее.

Анна смотрела завороженно. В его руках разрушение превращалось в созидание.

— Попробуйте, — он протянул ей второй скальпель.

Анна надела перчатки. Руки у неё не дрожали — сказывались годы работы с чертежами и макетами. Она осторожно поддела край влажной бумаги. Чувствовать материал кончиками пальцев через тонкий инструмент было привычно. Она нашла ритм, поймала то усилие, с которым бумага отдавалась, но не рвалась.

Через пять минут она сняла приличный кусок, обнажив под ним темно-синюю краску стены.

— Неплохая моторика, — буркнул Максим, не глядя на неё, но Анна уловила в тоне нотки удивления. — Обычно люди рвут всё к чертям в первые же секунды. У вас «умные» руки.

Это был первый комплимент, который она от него услышала. Сквозь зубы, сдержанный, но от этого еще более ценный.

— Я художник по первому образованию, Максим Петрович, — парировала она, не скрывая самодовольства. — Я умею держать кисть и мастихин.

— Это обнадеживает, — кивнул он и выпрямился. — Здесь всё понятно. Скучные слои. Давайте перейдем к более агрессивной среде. Кухня.

На кухне их ждал главный враг эстетического чувства Анны — пол.

Он был застелен рыжим линолеумом с узором «под паркет» — уродливым детищем советской промышленности восьмидесятых годов. Линолеум высох, пошел волнами, края загнулись вверх, собирая вековую грязь, а в местах активного хождения протерся до белых проплешин.

— Умоляю, давайте уберем это убожество, — взмолилась Анна. — Смотреть на него больно. Под ним наверняка доски. Пусть гнилые, пусть скрипучие, но честные деревянные доски.

Максим оглядел пол критически.

— Исторической ценности данный полимер не представляет, — вынес он вердикт. — Демонтируем.

В ход пошла небольшая фомка. Анна поддела край у плинтуса. Линолеум не гнулся — он ломался с сухим, громким хрустом, как перемерзший пластик или гигантский сухарь. В нос ударил запах старой резины, пыли и чего-то затхлого, запертого в темноте на сорок лет.

Они работали слаженно. Анна поддевала пласты, Максим скатывал их (насколько это было возможно) и оттаскивал в коридор.

— Стоп! — вдруг резко крикнул Орлов, когда Анна уже занесла шпатель, чтобы соскрести прилипшую к полу подложку. — Не топчите!

Анна замерла, балансируя на одной ноге.

— Что там? Золото партии?

— Лучше, — Максим опустился на колени прямо в грязь. — Газеты.

Под снятым линолеумом не было досок. Точнее, они были, но сверху, в качестве выравнивающего слоя и утеплителя, пол был плотно выстелен газетами. Они спрессовались, пожелтели, местами приклеились к доскам намертво, но текст читался отлично.

Максим достал широкую мягкую кисть и начал бережно сметать пыль с «ковра» информации.

— «Вечерняя Москва», — прочитал он вслух, склонившись над полом. — Четырнадцатое ноября… — он смахнул еще немного серой пыли. — Тысяча девятьсот тридцать второго года.

Он поднял глаза на Анну. Лицо его помрачнело.

— Тридцать второй, Анна. Год введения паспортной системы. Год начала страшного голода на Украине и в Поволжье.

Он снова уткнулся в пожелтевшие листы.

— А здесь… Читайте заголовки.

Анна присела рядом на корточки. Черные буквы, набранные конструктивистским шрифтом, кричали сквозь время:

«ПУСК ДНЕПРОГЭСА — ПОБЕДА СОЦИАЛИЗМА!», «Новые рекорды метростроевцев», «Перевыполним план хлебозаготовок!».

Контраст был оглушительным. Анна представила, как люди ходили по этим буквам. Топтали бравурные лозунги о великих стройках, пока варили жидкий суп на коммунальной кухне и боялись стука в дверь.

— Они жили на заголовках, — тихо сказала она. — Буквально. Утепляли ими свою жизнь.

— Газета — самый дешевый утеплитель, — отозвался Максим, ползая по полу с лупой. — И самая честная летопись. Не в том, что написано в статьях — там сплошная ложь, — а в том, как эти газеты использовали. Смотрите.

