Драгоценный трофей безумного дракона

Пролог

Квартира Инесс была слишком правильной.

Не аккуратной — именно правильной.

Каждая вещь находилась на своём месте с точностью до миллиметра — как будто кто-то расставил их по линейке, измерил угол наклона, проверил расстояние между предметами.

Книги на полке выстроены по высоте — от самой низкой к самой высокой, потом по цвету — от светлого к тёмному, корешки идеально выровнены, ни одна не выступает, не западает, не нарушает строй.

Посуда на кухне — без единого скола, без трещин, без царапин, стоит стопками одинаковой высоты, тарелки — к тарелкам, чашки — к чашкам, ложки — к ложкам, всё симметрично, всё на месте.

Одежда в шкафу разложена по оттенкам и сезонам — белое к белому, чёрное к чёрному, зимнее слева, летнее справа, вешалки на одинаковом расстоянии друг от друга, ткань не мнётся, не свисает, не касается пола.

Даже тишина здесь казалась выверенной — не гнетущей, не пустой, просто… правильной, как будто звуки тоже подчинялись порядку, не смели нарушить баланс.

Инесс стояла у шкафа — прямо, спина ровная, плечи расправлены, голова слегка наклонена, смотрела на комнату последний раз перед сном.

Она была готова ко сну — уже переоделась, волосы распущены, падают по спине гладкими каштановыми прядями, на ней белый бюстгальтер и белые трусики, простые, без кружев, без излишеств, удобные.

Почему-то она любила спать так. Не в пижаме. Не в ночной сорочке. Именно так. Просто. Без лишнего.

Она провела взглядом по комнате — медленно, внимательно, как инспектор проверяет объект перед закрытием смены.

Пауза. Оценка.

*Всё на месте? Всё правильно?*

Взгляд остановился на окне.

Штора.

Сдвинута на два сантиметра дальше, чем нужно — едва заметно, почти невидимо, но неправильно.

Инесс молча подошла — босиком по холодному полу, шаги беззвучные, плавные, как у кошки, поправила штору — лёгким движением пальцев, ткань скользнула на место, теперь край совпадает с меткой на карнизе (невидимой для других, но она знала, где должно быть).

Вернулась на место. Посмотрела снова. Теперь — идеально. На её лице не было ни усталости, ни раздражения.

Только привычная пустота — спокойная, ровная, как гладь озера без ветра, в которой не было места ни тревоге, ни сомнениям, ни радости, ни печали.

Ничего. Просто… пустота. Люди называли это по-разному.

*Холодность.*

*Странность.*

Кто-то даже — *отклонением.*

"Ты как робот, Инесс."

"У тебя вообще есть чувства?"

"Ты не нормальная."

Инесс не интересовалась названиями. Она просто жила так, как было… удобно ей.

Порядок. Контроль. Предсказуемость. Это было… безопасно. Это было… правильно.

Она уже собиралась лечь — повернулась к кровати, сделала шаг, потянулась к одеялу аккуратно сложенному, углы идеально выровнены.

И вдруг — это началось. Резко. Без предупреждения.

Боль вспыхнула в голове — острая, жгучая, как будто кто-то сжал череп изнутри железными тисками, давит, выкручивает, не отпускает.

Инесс остановилась — замерла на месте, рука зависла в воздухе.

Не закричала. Не пошатнулась. Не упала.

Только медленно подняла свободную руку, сжала виски пальцами — крепко, до боли, ногти впились в кожу, словно проверяя — реальна ли эта боль, или это галлюцинация, сбой в системе.

*Реальна. Слишком реальна.*

Дыхание сбилось — впервые за долгое время, грудь поднялась резко, воздух вошёл неровно, выдох прерывистый.

*Чёрт.*

Губы шевельнулись — едва заметно, звук вышел тихий, почти без эмоции, как будто она просто констатировала факт:

— Чёрт…

Пауза. Ещё один неровный вдох.

