Дорога к Матери. Плоть и жар

21 Сквозь воду

Вода началась не с реки. Сначала исчезли птицы. Потом — ветер. Потом воздух стал глуше, гуще, и Алати поймала себя на том, что дыхание идёт иначе. Не тяжелее. Просто… не вверх.

Перед ними простиралась долина, из которой росли парящие влажные клубы, похожие на туман, но без холода. Земля под ногами стала мягче, а трава — вязкой. Даже шаг Элэриса стал осторожнее, как будто он чувствовал: здесь звуки слышны по-другому.

Шаири молчали. Грифон шёл последним, лапы оставляли следы, которые через секунду втягивались, как будто земля не хотела, чтобы её помнили.

Алати остановилась у края. Впереди — вода. Не озеро. Не река. Плоскость, как зеркало, уходящее в скалы, преломляющее всё позади. Граница прозрачности. И — тишина.

— Это точно оно? — спросила она. Голос прозвучал тише, чем ожидала.

Грифон хмыкнул.

— Если нет, то мы зря прошли половину мира, — буркнул он.

Элэрис подошёл ближе, остановился рядом. Не коснулся. Но стоял близко.

— Здесь чувствуется, — сказал он. — Не просто влажность. Структура.

Он сделал шаг вперёд. Камни под его подошвами щёлкнули — звук пошёл вниз, будто в пещеру. Но воды не было. Только блеск.

— Вход должен быть, — тихо сказала она. — Только не очевидный.

— Кельпи не пускают через двери, — ответил грифон. — Они ищут тех, кто сам увидит проход. Или попросит.

Он не уточнил — кого.

Молча, без команды, Элэрис и шаири начали расходиться по краю водной глади. Не толпой. Каждый — по дуге. Искали. Или притворялись, что не ищут. Осталась только она. И грифон, который всё ещё не отходил.

Она стояла перед гладью. Вода не колыхалась. Но чем дольше смотрела — тем глубже она становилась. Как если бы сама реальность сжималась вглубь. Туда, куда не дышат. Туда, где ещё никто не смотрел с ней в глазах.

— Я не уверена, — сказала тихо. — Стоит ли мне туда идти. После всего.

Грифон не отвечал сразу.

— Ты боишься их? — спросил он наконец. Ровно.

— Я боюсь себя. Возле них.

— Потому что они увидят?

— Потому что я не знаю, кто я, если никто не прячется от моего света.

Он мотнул головой. Крылья дрогнули. Вздох.

— Тебя не просят быть чистой. Только — живой.

Она опустила взгляд. Под ногами — камень. Влажный. Отражение неба в воде трепетало, как дыхание.

И тогда послышался топот.

Не обычный. Не глухой. Как копыта — по воде.

Она обернулась — и увидела.

Двое. Призрачные. Полупрозрачные. Светящиеся. Водяные лошади. С гривой, как рябь. Глаза — как глубины. Они шагали по глади воды — легко, без всплеска. Один остановился прямо напротив неё.

Алати сделала шаг. Потом второй.

Он не ушёл. Просто склонил голову, как если бы говорил: давай.

— Пора, — сказал грифон.

Она подошла ближе.

Вода встретила её не холодом — тяжестью. Как если бы вступала не в жидкость, а в память. Тело заскользило вниз. Не падая. Не плывя. Просто входило. Как в глубину. Как в решение.

Элэрис подошёл рядом — ни слова. Сделал шаг вслед.

Шаири следовали за ними.

А лошади растворились.

Под ногами исчезла опора. Вокруг — голубая тишина. И Алати знала: дальше — не просто город. Дальше — глубина.

***

Глубина не заканчивалась — она становилась прозрачнее. Свет в ней не шёл снаружи, он был в самой воде, как дыхание, которое не видно, но не сомневаешься: оно есть. Где-то впереди появилось движение — не форма, не объект, а искажение. Сначала — как рябь, потом — как стеклянная мембрана. Внутри неё, словно подвешенный пузырь, висел город.

Он не открывался — он ждал.

