Дом в наследство

Введение

Серые тучи плотно затянули небо, словно пытаясь скрыть солнце от этого мрачного мира. Холодный ветер пробирал до костей, заставляя прохожих кутаться в свои пальто и шарфы. В такой день хотелось остаться дома, укутаться в тёплый плед и никуда не выходить. Настроение у меня было такое же слякотное, как и погода. Я шагал по тротуару, погруженный в свои невеселые мысли о завтрашнем дне, когда вдруг услышал визг тормозов и пронзительный детский крик.

Инстинктивно обернулся. Малыш, маленький сорванец, выскочил на перекрёсток перед мчащимся автомобилем и замер испугавшись. Не раздумывая ни секунды, я рванул вперед. Мои ноги сработали быстрее мозга, и я дернул его в строну. Машина пронеслась мимо, оставив за собой запах гари и волну бранных криков водителя. Малыш, лет пяти, стоял как вкопанный, широко раскрыв глаза, полные ужаса. Он задыхался, готовый разрыдаться.

– Ты что, совсем дурак?! – прошипел я, все еще не отпуская его рукав. – Зачем ты выбежал на дорогу?

Ребенок аж вздрогнул от моего тона, его нижняя губа затряслась, и он громко разревелся. Тут же стало мерзко от самого себя. Что я делаю? Он же испуган до смерти, а я его еще и пугаю. Но сдержаться не мог. Я вырос в детском доме и черствость въелась под кожу за эти годы.

Вздохнул, разжал пальцы. Попытался смягчить голос, но получилось неуклюже:
– Ладно, не ори. Жив же.

Но он ревел еще громче, привлекая внимание прохожих. Их осуждающие взгляды впивались в меня, как иголки. Неловкость сменилась раздражением. Помочь хотел, а получил только проблемы. Развернулся и пошел прочь, быстрее, чем нужно, оставив плачущего ребенка на тротуаре. Пусть его родители воспитывают. Мне своих проблем хватает.

Глава 1

На следующее утро меня вызвали к Ларисе Павловне. Шестнадцать. Несовершеннолетний. Значит, я все еще ее проблема. И ее собственность, как она это понимала. Кабинет пах кофе, пылью на грамотах и властью. Она встретила меня улыбкой, натянутой, как струна.

– Матвей, дорогой! С днем рождения! – голос звучал сладко-приторно. – Шестнадцать! Серьезная дата. И серьезные решения нужно принимать. О твоем будущем.

Я промолчал, насторожившись. «Будущее» в ее устах звучало зловеще.

– Помнишь, от бабушки тебе дом остался? – продолжила она, раскладывая бумаги с видом заботливой няньки. – В Подгорном. Домик… старый, конечно. Но главная проблема не в этом. – Она сделала скорбную мину. – Матвей, там долги! Огромные. За свет, воду, налоги… Бабушка не платила годами. А ты, как наследник, теперь за них отвечаешь. Знаешь об этом?

Сердце екнуло. Дом… Единственное, что связывало с чем-то своим, настоящим. С той бабушкой, лицо которой я едва помнил. И долги? Холодный страх сковал живот. Я покачал головой:

– Не… не знал.

– Вот видишь! – воскликнула она с фальшивым сочувствием. – Это же кабала для молодого парня! Тем более несовершеннолетнего! Кредиторы, суды… Они разорят тебя, Матвей! Описали бы имущество, а его нет, кроме этой развалюхи! Ты же не сможешь платить! – Она сыпала страшилками, наблюдая, как я бледнею. – Тебя в долговую яму затянет!

– Что… делать? – выдавил я. Картина была жуткой: шестнадцать лет, никаких денег, а тут какие-то дядьки требуют за старый дом.

Ее улыбка стала победной. Она пододвинула бумаги и ручку:

– Все просто, Матвей. Нужно грамотно отказаться. Оформить отказ от наследства. И тогда – слушай внимательно! – тогда государство обязано будет обеспечить тебя жильем! Как сироте! Представляешь? Своя квартира в городе, а не разруха с долгами в деревне. А пока – ты здесь, под присмотром. Подписывай вот здесь, здесь и здесь… – Она указующим перстом обозначила места для подписи. – Я как твой законный представитель оформлю все правильно.

Я взял ручку. Квартира… Свой угол. Мечта. Избавиться от долгов и получить жилье… Мои пальцы сжали ручку. Взгляд скользнул по верхнему листу. Мелкий шрифт, куча пунктов. Законный представитель. Эти слова прозвучали как гонг. Она будет решать. Она оформит. Я не юрист, но логика пробивалась сквозь страх. Она слишком торопилась. Слишком сладко звучало. Вспомнил старших: «Ждут годами», «Обещают – не дают». Откажись от дома – и квартира? Слишком просто. И слишком выгодно для нее, которая тут же перестанет быть моим «представителем», когда я подпишу отказ?

Я отложил ручку.

– Я… хочу подумать. Посоветоваться.

Улыбка Ларисы Павловны исчезла мгновенно. Глаза стали холодными.

– Матвей, что тут думать? – голос потерял сладость, стал резким. – Решение очевидное! Ты же несовершеннолетний, ты не можешь полностью осознать последствия! Я как директор и твой законный представитель обязана принять решение в твоих интересах! Документы нужно подать сейчас! Промедление усугубит твою ситуацию! Подписывай!