Глава 12

После липкой, пропахшей застарелым жиром кухни, кабинет, он же библиотека, показался Анне храмом. Здесь пахло иначе — сухо, благородно и немного сладко. Это был запах ванилина — верный признак распада лигнина в старой бумаге, аромат медленного умирания тысяч страниц.

Книжные шкафы темного дерева высились вдоль стен мрачными монолитами, упираясь в потолок. Стекла, хоть и мутные, скрывали за собой пестрые корешки, плотно прижатые друг к другу.

Максим, едва переступив порог, полез в карман брюк и извлек оттуда сложенный респиратор.

— Наденьте, — он протянул Анне запасную медицинскую маску. — Книжная пыль — это споры грибка. В закрытом помещении концентрация может быть опасной. Не хочу, чтобы вы заработали аллергический отек.

Анна усмехнулась, но спорить не стала. Маски у неё не было, поэтому она стянула с шеи шелковый платок-бандану и повязала его на лицо, как ковбой перед ограблением поезда.

— Выглядим как банда налетчиков, — пробурчала она сквозь ткань. — Грабим гробницу фараона.

— В каком-то смысле так и есть, — серьезно кивнул Максим, поправляя респиратор. — Только наше золото — целлюлоза.

Они подошли к ближайшему шкафу. Анна потянула дверцу. Петли взвизгнули, но поддались.

Книги стояли в два ряда. Первый ряд — «парадный фасад»: подписные издания семидесятых, Дрюон, многотомники Толстого и Чехова в одинаковых переплетах, советские энциклопедии. Безопасная, одобренная цензурой литература. Но стоило Максиму вынуть несколько томов, как в глубине открылся «теневой» ряд.

Там прятались потрепанные корешки двадцатых и тридцатых годов, дореволюционные издания с «ятями», разрозненные брошюры без обложек. Хозяева прятали самое дорогое и, возможно, самое опасное за спинами классиков.

Внимание Максима привлек массивный, растрепанный том, стоявший во втором ряду особняком. Обложка из серого коленкора висела на честном слове, углы были сбиты до картона.

— «Тихий Дон», — прочитал он, сдувая пыль с корешка. — Первое полное издание. Тридцать третий год.

Он бережно раскрыл книгу. Она не сопротивлялась — переплет был сломан во многих местах, и страницы распадались сами собой, привыкшие, что их открывают снова и снова.

Анна заглянула ему через плечо.

— Смотрите, — она ткнула пальцем в поля страницы. — Тут всё исписано.

Это были не просто школьные пометки «NB» или галочки. Поля были густо испещрены мелким текстом. Строчки налезали на печатные буквы, огибали абзацы, спорили с автором.

— Это доисторический чат, — прошептала Анна. — Медленный мессенджер. Они общались друг с другом через книгу.

— Или сами с собой, — поправил Максим, вглядываясь в текст. — Давайте почитаем.

На странице с описанием кавалерийской атаки резкий, угловатый почерк, сделанный карандашом с сильным нажимом, почти прорвал бумагу:

«Вранье. Всё не так. Крови больше. И страха нет, есть только тошнота и пустота. И лошади кричат страшнее людей».

Чуть ниже, другим почерком — округлым, аккуратным, выведенным фиолетовыми чернилами:

«Зачем ты это читаешь, если тебе больно? Оставь».

И ответ карандашом, короткий и злой:

«Чтобы не забыть, кто я. Чтобы не стать скотом».

Максим поднес страницу ближе к свету лампы.

— Химический карандаш, — констатировал он. — Видите, грифель слегка размыт, с фиолетовым оттенком? Писали, послюнявив кончик. Это довоенная привычка. А чернила — орешковые, старые. Это диалог конца тридцатых годов. Мужчина и женщина. Он прошел войну — Гражданскую или Первую мировую. Она пытается его беречь.

Анна почувствовала холодок по спине. Голоса призраков звучали в её голове отчетливее, чем голос Максима.

Орлов перелистнул пару десятков страниц.

— А вот временной скачок, — сказал он.

Здесь, поверх пожелтевшей бумаги, виднелись записи синей шариковой ручкой — той самой, советской, которая часто мазала.

В сцене встречи Григория и Аксиньи, там, где говорилось о невозможности счастья, женский летящий почерк вывел на полях:

«Мы так не сможем. Нас раздавят. У нас нет степи, чтобы спрятаться».