Поверхность пузыря сжалась, расправилась. Не как дверь, а как дыхание. И когда Алати сделала шаг, её не пропустили — её впустили.

Внутри не было ни тяжести, ни облегчения. Воздух здесь был тёплым, но не душным. Он не пах ничем. Не касался кожи. Казалось, он сам был частью города: текучим, прозрачным, внимательным.

Стены не были стенами. Они были изгибами, живыми линиями кораллов, медленно пульсирующими нитями водорослей, скруглёнными проёмами, из которых вытекал мягкий свет. Всё это — дышало. Не как техника. Не как магия. Как среда, которая научилась жить.

Их ждали.

Кельпи.

Сначала — движение в воде. Потом — очертания: вытянутые тела, тёмная гладкая шкура, грива как водяная струя, глаза — как омут. Шестеро, стоящие полукругом. Ни один не колышет воду. Ни один не торопится. Но напряжение — как натянутая струна. Не угроза. Просто их способ быть.

22 Не тронь

Вода не сопротивлялась. Когда Алати подняла руку и впустила в себя магию, она не прорвалась — разошлась мягко, как шелковая ткань. Внутри не было боли. Не было жара. Только свет. Глубокий, тяжёлый, как сон, но ясный. Она стояла в центре круга, и древо перед ней пульсировало в такт её дыханию.

Мир был тише. Не глух — внимателен.

С каждым импульсом из её тела волна расходилась дальше, проникая в корни, в толщу воды, в саму ткань песни. Музыка искажения дрожала — не уходила сразу, но сдавалась. Не под давлением. Под ритмом.

Она не чувствовала себя разрывающей. Она налаживала. Струна к струне. Волна к волне.

И где-то внутри… мир откликался.

Древо засветилось сильнее. Песня обрела глубину. Алати шагнула назад. Процесс завершился.

Но магия не ушла. Она осталась под кожей. Не обжигая — согревая. И этот жар начал двигаться.

Сначала — просто тепло в груди. Знакомое. Даже привычное. Потом — чуть сильнее. Тяжесть под ложечкой. Тело не расслаблялось. Оно ждало.

Она выдохнула. Медленно. Хотела — отпустить. Но тепло не утихло. Оно пошло дальше.

Грудь будто наливалась — не магией, не болью — плотью. Одежда касалась сквозь ткань, как будто слишком дерзко. И каждый шаг отзывался внутри, будто под кожей — не пульс, а голос тела.

"Это просто остаток магии," — подумала она.

"Это Вязь. Не я."

Но когда ткани скользнули по коже чуть сильнее, она вздрогнула. Не от боли. От наслаждения. И захотела — не остановить. А понять.

Колени стали мягче. Бёдра — чувствительней. Она ощутила, как напряглись пальцы ног, как внутренняя дрожь прокатилась вверх. Щёки — пылали. Сердце — билось чаще. Каждое движение — как ожидание чужого прикосновения, которого ещё нет, но тело уже хочет.

"Я не должна идти к нему," — сказала она себе.

"Это — импульс. Это не я."

Но когда ткань плаща скользнула по внутренней стороне бедра — она тихо застонала. Голос вышел сам. Без просьбы. Без мысли. Она зажала губу. Сделала шаг в сторону. Остановилась.

Он был неподалёку. Элэрис. Стоял у арки, не глядя на неё. Он знал, что она закончила. Он чувствовал, как Вязь вибрирует. Но не двигался.

И это стало последней искрой.

Она выпрямилась. Огонь не сжигал — тянул. Внутри всё уже пело, но не песней воды. Песней желающего тела. И она перестала искать оправдания.

Шаг.

Второй.

Третий.

Она направилась к нему. В глазах — решимость. Внутри — тяжёлое, текучее тепло. Губы — сухие, дыхание — хриплое, рука — почти поднята.

Он ещё не повернулся.

А она уже шла.