Ее тон, это «ты не можешь осознать», «я обязана решить за тебя» – добили меня. Если все так в моих интересах, почему она не дает мне даже дня?

– Все равно хочу подумать, – уперся я, вставая. Внутри все дрожало от ярости и бессилия. Шестнадцать. Я ничего не мог ей противопоставить, кроме этого упрямства. Лариса Павловна встала. Лицо исказилось.

– Матвей, не дури! – закричала она, сбрасывая маску. – Ты не понимаешь, во что лезешь! Эти долги сожрут тебя! Квартиру профукаешь! А я не смогу тебе помочь, если ты откажешься сейчас! Дай документы! Я оформлю все как надо! Это мой долг!

Она шагнула ко мне, рука потянулась не к бумагам на столе, а к той папке, которую я инстинктивно прижал к себе. В ее глазах горела не забота, а чистая, неудержимая жадность.

Щелчок в голове.

Документы. Бабушкины бумаги. Моя единственная связь с домом. Она хочет их отобрать. Чтобы решить за меня. Чтобы ей было проще оформить отказ.

– Нет! – вырвалось у меня, я отпрыгнул к двери. – Я сам!

Выскочил в коридор, ее крики – «Вернись! Матвей! Я предупреждаю!» – резали спину. Сердце колотилось, как в клетке. В спальне схватил рюкзак – вещи собраны с вечера, будто чувствовал. Главное – документы. Паспорт и… эта папка из кабинета. Засунул ее внутрь, под самую спину, к телу. Моя жизнь, моя ниточка к свободе.

Оглянулся на коридор детского дома. Пусто. Но ненадолго. Я был ее собственностью, беглым несовершеннолетним подопечным. Страх леденил кровь. Логика кричала: Она врала насчет квартиры. Она хотела мой дом. Значит, дом – ценность. Долги? Может, есть. Но это мой шанс. Единственный. Если я останусь, она заставит меня подписать. Использует свои права. Бежать. Сейчас. Пока не подняли тревогу, не вызвали полицию искать «заблудившегося» подростка.

Вторая калитка сзади детдома никогда не закрывалась, я выскочил и рванул вперед. Воздух обжег легкие свободой и страхом. Автобус до вокзала. Огромное, гудящее чудовище. Подошел к расписанию. Руки дрожали. Начал искать в телефоне ближайший город к селу Подгорному. Дыра. Но мне везет, на одной из электричек могу до нег доехать. Вытряхнул на кассу все свои жалкие деньги – подарки, мелкие подработки. Купил билет на электричку.

Уселся у окна, прижав рюкзак с документами к животу. Дышал прерывисто. За стеклом поплыли серые окраины. Лариса Павловна, ее угрозы, «законный представитель» – все это гналось за мной. Я был шестнадцатилетним беглецом с клеймом сироты. Впереди – неизвестность. И дом. Мой дом.

Глава 2

Поезд выплюнул меня на станцию "Городской" затемно, когда только-только алела полоска зари. Воздух был свежим, пахнущим пылью и чем-то зеленым. На вокзале – тишина и пустота. Полицаи? Как говорил Коля, тот самый выпускник-полицейский, к утру они обычно досыпают после ночного дежурства где-нибудь в отделе. Я нашел скамейку у вокзала, достал из рюкзака последнюю булку и пару яблок – спасибо нашей нянечке, Татьяне Петровне, сунула мне утром "про запас". Позавтракал, наблюдая, как город просыпается.

Деньги… Да, на электричку я выложил почти все. Но не все. За годы в детдоме я научился кое-что прятать. От директрисы, от воришек-старших, от самого себя, на черный день. Несколько купюр, смятых и затертых, были аккуратно зашиты в подкладку старой куртки, которая теперь лежала на дне рюкзака. Этого хватило бы на автобус до деревни и, может, на пару дней самой дешевой еды. Рисковать и тратить сейчас не хотелось, поэтому решил прогуляться пешком – осмотреться, убить время до автобуса и… подумать.

Городок был как все небольшие города. Центр – вокзал, площадь с унылым фонтаном (не работал), здание администрации, оно же, судя по вывескам, библиотека и краеведческий музей. Рядом – новенький, кричащий рекламой торговый центр ("Фитнес 24/7" и "Караоке-Бум" – весело). Чуть дальше – стандартные пятиэтажки, а за ними белело здание больницы. Детсады, школы, частный сектор, пара кафешек с вывесками "Блинная" и "Пельмени". Час брожения – и я уперся взглядом в здание колледжа. На фасаде – большой баннер: "Прием на новый учебный год!". Перечисляли специальности: автомеханик, повар, сварщик, бухгалтер, юрист… Условия приема. Бюджетные места есть.

Сердце екнуло. У меня есть аттестат. Есть паспорт. Мой паспорт, который Лариса Павловна не забрала – то ли забыла в спешке, то ли считала, что он мне не понадобится, раз уж я откажусь от всего и останусь под ее крылом. Мысль ударила, как ток: А вдруг? Вдруг смогу поступить? На бюджет. Тогда… Тогда опекун вроде бы и не нужен? Я же почти взрослый, с паспортом. Надежда, зыбкая и опасная, зашевелилась внутри. Рискнуть? Обязательно. Но сначала – дом.