И рядом — другой почерк, твердый, мужской, черной ручкой:

«Аксинья выжила. И ты выживешь. Я не дам тебя раздавить. У нас есть эта комната. Это наша степь».

— Шестидесятые, — определил Максим. — Шариковые ручки вошли в массовый обиход в конце пятидесятых. Это уже другое поколение.

— Они все боялись, — тихо сказала Анна. — Смотрите, как много страха в этих заметках. И те, в тридцатых, и эти, в шестидесятых. Они искали ответы у Шолохова, примеряли его ад на себя.

— Страх — это константа двадцатого века, — Максим перевернул страницу. — Но они и любили. «Я не дам тебя раздавить» — это сильное заявление для того времени.

Из конца книги, из-под форзаца, вдруг выскользнул листок бумаги. Он плавно спланировал на пол.

Максим ловко поймал его в воздухе. Это был обычный тетрадный лист в клетку, пожелтевший до цвета старой кости. На нем был начерчен от руки табличный формуляр. Домашняя библиотека. Кто-то педантично записывал, кто и когда брал книгу.

Список был коротким, но для Максима он прозвучал как барабанная дробь.

«М.З. — 1934».

«Алексей — 1937».

«Боря — 1940» (буквы кривые, детские).

«Вера — 1942» (простой карандаш).

«Дима — 1965».

Максим замер, впившись глазами в первую строчку.

— М.З... — прошептал он, и в его голосе прорезалось волнение охотника. — Мария Зарецкая? Если это она... Анна, пазл начинает складываться. Дочь царского офицера, жившая здесь до революции. В двадцатом году она пропала из всех списков. Я думал, она эмигрировала или погибла. А она, оказывается, сидела здесь и читала «Тихий Дон» в тридцать четвертом.

— А Алексей? — спросила Анна, указывая на второе имя. — Тридцать седьмой год.

— Тридцать седьмой, — эхом отозвался Максим. — И больше он книгу не брал. Плохая дата для того, чтобы исчезнуть из формуляра.

Глава 13

К середине дня они вымотались морально. Шуршание страниц, напряженное вглядывание в выцветшие чернила, бесконечные попытки датировать ту или иную квитанцию — всё это иссушало мозг. Тело требовало действия. Грубого, простого, понятного действия.

Анна стояла посреди гостиной, уперев руки в бока, и с ненавистью смотрела на камин.

Точнее, это когда-то было камином. Сейчас это уродливое сооружение в углу напоминало заваренный люк в бункер. Роскошный (как надеялась Анна) портал был безжалостно зашит листами фанеры и ржавого кровельного железа, выкрашенного в тошнотворный половой цвет. Вероятно, это сделали в сороковые или пятидесятые, когда в Москве массово перекрывали дымоходы, переводя дома на центральное отопление.

— Это бельмо на глазу, — заявила Анна. — Мы обязаны узнать, что там внутри. Вдруг там сохранился чугун? Или изразцы? Это же доминанта интерьера!

Максим стоял рядом, скептически постукивая костяшками пальцев по железному листу. Звук был глухим, дребезжащим.

— Грязи будет по колено, — предупредил он без энтузиазма. — Сажа, зола, птичьи гнезда за полвека. Мы задохнемся.

— Вы же сами говорили про стратиграфию, — поддела его Анна. — Или сажа вам не интересна, только бумажная пыль?

Максим хмыкнул. Он обошел конструкцию, присел, посветил фонариком в щель между листами железа.

— Дымоходы — классическое место для тайников, — задумчиво произнес он, игнорируя её выпад. — Если они хотели спрятать что-то объемное, что не влезет в книгу… Да. Ломаем.

Смена декораций произошла мгновенно. Скальпели, кисточки и пинцеты были убраны в кофры. На сцену вышли инструменты пролетариата: тяжелая красная монтировка-фомка, молоток и плоскогубцы.

Максим расстегнул манжеты рубашки, потом, подумав секунду, и вовсе стянул её через голову, оставшись в темно-серой футболке. Анна невольно отметила, что под образом «кабинетного червя» скрывается вполне крепкое тело. Плечи у него были широкими, а руки — жилистыми.

