Драгана. Сердце медведя.

Пролог

— Ты это тоже видишь, княжич? — Доброга сжал вожжи еще крепче, и красная обветренная кожа на его замерзших костяшках вдруг лопнула. Десница Великого Князя поскорее облизнул выступившие кровавые бусины и замер: не почувствовали ли твари запаха соли и железа, на который были падки. Нет, они еще были там, за рекой, на горизонте, покореженные, хромающие, словно только восставшие из могил и забывшие, как двигать костями.

— Вижу, — хрипло ответил Истом, и что-то в голосе его надломилось. До последнего он, его отец, и его дядя, и вообще все те, кто принадлежал княжескому терему Велесберии надеялись, что то были слухи. Надеялись, что это были лишь скверны, ушедшие из Родании много веков назад, или очередные кочевники, что ни разу не слыхали о Великом Князе и Родании, и потому решили, что игра стоит свеч.

— Это ведь… — потянул Доброга, вглядываясь в розовый туман: там, на востоке, за Озером Памяти, уже поднималось осеннее солнце, а дети Чернобога до сих пор были здесь, и все им было нипочем.

— Щелкун, Мстырь… — кивнул головой княжич, и тяжесть легла на его грудь, увешанную ленточками — по одной за каждое триумфальное возвращение с битвы. — Мы даже не сможем их проводить в последний путь, как героев. Я ведь вырос с ними, я вместе с ними кашу ел.

— Погребальный костер им точно светит, — Доброга скривил нижнюю губу, изображая обратную улыбку, скорее гримасу. — Нет, ну ты уловил эту игру слов? Прости, знаю… не к месту…

Истом посмотрел на Доброгу большими медовыми глазами и ничего не ответил. Взгляд сказал все за него: он не сможет, он не пойдет к ним, и дело не в трусости. Они его друзья. Когда-то были друзьями как и… людьми.

— Такого раньше не было, — к Доброге и Истому подъехал верхом и молоденький оруженосец Комар. Его прозвали так за говор: Комар скорее пищал, чем говорил. Да и сам он был совсем маленький, щупленький, словно ребенок. Многие удивлялись, как он вообще что-либо выдерживал на своих хрупких плечах. — Наши никогда не обращались… Дело плохо. Плохо же, княжич? — он обращался к Истому. — Плохо, да?

— Будет тебе, Комарчик, — Истом нахмурился, но на оруженосца даже не поглядел.

— А ведь он прав, — ответил Доброга. — Дело такое: или твои друзья всегда были на черной стороне, но умело притворялись, или их сделали таковыми сейчас.

— Укусили? — предположил Истом. — Раньше от такого не обращались, а погибали, — он покачал головой.

— У нас нет времени голову ломать. Скоро лед встанет, и этим тварям уже ничто не помешает перейти реку.

— Справимся. Как и раньше справлялись.

— Как раньше уже не будет, — Доброга начал разворачивать коня в обратный путь. — Нужно доложить Великому Князю.

Троица двигалась обратно в столицу через густой хвойный лес, когда Комар вдруг задал вопрос, от которого и Доброга, и Истом опешили.

— А зачем Щелкун и Мстырь вообще перешли Мост Богов? Как они оказались на той стороне? Я слыхал…

— Что ты слыхал? — грубо перебил его Доброга. — Хочешь намекнуть, что они лазутчики?

— Нет, десница, ни в коем… — виновато прожужжал Комар. — Я просто слыхал, что скверны задумали…

Сквернами велесберцы называли тех, кто давно ушел из Родании и отказался от подданства Великого Князя. Они слыли предателями и жестокими убийцами, жили на самом западе в топких болотах.

— И что же они задумали? — заговорил Истом, он все же хотел услышать эти слухи лично.

Комар тут же почувствовал себя увереннее, будто получил право говорить и ничего за это ему не будет. А ведь будь на месте Истома Великий Князь, Комару тут же вырезали бы язык.

— Люди говорят… не я, княжич…

— Ну?

— Говорят, скверны верят в легенду о дневнике Великого Охотника… в нем написано, как можно убить… убить… — далее Комару не хватило смелости говорить. Доброга пожирал его взглядом.

— Если бы это было так, Великий Князь сам бы его уже давно нашел. Ведь именно так можно было бы покончить и с детьми Чернобога, — однако отвечал он спокойно и непринужденно.

— Как знать, десница? — Комар пожал плечами и неумело объехал овраг. — Чернобога давно нет, как и других богов. Так кого убивать теперь? Кому они служат?

— Осторожно! — хором закричали Доброга и Истом, когда оруженосец не углядел за другим обрывом, и конь, подвернув ногу, тут же скинул своего всадника, чтобы уберечь себя.

— Вот же шельма! — Доброга спешился и побежал к обрыву, с которого уже катился Комар, визжа и вскрикивая от боли.

— Выживет! Не высоко, — спешился и Истом, осторожно подошел к деснице.

Комарчик уже перестал лететь, но он совсем не управлял своим телом, и оно целилось прямо в обломленную ветку ели.

— Осторожнее! Пригнись! Дурачина!

Но было поздно. Ветка вошла в шею оруженосца и пронзила ее насквозь. Комар, пытался освободиться, но его телом овладели судороги, и он, захлебываясь кровью, только дрыгал ногами и извивался.

— На ровном месте! — рыкнул Доброга.

Истом тут же побежал к спуску, но десница остановил его за плечо.

— Погоди.