К шести вернулся к вокзалу. Автобус до Подгорного ждал на вокзале. Я отсчитал несколько смятых купюр – деньги из тайника. Сегодняшняя прогулка съела время, но не копейки. Автобус тронулся, увозя меня от относительно цивилизованного центра в сторону окраин, а потом и вовсе за город. Дорога тряская, пыльная. Деревня Подгорное встретила меня тишиной и запахом скошенной травы.

Иду по знакомой-незнакомой улице. Многое изменилось, но кое-что врезалось в память: вот школа, мимо которой меня водила бабушка, но в которую я так и не пошел – забрали детдом. А вот старое корявое дерево на развилке. Когда-то на нем висели качели из покрышки. Мы качались с соседскими ребятишками… Качелей давно нет, а дерево стоит, будто страж прошлого.

И вот он. Дом. Вернее, то, что от него осталось.

Я знал, что будет плохо. Ожидал запустения, пыли, может, разбитого стекла. Но не этого.

Словно сюда свозили мусор со всей округи. Горы хлама: битый кирпич, ржавые банки, сгнившая одежда, куски шифера, какие-то непонятные железки. Трава буйная, по пояс местами, пробивалась сквозь груды отбросов. Сам дом… Облупившаяся краска, обвалившаяся кое-где обшивка, обнажившая трухлявые бревна. На стене – кривое граффити-копьево. Крыша… Крыша была частично разобрана, словно кто-то начал растаскивать ее на дрова, да бросил. Одно окно зияло дырой, другие были закрыты покосившимися ставнями, а кое-где заколочены гнилыми досками.

Сперва не поверил. Не может быть. Полез искать забор. Вернее, то, что от него осталось – несколько покосившихся столбиков. И на одном из них – еле держащаяся, выцветшая до белизны деревянная табличка. Я протер грязь рукавом. Царапина на пальце, но я даже не почувствовал. На табличке – криво выведенная цифра: 18.

Дыхание перехватило. Я помнил этот день. Бабушка купила краску. Я, будучи мелким, с огромной серьезностью выводил цифры. Получилось криво, особенно "8". Бабушка смеялась, гладила по голове: "Ничего, Матвейка, научишься! Главное – наш дом теперь с номером!" А теперь... Теперь это был позорный знак на руинах.

Мысль о теплой кровати внутри, которой я тешил себя в дороге, рассыпалась в прах. Сегодня ночевать здесь внутри явно не светит.

Подошел ближе. Крыльцо развалилось, входная дверь заколочена крест-накрест, и на ней висел здоровенный, покрытый рыжей коррозией амбарный замок. Ключей у меня не было. Дернул – держалось намертво. Обошел дом, продираясь сквозь заросли крапивы и хлам. Задняя дверь? Исчезла. Вернее, на ее месте зияла дыра, заваленная обломками и мусором. В одном месте ставня еле держалась. Я с трудом отодрал ее, заглянул в щель. Внутри – царство разрухи и хаоса: обвалившаяся штукатурка, куски обоев, сломанная мебель, груды какого-то тряпья. И запах… Запах сырости, плесени и чего-то мертвого.

Комок подступил к горлу. Разочарование, злость, отчаяние. Но стоять и ныть – не в моих правилах. Нашел относительно чистый пятачок травы под уцелевшей березой у дальнего угла участка. Скинул рюкзак. Начну снаружи. Хотя бы расчищу себе место. Может, идея придет. Да и двигаться надо – чтобы не сойти с ума.

Обнаружение большого, целого мусорного бака за домом стало маленькой победой. Видимо, даже мародеры побрезговали в нем копаться. Я вооружился найденной палкой и начал разгребать завалы. В ход шло все: сгнившие доски – в одну кучу (может, на растопку, если удастся попасть внутрь?), картон и бумага – в другую (тоже гореть будет), явно чужой хлам – в бак. Чего там только не было! Старые дорожные знаки "кирпич" и "главная дорога", полуразобранный магнитофон, порванные ботинки, куча пакетов с заплесневелыми объедками... Брр. Брать руками это не хотелось. Мечтал о бульдозере – одним махом сгрести все это безобразие в кучу и сжечь. Трава мешала дико, цеплялась, кололась.

Глава 3

Утро встретило меня ломотой во всем теле. Лавка – не кровать, даже с рюкзаком вместо подушки. Ветровка, спасибо ей, хоть немного согрела, но сырость пробирала до костей. Живот урчал так, будто внутри завелся голодный зверь. Вчерашний ужин из хлеба и кислых яблок – это не еда. Пора было решать проблему желудка.

Пересчитал заначку. Жалкие бумажки. До стипендии или зарплаты – как до луны. Значит, надо экономить и искать возможности. Направлялся к рынку, но путь лежал мимо домов, которые я вчера не видел. Оказалось, бабушкин дом стоял чуть в стороне от главной деревенской "улицы", ближе к реке. И само Подгорное... Оно было больше похоже на небольшой, сонный городок, чем на деревню в моих детских воспоминаниях. Дома покрепче, магазинчики, пекарня – ее запах свежего хлеба сводил с ума.

Проходя мимо открывающихся павильонов с овощами и фруктами (видимо, местные фермеры торговали), я заметил кое-что полезное. Сзади, в закоулках, громоздились горы пустых картонных коробок и деревянных ящиков – тех самых, в которых привозят товар. Глаза загорелись. Доски на участке были гнилыми, а тут – готовая тара! И главное – в ящиках часто торчали гвозди! Если аккуратно вытащить, они пригодятся. А уж молоток я как-нибудь раздобуду или камень сойдет.