— Отойдите, — скомандовал он, перехватывая монтировку поудобнее.

Работа началась. Это было не деликатное расслоение обоев. Это была война.

Гвозди, вбитые в дубовые закладные семьдесят лет назад, выходили с жутким, визжащим скрежетом, словно им выдирали зубы. Фанера трещала. Железо сопротивлялось, пружинило, норовя ударить по рукам.

Анна помогала, поддевая края большой плоской отверткой, пока Максим работал рычагом. Грохот стоял невообразимый. Пыль поднималась столбами, но теперь это никого не волновало. Они вымещали на этом уродливом коробе всё напряжение последних двух дней — страх, неловкость, взаимное раздражение.

— Еще немного! — крикнул Максим сквозь скрежет. — Держи этот угол!

Он загнал ломик под основной, самый большой лист железа, закрывавший топку. Налег всем весом. Металл застонал, выгнулся дугой и с оглушительным лязгом отвалился от стены, рухнув на паркет.

И тут случилось неизбежное.

Из открывшегося темного зева камина, словно вздох дракона, вырвалось плотное, черное облако. Вековая сажа, потревоженная вибрацией и сквозняком, рухнула вниз лавиной.

Анна не успела даже зажмуриться. Черная волна накрыла их с головой.

Когда пыль немного осела, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием двух людей.

Анна медленно провела рукой по лицу. Ладонь стала черной. Она посмотрела на Максима.

Историк, педант и чистюля Максим Орлов сейчас напоминал шахтера после смены или персонажа из сказки про трубочиста. Его лицо было покрыто ровным слоем матовой копоти, очки превратились в черные круги, футболка стала угольной. Только белки глаз и зубы сверкали неестественной белизной.

Он стоял, опустив монтировку, и смотрел на Анну. Она догадывалась, что выглядит не лучше. Её светлые волосы превратились в серую паклю, на носу красовалось жирное пятно.

Максим моргнул, и его ресницы оставили на веках светлые полоски.

Вместо того чтобы расстроиться или начать ругаться, Анна вдруг почувствовала, как в груди рождается смех. Нервный, истерический, но абсолютно искренний.

— О боже, — выдавила она и расхохоталась.

Максим смотрел на неё еще секунду, сохраняя серьезность, но потом уголки его губ дрогнули. Он посмотрел на свои черные руки, потом снова на Анну — и улыбнулся. Широко, по-настоящему. А потом рассмеялся — низким, грудным смехом, который, казалось, вытряхнул из него всю архивную пыль.

— Вы похожи на енота, — сказал он сквозь смех, указывая на её лицо.

— А вы — на кочегара с «Титаника»! — Анна вытирала выступившие слезы, размазывая грязь еще больше. — Господи, какой кошмар…

Лёд был сломан. В этой черной, липкой грязи они внезапно стали ближе, чем за все часы интеллектуальных бесед.

Мыться смысла не было — вода в кране всё равно была ржавой, да и работа еще не кончилась.

Они сели прямо на пол, на предусмотрительно застеленную пленкой «газетную летопись» тридцать второго года. Анна достала из рюкзака термос с чаем и пару бутербродов, которые захватила утром.

— Угощайтесь, — она протянула ему пластиковую крышку-чашку с чаем. — За вредность.

Максим принял чашку своими черными руками. Они сидели плечом к плечу, два чумазых существа в луче прожектора, а за окном уже сгущалась московская ночь.

— Максим, почему вы такой… — Анна подбирала слово, — закрытый? Почему документы вам интереснее людей?

Он отпил чай, глядя на темный провал камина.

— Живые люди врут, Анна. Всегда. Они врут себе, врут другим, приукрашивают прошлое, забывают неудобное. А документы — нет. Квитанция не соврет, что её оплатили. Письмо, если уметь читать между строк, расскажет больше, чем мемуары. Я привык к молчаливым собеседникам. Они не предают.

— А я устала от живых, — призналась вдруг Анна. — Я делаю красивые картинки для людей, которые не умеют быть счастливыми. Они думают, что если купят диван за полмиллиона, то их жизнь наладится. А она не налаживается. Я продаю декорации для пустоты. Знаете… здесь, в этой грязи, с этой сажей на зубах, я чувствую себя живее, чем в своем стерильном офисе.