Глава 1. Ельник

Куропатка слетела с дерева, и Драгана, злобно простонав, опустила лук. Они с матерью не ели два дня ничего кроме грибов и ягод, а рыба в их маленьком пруду возле землянки уже как с месяц перевелась. Драгана выловила всю ту, что ловилась, не оставив ничего для будущего потомства. Ни рыбки, ни икринки. Но откуда ей было знать, что так нельзя? Разве ее мать, Братислава, хоть однажды давала дочери уроки женской природы? Разве учила обращаться со своим телом, которое уже начало расцветать и давать красный сок? Разве говорила она Драгане о том, что выносила ее в своем лоне? Нет, Братиславе не хватило смелости, и маленькая Драгана утешалась байками о том, что ее сплела Великая Ткачиха. Как и остальных в их ельнике: куропаток, зайцев, рыбешек и даже саму Братиславу.

По весне Драгане стукнуло пятнадцать, и вместе с тем ее тело решило, что время пришло. Слишком поздно по сравнению с другими девушками Велесберии: те, особенно божественного рода, к пятнадцати годам обычно несли уже второго дитя и готовились к третьему. Пришла кровь, проклюнулись волосы в нежных сакральных местах, налились груди, но не пришло желание. И было бы кого желать? Там, в густом ельнике, спрятанном от всего княжества, Драгана провела все свои пятнадцать лет от своего рождения и не знала иных людей, кроме себя и собственной матери. И потому вместо желания плотских страстей пустоту в чреве заполнило нечто иное: охотничий запал. С первой кровью Драгана сделалась неспокойной. Доселе прилежное дитя, она не могла усидеть на месте во время часа грамоты, нервничала, румянилась, едва подавляя в себе желание что-нибудь сломать, уничтожить, умертвить, посмотреть, что будет, если ослушаться мать.

И вот, юная охотница, занимавшаяся этим ремеслом всего-то не больше трех месяцев, стояла посреди родного ельника и злилась на Великую Ткачиху — ей ведь нужен был хоть кто-то, на кого можно было злиться.

— Чего же ты сейчас их не сплетешь, когда нам едать нечего?! — бурчала Драгана, отчего-то представляя, что Великая Ткачиха где-то сидит на небе и слышит ее, но не отвечает. Нарочно. — Чем не угодили мы тебе, старуха?! Потешаешься над нами?!

И сколько бы дней Драгана ни училась стрелять из самодельного лука, у нее никак не выходило поймать ни куропатку, ни даже рябчика. То ли ей не хватало умения быть тихой, то ли лук слишком скрипел — но рябчики и куропатки успевали удрать до того, как Драгана только начинала натягивать тетиву. Иногда помогали самодельные ловушки и капканы, но ждать приходилось долго.

— Ах так, — девчушка пробубнила про себя, утирая бегущие сопли рукавом. Уже холодало, было по-осеннему морозно, кончался вересень, месяц цветения вереска, а Драгана поспешила и вышла на охоту в одной только рубахе, завязав ее узлом между ног, чтобы подол не мешал бегать.

Молодая охотница почесала до красноты коленку, щеку, но зуд никак не уходил. Видать, оранжеголовая куропатка разозлила ее с лихвой. Тогда Драгана вытянула руку вперед, чтобы осмотреть лук.

— Уродство какое!

Драгана натянула тетиву, прицелилась в шишку на одной из нижних еловых веток и отпустила стрелу. Та покряхтела, но все же свистнула. А что толку, если шуму наделала? Тут не только куропатка с соседней ели улетит, но и боги, давно ушедшие с земель, за Мавкино море, навострят уши. К слову о богах: хоть это и были сказки ее матери, Драгане хотелось в них верить. Море! И что это такое и как это можно себе представить? Наверное, это как небо, только наоборот.

— Значится, дело в тетиве… — на этот раз Драгана почесала затылок и побрела искать стрелу в можжевеловых зарослях. — Надо править…

Девчушка не знала, что лук, который она придумала одну седмицу тому назад, уже давно существовал в мире, потому как она и не знала, что мир, дальше ее хвойной дубравы, пруда, землянки и матери, существует. И даже Мавкино море существует. Драгана была уверена, что сама выдумала и изобрела такое потрясающие орудие. Она даже научилась сбивать шишки с деревьев, но эти… куропатки! И, быть может, если бы Драгана ведала больше об искусстве владения луком и его изобретении, то давно бы смастерила кое-что получше. Чего только стоили наконечники из сварогорской стали! Их можно было бы добыть и здесь, в Велесберии, правда выложив серебряников в четыре раза больше. А пока… только один гибкий прутик, заменяющий дугу, и другой прутик, заостренный камнем. Тетиву она сплела из собственных волос. Природа наградила ее густой и белокурой, как пшеничное поле, косой, и, казалось, только одним ее волоском можно было перерезать кому-нибудь глотку. Что же до названия, это мать подсказала Драгане назвать лук — луком, поскольку сама Драгана звала ее изобретение просто “штуковиной”.

— Почему же… “лук”? Что это за слово такое? — удивлялась Драгана.

— “Лук” на роданском — значит, “изогнутый”, “изгиб”. Из роданского слово перешло в берский сразу после войны, и так и прижилось. Ты снова не делала те задания, что я дала тебе после нашего часа грамоты? — умело выкручивалась Братислава, говоря с дочерью на берском. — Впрочем, называй его, как хочешь. Я просто подсказала…

— Зачем мы вообще говорим на двух языках? — сдвигала брови Драгана, снимая со спины лук и укладывая его на особенное место у кровати. — Куропатки и рябчики ни того, ни другого не ведают, я проверяла. А больше говорить нам не с кем! Так, какой прок?

— Не ерничай! — Братислава только вздыхала и легонько толкала дочь в спину между лопатками, чтобы та шла скорее умываться.

— Хоть бы эта старуха мне хоть раз ответила, а то ведь молчит, — продолжала бубнить Драгана, нагнувшись над умывальником.