Подошел к первому продавцу – бородатому мужику в фартуке:

– Можно забрать коробки? – спросил я, стараясь звучать уверенно.

Мужик окинул меня подозрительным взглядом (грязный, помятый, с рюкзаком – видок тот еще) и буркнул:

– Валяй. Только не тут. Оттащи куда подальше, чтоб не мешали.

– А куда? – уточнил я.

– Да за углом свалка общая. Туда все носят. Машина раз в неделю забирает.
Отказом это не было, но и помощи не предлагал. Второй, молодой парень, просто махнул рукой: "Тащи, только мусор потом убери". А вот третья точка – павильончик с зеленью, где работала девчонка лет на двадцать. Она улыбнулась:

– Да, конечно! Спасибо, что поможете убрать. Вот эти, пожалуйста. – Она указала на аккуратную стопку. Пока я собирал коробки, она скрылась внутри и вышла с небольшим бутербродом – кусок черного хлеба с толстым ломтем сыра и огурцом.

– На, подкрепись. Вид у тебя... утомленный, – сказала она, немного смущаясь.
Я чуть не проглотил язык от неожиданности и благодарности. Просто кивнул, сунул бутерброд в карман куртки и потащил свою добычу. Конечно, я пошел в сторону свалки – чтобы видели. Огляделся. Свалка была внушительная. Я аккуратно сложил коробки и ящики не на самую кучу, а чуть в стороне, за кустами лопухов, где их было не сразу заметно. Забрать смогу позже.

Нашел скамейку у дороги, сел и с наслаждением принялся за бутерброд. Сыр! Настоящий, жирный! Каждую крошку слизал. Пока ел, строил планы:

На рынке я бродил между рядами, высматривая самое выгодное. Остановился у лотка с крупами. Горох, перловка, овсянка. Дешево. И очень сытно. В детдоме нас кормили, но порой скудно, особенно вечером. И мы, пацаны постарше, иногда "добывали" еду или деньги. А еще была "кухня" – тайком в подсобке или на улице, кто во что горазд. Я научился варить простейшие каши на самодельной спиртовке или костре. Знал, как замочить горох, чтобы он быстрее разварился. Перловку можно долго жевать, но она дает силы. Овсянка – вообще палочка-выручалочка. Купил по килограмму каждой крупы. Деньги таяли на глазах, но это была инвестиция в выживание.

С тяжелым рюкзаком (крупы + спрятанные в кустах коробки – пришлось делать два захода) я вернулся к своему царству разрухи. Пока переносил ящики, заметил на свалке торчащий из кучи хлама кончик... удочки! Вытащил. Древко сломано пополам, катушка заржавела, но леска и крючок целы! В детдоме, на выездах на природу, мы иногда рыбачили. Я знал, что сгодится прямая ветка подходящей толщины. Рыба! Уха! Жареная плотва! Слюнки потекли. Нашел крепкую орешину, сломал подходящий прут, примотал к обломку удочки изолентой, найденной в мусоре. Получилось криво, но функционально.

Червяков добыл с трудом, ковыряя влажную землю обломком доски. Пошел к реке. Забросил. Ждал. Предвкушение горячей ухи было таким реальным... И тут – рывок! Сердце застучало. Подсек! Тащу! И... леска – шмыг! – лопнула у самого берега. Рыбина шлепнулась обратно в воду и была такова. Обругал все на свете, собрал снасти. Завтра попробую с утра, может, повезет.

Возвращаясь мимо огородов, увидел аккуратные грядки с картошкой, луком. Стеснялся, но голод и злость на сбежавшую рыбу взяли верх. "Воровать плохо" – эхом отозвалось в голове из детдомовских нотаций. Но там же говорили: "Выживает сильнейший". Я быстро, озираясь, выдернул пару луковиц и нащупал в земле несколько мелких картофелин. Чувствовал себя последним подлецом, но рюкзак стал чуть тяжелее.

У дома, в куче "полезного" мусора, откопал старый, почерневший, но целый ковшик без ручки и две стеклянные банки с завинчивающимися крышками. Отмыл их в реке до скрипа. Пора варить обед. Выбрал место подальше от дома и сухой травы, выкопал небольшую ямку. Сложил в нее сухие щепки и дощечки из "топливной" кучи, разжег огонь спичкой (последняя коробка из рюкзака!). Когда пламя улеглось, обложил угли найденными кирпичами – импровизированная печь. Поставил ковшик с водой. Достал складной нож (подарок того же Коли-полицейского, "на всякий случай") – почистил картошку и лук, порезал кубиками, кинул в воду. Добавил горсть промытого гороха. Знаю: горох надо замачивать, но ждать не было сил. Пусть варится дольше. Соли нет. Это был главный минус. Суп без соли – как жизнь без надежды, пресный и унылый.

Глава 4

Проснулся я с первыми птицами. Холод утренней росы пробирал даже сквозь ветровку, но тело ныло уже не так сильно – видимо, привыкало к лавке. Живот предательски урчал, напоминая о вчерашней скудной трапезе. Вставай, Матвей, пора кормить зверя.