***

Жар не ослабевал. Он жил под кожей, стягивал мышцы, толкал изнутри, наливая всё её тело тяжестью, в которой уже не было страха. Был только зов. Не чужой. Не навязанный. Алати больше не винила Вязь, не пряталась за «это не я». Это было её желание. Настоящее. Чистое. И от того — ещё опаснее. Потому что именно сейчас, в этом истощении и дрожащем теле, в этом разгорячённом напряжении между уставшими коленями и горящей грудью, любое прикосновение Элэриса стало бы не спасением, а ответом, который они оба не успеют обдумать. Она чувствовала, как всё внутри просит его. Не ласки даже — прикосновения, дыхания, близости кожи к коже. Просто знать: он здесь. Он чувствует её так же. И даже если нет — пусть скажет. Пусть остановит. А если не остановит, она сорвётся — и потом не простит ни ему, ни себе.

Он стоял в стороне, как всегда — чуть ближе, чем нужно, но не рядом. Она уже почти подошла. Пальцы дрожали, не от усталости — от напряжения, в котором всё тело стягивалось к одной точке. Один шаг. И всё случится. Не случайно. По её воле. Потому что хотела. Потому что могла. Потому что он — здесь. И не оттолкнёт. Она знала.

— Не тронь его.

Голос прошёл через неё, как всплеск сквозь жар. Не крик. Не приказ. Просто — голос. Грифон. Не громко, не со злом, но так, что она остановилась, не осознав, когда именно. Его лапы коснулись пола, как якорь. Его глаза были на ней. Не жёсткие. Человеческие. Слишком знающие.

— Это твоё желание. Я знаю. Но сейчас, если ты поддашься, ты не поверишь себе. И он не поверит тебе. Не сегодня. Не здесь. Не после того, как ты Воплощала, и всё в тебе всё ещё поёт. Ты потом начнёшь спрашивать: это было потому, что я хотела? Или потому, что дрожала от силы? А он будет бояться дышать рядом, чтобы не задеть то, что уже не разгорается, а тлеет в тебе каждую ночь. Ты не отвергнешь его. Но ты начнёшь сомневаться. А он — отступать. И всё, что вы выстраивали между шагами, взглядом, теплом без касания — всё это рухнет. Ради секунды, в которой ты не была уверена, хочешь ли именно сейчас. И если хочешь — готова ли дать ему быть рядом не просто телом.

Она ничего не сказала. Всё, что могла — дышать. Грудь вздымалась резко. Щёки горели. Ноги дрожали. Бёдра звенели от нарастающей пульсации. Она могла сделать шаг. Могла пронзить всё это «а вдруг». Но не сделала. Потому что всё, что он сказал, уже звучало в ней. Просто не словами. Только страхом утраты чего-то большего. Чего-то, что нельзя назвать. Она сжала кулаки. Губы дрожали. Сердце билось слишком часто. И тело всё ещё хотело. Но она отступила. Без театра. Без жеста. Просто шагнула в сторону, туда, где грифон больше не смотрел ей в лицо.

23 Тот, кто помнит

Кельпи остались позади. Город не прощался — просто исчез, будто вплыл в собственную толщу. Вода сменилась ветром, и мир стал снова шершавым, неровным, с запахами, которые не фильтровались, с тропой, по которой нельзя было плыть — только идти. Алати ступала первой. Лоза, что ранее вилась на её плече, слегка отступила, будто не хотела касаться этих мест. В воздухе висело что-то иное. Не враждебное — всепоглощающе молчаливое.

Скалы начинались резко. Камень под ногами был серым, неравномерно потрескавшимся, как будто время здесь не текло, а замирало при каждом взгляде. По бокам ущелья — следы. Не следы путников, а остатки жизни: обломки лестниц, выщербленные кости строений, покосившиеся дуги, на которых раньше висели мосты. Ничто не казалось свежим. И ничто — мёртвым. Просто… оставленным. Как будто жители ушли не во тьму, а в глубь камня, и теперь он помнил их вместо них самих.

Алати прижала пальцы к одной из стен. Камень был холодным, но не глухим. Он не говорил. Но он пульсировал. Не магией. Памятью.

— Слишком тихо, — сказала она. Не жалуясь. Просто отметив.