Развел небольшой костер на старом месте, поставил ковшик с водой. Засыпал горсть овсянки – самая быстрая каша. Пока варилось, взялся за удочку. Вчерашний обломок древка не внушал доверия. Нашел более крепкую и прямую ветку орешника, аккуратно примотал ее к уцелевшей части удилища найденной проволокой. Крепче. Надежнее. Сегодня должно повезти.

Пока каша густела, отмыл найденное ведро в реке до блеска. Вода в роднике была ледяной, кристально чистой. Наполнил ведро – сегодня будет уха, я чувствовал!

К реке шел с особым настроем. Вчерашняя неудача только подстегнула. Нашел червей в том же влажном месте под старой доской. Забросил снасть в омуток под нависшей ивой – там, по моим детдомовским наблюдениям, любит стоять рыба. Ждал. Минуты тянулись, как резина. Солнце уже припекало спину. И вдруг – уверенная поклевка! Сердце екнуло. Подсек! Сопротивлялась отчаянно, но моя самодельная удочка выдержала. На берегу запрыгала приличная плотвина, отливающая серебром. Восторг! Потом еще одна, поменьше. И еще! Четыре штуки! Улов!

Проблема хранения оставалась. Жара стояла нешуточная. Варить уху? Но съесть все сразу – слишком много. Решил запечь. Вспомнил один трюк, которому научил нас дед-сторож в лагере, куда пару раз отправляли от детдома. Нашел жирную глину у обрыва. Плотвинок распотрошил ножом (жабры и кишки – в реку, пусть смоет), но чешую оставил. Нашел ту самую траву – невзрачную, с узкими листьями, растущую у самой воды. Размял пучок в руках – воздух наполнился резким, пряным, чуть лимонным ароматом. "Пахучка", мы ее называли. Набил ею брюшка рыбин. Каждую завернул в большой, сочный кленовый лист, а потом облепил глиной, как броней. Получились увесистые "булыжники". Вырыл углубление в золе еще теплого утреннего костра, уложил туда глиняные "коконы", засыпал раскаленными углями и прикрыл свежими дровами. Пусть томятся.

Пока рыба запекалась, с наслаждением нырнул в реку. Холодная вода смыла пот и пыль, освежила мысли. Сплюнул на ладони, растер по вчерашней футболке и шортам – стирка по-матвеевски. Развесил сушиться на кустах. Прилег на теплый песок, закрыл глаза. Солнце припекало, запах нагретой хвои и воды смешивался с дымком костра. Блаженство. Через какое-то время полез проверять "булыжники". Аккуратно расколол один. Глина отошла пластом, увлекая за собой чешую и лист. Под ним открылось нежное, пропаренное филе, пропитанное соком "пахучки". Аромат стоял умопомрачительный! Отломил кусочек. Горячо, сочно, невероятно вкусно! Даже без соли – эта травка творила чудеса. Съел одну плотвину тут же, на берегу, облизывая пальцы. Остальные три оставил в глине – так они дольше сохранятся.

Жара становилась невыносимой. Солнце пекло немилосердно. Пора в дом, в тень. Сегодня – генеральное наступление на внутреннюю разруху. Пока доступны только кухня и гостиная.

Кухня:

Гостиная:

Глава 5

Проснулся я поздно. Солнце уже вовсю светило в открытую дверь кухни, вытягивая из старых досок запах затхлости и нагретого дерева. Тело гудело, как трансформатор, но это была приятная усталость – от своей работы в своем доме. Стресс первых дней начал отпускать, уступая место простой, почти животной усталости. Сварил овсянку, добавив горсть лесных ягод, найденных вчера. Кислинка взбодрила.

Сегодня – комод. Этот дубовый Голиаф, преграждающий путь в коридор. Снова попытался сдвинуть его плечом – бесполезно, как пытаться сдвинуть гору. Вытащил три верхних ящика (нижний уперся во что-то внутри и не поддался). Комод стал чуть легче, но не подвижнее. Тупик.

Вышел на крыльцо, плюхнулся на найденный вчера стул (один угол шатался, но держал). Солнце припекало. В голове всплыла фраза из учебника истории: "Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю!" Архимед. Физика. Рычаг. В детдоме на уроках это казалось абстракцией. Сейчас – единственный шанс.

Порылся в куче "полезного" хлама. Нашел длинную, крепкую доску – почти бревно. И несколько коротких, толстых чурбаков. Оружие готово.

Вернулся в гостиную. Подсунул конец доски-рычага под один угол комода. Уперся всем весом в другой конец. Дерево застонало, но угол приподнялся на сантиметр! Быстро подсунул под него чурбак. Повторил маневр с другой стороны. Теперь монстр стоял на двух "катушках". Снова уперся в рычаг, на этот раз горизонтально, упираясь в стену. "Дай-дай!" – прошептал я, напрягая все мышцы. Комод, скрипя и нехотя, сдвинулся на полметра! Я откатил его в сторону, освобождая путь к дверям. Отдышался, вытирая пот со лба. Победа!

Теперь нужно было поставить его на ноги. Снова рычаг, чурбаки... и вот он стоит ровно! Сломанную ножку заменил парой прочных досок, сколоченных гвоздями, найденными в куче. Вернул ящики на место. Мой комод, отвоеванный у хаоса.

Приступил к уборке за ним. Выгреб горы пыли, паутины, мышиных гнезд. И вдруг... из-под слоя мусора и отвалившейся штукатурки показался край деревянной рамы. Сердце замерло. Я аккуратно расчистил. Портрет. Бабушка. Молодая, с гладко зачесанными волосами, в простом платье, смотрела с фотографии серьезно и немного грустно.

В горле встал ком. Я помнил этот портрет. Помнил, как она брала его в руки, осторожно протирала тряпочкой: "Смотри, Матвейка, мамочка твоя... вся в меня. Такая же красивая была. Ты ее запомни, ладно?" А я был мал, мне было не до портретов, я вертелся, просился гулять... Слезы навернулись сами, горячие и щемящие. Я стоял на коленях в пыли, сжимая тяжелую раму, и чувствовал, как острая тоска по бабушке, по тому теплу и безопасности, что было здесь, пронзает меня насквозь. "Надо найти твою могилу, бабуля..." – прошептал я хрипло. "Обязательно найду."

Уборку продолжать не мог. Эмоции переполняли. Нужно было отвлечься, выйти. Взял с собой найденные монеты и купюры, пару статуэток и корзинку – вдруг что-то дадут.

Дорога в центр прошла мимо булочной. Запах свежего хлеба и ванильных булок сводил с ума. Я стиснул зубы, сунул руки в карманы и прошел мимо. "Денег нет – нечего дразниться."

Днем Подгорное оживало. Дети гоняли на велосипедах, старушки сидели на лавочках, мужики о чем-то спорили у ларька с инструментами. На площади кипела жизнь. Среди магазинчиков нашел нужный: маленькая вывеска "Купи-Продай". Забитое до потолка старьем царство.

Колокольчик звякнул, когда я вошел. За прилавком, заваленным статуэтками и кассетами, сидел сухонький старичок с книжкой. Он поднял голову. Глаза, маленькие и очень внимательные, будто рентгеном пронзили меня с ног до головы.

– Добрый день, – хрипловато сказал он. – Что-то приглянулось?

– Здравствуйте. Я... я тут нашел кое-что старинное, – я поставил рюкзак на прилавок, стараясь звучать увереннее. – Монеты, купюры... Может, они чего стоят?

– Показывай.

Он встал, достал из кармана жилетки мощную лупу. Развернул мой платок с сокровищами. Тщательно разглядывал каждую монету, каждую потрепанную бумажку.

– Откуда? – спросил он, не отрывая взгляда от царского пятака.

– Дома нашел. В старом комоде.

– Дома... – Он медленно поднял глаза. Взгляд был острым, колючим. – А не украл? Бабушка твоя знает, что ты ее вещи тащишь?

"Украл?" Я аж поперхнулся от возмущения. Да, я воровал картошку. Да, я брал то, что плохо лежало. Но деньги, память? В детдоме нас учили: воровать у своих – последнее дело. Тех, кто лез в чужие тумбочки или карманы, не уважали даже воры-старшие. Это был закон выживания в стае. Я вскипел:

– Я не ворю! – выпалил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. – Бабушка... бабушка умерла. Это ее дом. Мой теперь. Я там разбираюсь.

– А родители? – спросил он, прищурившись еще сильнее.

– Тоже умерли. Давно.

Старик отложил лупу. Его взгляд смягчился на долю секунды, но тут же стал оценивающим.

– Приехал сюда один? В таком-то возрасте?

– С... с тетей, – солгал я автоматически, чувствуя, как горят уши. – Она мой опекун. Мы разбираем старый дом.

– С тетей... – он протянул слова, явно не веря. – Старых домов тут немного. Как фамилия-то?

– Лукин. Матвей Лукин. – решил не врать, в деревне действительно все друг друга знают.

Глава 6

Я проснулся не от света, а от звука. Монотонный стук, нарастающий, как барабанная дробь. Дождь. Не просто дождь, а ливень, обрушившийся на старую крышу. И не только на крышу. Холодные капли били мне прямо в лицо. Я вскочил, как ошпаренный. В темноте комнаты слышалось жалобное плюханье – вода падала с потолка в несколько мест, образуя на полу темные, расползающиеся лужи. Одна из них уже подбиралась к моему драгоценному матрасу.

Адреналин ударил в виски. "Крыша течет!" Паника, холодная и липкая, сковала на секунду. Потом включился режим выживания. Нужна тара! Всё, что может держать воду! В темноте, нащупывая ногами мокрые доски, я метнулся по комнатам. Эмалированная миска из-под грибов – на пол под струю! Старая кастрюлька, найденная вчера в углу кухни – туда же! Пустая стеклянная банка – и ее подставил! Пластиковое ведро – спасение для матраса! Я ставил их под потоки, ловя ледяные брызги руками. Вода уже хлюпала под ногами.

Но одной миски и кастрюльки не хватало. Нужно больше! Я вспомнил про ведро, в котором вчера носил воду, и про таз – они остались у задней двери. Выскочил на крыльцо. Темнота была кромешной, дождь хлестал по лицу, мокрая земля разъезжалась под ногами. Чудом не свернул шею, спотыкаясь о невидимые корни и камни. Нашел ведро и таз, скользя и пачкаясь, втащил их обратно. Расставил под новые протечки, появившиеся как по волшебству. Отдышался, вытирая мокрое лицо рукавом. Комната напоминала лагерь беженцев под аккомпанемент дождя.