Элэрис кивнул. Он не любил камень. Он был ребёнком леса, и даже огонь для него был ближе, чем порода, что не даёт отзыва. Но сейчас он не спорил. Он знал: этот камень — слышит.

— Камень слышит шаги, — произнёс он негромко. — Даже тех, кто не идёт.

Грифон зарычал, но не громко. Он шёл чуть позади, не расправляя крылья — между скалами не было ветра, который мог бы их поднять. Шаири тянулись цепочкой, молчаливые, как никогда. Здесь даже они — казались чужими. Как гости, которые пришли в дом, где все спят, но ты точно знаешь: одна дверь не закрыта, и кто-то там всё ещё дышит.

Дорога извивалась, сжималась, то поднималась, то спускалась. Ни одна прямая. Как если бы сама тропа не хотела вести, а только проверять. Несколько раз Алати оборачивалась — не от опасности, от ощущения: кто-то идёт следом. Каждый раз — только пустота. Но всё равно: звук шагов за спиной иногда не совпадал с их ритмом.

Солнце здесь не касалось земли. Только скользило по верхушкам скал. И от того свет казался не дневным — пограничным. Как будто они шли не по ущелью, а между двумя временами.

Когда первые обломки моста показались впереди, Алати не ускорилась. Она уже знала: этот путь не терпит спешки.

***

Мост был старым, но не разрушенным окончательно. Каменные сваи держались, хоть и были в трещинах, словно весь вес этого ущелья опирался на них — не из необходимости, а из привычки. Перила отсутствовали. Несколько плит сдвинуты, как будто кто-то в ярости пытался сломать путь, но не решился закончить. Алати остановилась у входа на мост. Дальше идти можно было — но не вслепую.

Фигура стояла посередине. Высокая, чуть сутулая. Не в доспехах. Не в одежде — во всём, что осталось от человека, который когда-то носил ткань и кожу, но теперь был покрыт не бронёй, а остатками памяти о ней. Кожа — серая, будто пепел в ней прижился. Руки — обвисшие, но не расслабленные. Просто... отпустившие всё. Лицо скрыто под капюшоном, выгоревшим до блеклой охры. Ни жеста. Ни движения. Только присутствие, от которого даже воздух перед ним дрожал.

Шаири замерли. Не от страха — от чего-то другого. Как будто почувствовали, что он не нападает — и не спасён. Что он живой. И знает это.

Грифон не издал ни звука. Он знал: если сказать хоть слово, мир может рассыпаться, как натянутая ткань, которой слишком долго не дышали. Он просто встал рядом, не на мосту — в тени. Глаза его сузились. Ноздри чуть подрагивали. Он знал запах искажения. Этот — не вонял кровью. Он пахнул пеплом. Тем, что остался от того, кто был собой, пока не начал гнить изнутри.

— Он… — начала Алати. Но не закончила.

Элэрис сделал шаг. Один. Второй. Медленно. Как будто не шёл к кому-то — а в себя, к решению. Он знал: сейчас нет времени на разговоры. Только на выбор. У него было две ампулы. Но одна — для случая, когда можно вырастить новое.
А эта — как раз для того, кто ещё не утратил последнюю нить.

Он вынул пузырёк — синий, глубокий. Стабильная версия старой сыворотки. Не идеальная. Но — шанс.

— Удержи меня, — бросил он коротко, не оглядываясь.

Алати шагнула ближе. Не к искажённому — к Элэрису. Встала сбоку. Готовая не тянуть, не спасать, не останавливать. А удержать, если начнёт сгорать.

Он подошёл медленно. Остановился в шаге. Искажённый не шелохнулся. Даже не поднял головы. Но пальцы его дернулись. Как будто внутри он чувствовал, что сейчас произойдёт.

Элэрис поднял ампулу.

— Если ты ещё слышишь — это для тебя, — сказал он.

Фигура не ответила. Не отвернулась. Но не отстранилась. Он протянул ампулу, подошёл ближе, не дыша. Коснулся руки — кожа была не горячей. И не холодной. А как у живого, уставшего тела, которое не уверено, что заслуживает ещё одно дыхание.

Сыворотка вошла. Быстро. Элэрис отступил.