Только собрался перевести дух и подвинуть матрас подальше от воды, как мысль, острая и холодная, пронзила мозг: "Холодильник!" Моя яма-кладовка! Под таким ливнем она превратится в болото, а пластиковая бутыль – в гроб для запасов! Я снова рванул на улицу, не обращая внимания на дождь и темноту. Провалился по щиколотку в грязь у ямы. Руками, дрожащими от холода и спешки, откинул мокрый картон и кирпич. Отвинтил крышку-воронку. Вода уже сочилась внутрь! Я вытащил пакеты с крупой (к счастью, они были в плотных полиэтиленовых мешках из магазина), банку с остатками каши, картошку и лук. Все промокло, но, кажется, не пострадало. Запрыгав на одной ноге (вторая туфля застряла в грязи), я вернулся в дом. Свалил спасенные припасы в раковину на кухне. Разбираться буду утром. Сейчас – только бы согреться и доспать хоть пару часов.

Утром проснулся удивительно бодрым, несмотря на впивающиеся в бок пружины матраса и хор капель в импровизированных "музыкальных инструментах" по всей комнате. Дождь стих, оставив после себя свежий, промытый воздух и лужи, сверкающие на солнце. Зато крыша... Крыша требовала срочного внимания. Но сначала – умыться.

Нашел за домом тот самый умывальник-"рукомойник" – стальную тумбу с краном и вмурованной раковиной. Бабушка использовала его для огорода. За ночь он наполнился дождевой водой почти до краев. Вода была холодной, как лед, но чистой. Умылся, фыркая и бодрясь. Ледяные струи смыли остатки сна.

Планировал продолжить войну с мусором на заднем дворе, но взгляд случайно упал под березы у забора. И там... гриб! Крепкий, коричнево-шляпый подберезовик, гордо стоял на стройной ножке, украшенный каплями дождя. Сердце екнуло от неожиданной радости. Грибы! Бабушка иногда брала меня с собой, но я был мал, больше бегал, чем собирал. Но этот я знал точно! А если есть один...

Вспомнил про старую плетеную корзинку, найденную вчера в комоде. Она была потертая, с отбитыми краями, но целая. Взял ее, нож и, натянув ветровку, отправился к опушке леса, начинавшейся прямо за огородами соседей. Вглубь не полез – без компаса и опыта легко заблудиться. Шел осторожно, высматривая знакомые шляпки. "Только те, в которых уверен", – твердил я себе. Подберезовики, подосиновики с их яркими оранжевыми шляпками, царственные белые с толстой ножкой... А потом – целая россыпь! Пень, густо усеянный дружными семейками опят! Корзинка наполнялась на глазах, издавая упругий хруст и распространяя влажный, землистый аромат. Чувство азарта и щедрости леса охватило меня. Возвращался я с полной корзиной, как триумфатор.

Дома еще раз перебрал добычу. Выбросил пару червивых подосиновиков и один странный гриб, в котором усомнился. Остальные почистил ножом, счищая лесной мусор и кожицу со шляпок. Решил пожарить. Сковородки не было. Достал верный ковшик. Нарезал грибы и лук (увы, последнюю луковицу), бросил внутрь. Поставил на кирпичи над тлеющими углями вчерашнего костра. Аромат пошел умопомрачительный! Но без масла грибы быстро начали прилипать. Я мешал их палкой, но... запахло паленым. "Черт!" Выключил, вернее, снял с огня. Снизу прилипла черная корка. Но сверху... сверху было горячо, ароматно и очень сытно. Съел прямо из ковшика, обжигаясь. Вкусно, хоть и с горчинкой пригара. Масло. Надо купить масло. И сковородку. Записал в мысленный список.

После завтрака взялся за уборку с удвоенной энергией, но и мусор, казалось, сопротивлялся с удвоенной силой. Старые покрышки, проржавевшие бочки, куски шифера, бесконечные пакеты... К вечеру я еле волочил ноги. Спина гудела, руки дрожали от напряжения. Но сдаваться было не в характере.

И вот, разгребая завал у сарайчика, я наткнулся на что-то деревянное. Откопал. Лавка! Деревянная, простая, с широким сиденьем и спинкой. Одна ножка слегка подгнила, краска облупилась, но конструкция была крепкой! Я вытащил ее, отмыл от грязи из ведра. Поставил у входа в дом, под навес. Сесть на нее было невероятным блаженством после дня на ногах. Усталость немного отпустила. "Покрасить надо будет..." – подумал я, разглядывая ее. Но даже сейчас она была прекрасна. Моя первая садовая мебель. В моем доме.

Я сидел на лавке, глядя на расчищенный за день пятачок двора, на корзинку с остатками грибов и на черный подгоревший ковшик. Дождевая вода все еще звенела в мисках и кастрюльках внутри. Крыша протекала. Не хватало самого необходимого. Но был грибной суп (пусть и пригоревший), была сухая лавка под навесом, и было тихое вечернее солнце, пробивающееся сквозь тучи. И это было моё.

Глава 7

Пятница. Каждое движение отзывалось глухим стоном в мышцах. Встал с матраса, чувствуя себя разбитой телегой после вчерашнего марш-броска с мусором. Даже зарядка не сняла свинцовую усталость. «Перерыв. Обязательно перерыв», – приказал я себе. Деньги от Эдуарда Аристарховича таяли. Нужны были продукты. Хлеб, соль. И, если повезет – масло.

Дорога в магазин. Глаза, привыкшие сканировать окружение, выхватили яркий листок на столбе:

«БЛОШИНЫЙ РЫНОК!

СУББОТА! С 8:00 до 15:00!

Площадь у ДК!»

Мысль ударила. Рынок! Та гора "сокровищ" из хлама – железки, корзинка, статуэтки! Шанс выжать из этого хоть копейку. Надежда, мелкая и корыстная, кольнула под ребра. "Люди с деньгами – полезные люди", – мрачно констатировал я про себя. Цинизм звучал уже привычной броней.

Мысль придала сил дойти до магазина. Купил хлеб и соль. На масло не хватило. "Добро пожаловать в реальный мир, сиротка. Где все стоит денег, а халявы не бывает". Вернувшись, ринулся к куче. Сортировал, оттирал грязь. Статуэтка зайца смотрела пустым глазом. Корзинка казалась убогой. "Вряд ли купят". Но руки работали. Сложил все в корзинку и коробку. Мой стартовый капитал.

Субботняя площадь кипела. Десятки лотков, крики, торг. Воздух пах пылью, семечками и старой кожей. Я стеснительно занял уголок, разложил товары на брезенте. Сердце колотилось.

Первый час – тишина. Люди проходили мимо, бросая равнодушные или брезгливые взгляды на мои "сокровища". Я сидел на корточках, вжав голову в плечи, стараясь стать невидимкой. Потом подошла старушка. Ковыряла эмалированную кружку с отбитой ручкой ногтем, обмотанным пластырем.

– Пятьдесят? – хрипло бросила она, даже не глядя на меня.

– Семь... семьдесят? – выдавил я, ненавидя дрожь в голосе.

– Шестьдесят. Старая. – Она швырнула смятые купюры на брезент, схватила кружку и ушла, не дожидаясь ответа.

Я подобрал деньги, спрятал глубоко в карман. "Вот и вся цена старине. Грош". Но это были мои гроши. Первая продажа.

Потом мужик купил гаечные ключи за двести – не торговался. "Странно". Молодая пара забрала корзинку за двести. "Дорого за старье". Статуэтку зайца купила девочка за сто. "Сломает – заплачет".

К вечеру коробка опустела. Карманы отяжелели. Выручил около 600 рублей. Не богатство, но мои. Упаковывал остатки, предвкушая побег. "Хватит людей".

И тут знакомый голос:

– Эй, Архимед! Разбогател?

Обернулся. За лотком с вязаными игрушками стояла она. Девушка из овощного, Кристина. Ким.

– Ким. Привет, – кивнул я сдержанно. "Чего надо?"

– Торгуешь? – Она улыбнулась. – Сокровища продаешь?

"Насмешка?" – мелькнуло. – Нашел в доме, – буркнул я. – Разбираюсь.

Она пристально посмотрела, прищурившись. Потом глаза расширились.

– Слушай... ты... Матвейка Лукин?

Меня словно током ударило. Я замер.

– Да... – выдавил я. – Откуда?

– Кристина Савельева! – воскликнула она. – Мы же в садик вместе ходили! Помнишь, у бабушки твоей? В прятки за сараем? Ты на чердак залез!

Обрывки картинок: высота, пыль, паутина, плач девочки внизу... "Крис? Та самая?"

– Крис? – неуверенно. – Бабушка твоя... Марьей звали? С пирожками?

– Она самая! – Ким рассмеялась. – Ого, помнишь! А я тебя вчера видела – не узнала сразу. Совсем большим стал! А ты... – ее взгляд скользнул по моему рюкзаку, грязным рукам, – ...откуда тут? В Подгорном? Надолго? – Голос звучал искренне, но вопросы кололи. "Сейчас начнет".

Я напрягся. "Никаких детдомов. Никаких побегов".

– Разбираю бабушкин дом, – коротко ответил я, избегая деталей. – Пока... – добавил неопределенно, начиная суетиться с коробкой. "Пора уходить. Слишком много внимания".

– Эй, стой! – Ким сделала шаг. – Площадь же вечером оживает! Музыка, еда. Пошли выпьем шипучки? Домашняя, мамин рецепт. Освежает! – Говорила быстро, словно заглаживая неловкость.

"Шипучка? Зачем?" – метались мысли. Но прохлада в духоте манила. И... "Она помнит. Помнит меня до..." – этот факт странно щекотал внутри.

– Ладно... – неохотно согласился я, не глядя ей в глаза.

Вечерняя площадь преобразилась. Гирлянды, музыка. Ким купила два стакана шипящей, прохладной жидкости с лимоном и мятой. Освежающе. Я пил мелкими глотками, чувствуя себя чужим. Ким болтала о деревне, колледже, работе. Я кивал, односложно отвечал, сканируя толпу. "Кто эти люди? Не следят ли?" Но напряжение понемногу спадало.

Потом она подвела к палатке с дымящимися грилями.

– Попробуешь мергезу? Местный хит! – Протянула тонкую колбаску. – Только осторожно, остр...

Я, не расслышав предупреждения (голод? желание поскорее?), откусил половину.

Мир взорвался! Огонь в нёбо, нос! Слезы, кашель! "Яд!" – мелькнуло панически.

– Запивай! Быстрее! – Ким сунула шипучку, ее глаза смеялись, но не зло. Рядом стоявшие ребята (ее знакомые) покатились со смеху.