И затем, всё тем же ровным голосом, монотонным, как у диктора, зачитывающего новости:

— Не успею.

Она уже понимала, что происходит.

Не впервые. Это… вызов. Срочный. В её правой руке возник меч. Не появился постепенно. Не материализовался в свете.

Просто был — вдруг, мгновенно, как будто всегда там находился, просто стал видимым.

Тяжёлый. Знакомый. Настоящий.

Клинок длинный, прямой, серебристый металл блестит в свете ночника, рукоять обмотана чёрной кожей, потёртой от времени и использования, гарда простая, без украшений.

Её меч. Оружие *Стража.*

Инесс опустила взгляд на лезвие — медленно, спокойно, провела пальцами свободной руки по рукояти, как будто проверяя, всё ли на месте, всё ли правильно.

Баланс. Вес. Острота.

*Идеально.*

Никакого удивления на лице. Никакого страха.

Только расчёт — холодный, математический, как у шахматиста, просчитывающего ходы.

*Вызов. Срочный. Значит… Опасность.*

Её серо-голубые глаза сузились — едва заметно, взгляд стал острее, фокус чёткий.

Губы шевельнулись снова — тихо, ровно, как будто она говорила сама с собой, подтверждая гипотезу:

— Наконец-то нашлась… — пауза, — Елизавета.
Инесс щёлкнула пальцами — один раз, лёгкий щелчок, почти беззвучный.

Щёлк. И мир исчез. Просто перестал существовать. Квартира — исчезла.

Книги, посуда, шторы, идеальный порядок — всё растворилось, как дым, как мираж.

Свет вспыхнул — яркий, белый, ослепительный, окутал Инесс полностью, поглотил.

Она не закрыла глаза. Не вздрогнула.

Просто стояла — спокойно, меч в руке, лицо бесстрастное, как маска.

Телепортация. Обычное дело. Работа.

Свет погас. Инесс исчезла. Квартира

осталась пустой.

*Идеально пустой.*

Глава 1

Музыка лилась мягко, почти убаюкивающе — струнные инструменты играли старинный вальс, мелодия плыла по залу, обволакивала гостей, укачивала, словно колыбельная перед сном. Золото массивных люстр отражалось в огромных зеркалах, дробилось на сотни мерцающих бликов и скользило по шёлку платьев, по драгоценностям на шеях дам, по обнажённым плечам, по бокалам шампанского в руках кавалеров.

Пары кружились в медленном танце — изящно и плавно, юбки развевались, шлейфы стелились по мраморному полу, мужчины вели уверенно, дамы следовали покорно. Улыбки на лицах казались искренними, слова звучали легко, невесомо, как пух. Но всё это было лишь видимостью. Под тонким слоем светской учтивости таился страх — едва уловимый, но всепроникающий, густой, как туман.

Все знали. Все чувствовали, что что-то должно произойти именно сегодня, именно здесь. Но никто не говорил об этом вслух, боялись даже думать, лишь улыбались шире, смеялись громче, пили быстрее, словно шум и веселье могли отогнать неизбежное.

Вильгельм не танцевал. Он сидел в своей ложе на возвышении, в стороне от танцующих, чуть откинувшись назад в высоком кресле, обитом тёмным бархатом. Руки лежали на подлокотниках расслабленно, но пальцы были сжаты, словно у хищника, готового к прыжку. Он просто наблюдал.

Белые волосы резко выделялись на фоне тёмного камня за спиной — короткие, аккуратно уложенные, блестели в свете люстр неестественным блеском. Бледная кожа казалась почти мертвенной в тёплом золотистом сиянии свечей — фарфоровая, безупречная, словно он никогда не видел солнца. Один глаз — фиолетовый, холодный и пристальный, как у ястреба, высматривающего добычу. Второй скрыт под чёрной кожаной повязкой, плотно обмотанной вокруг головы. Что под ней — шрам, пустота или что-то ещё — никто не знал и не смел спросить.

Внешне он выглядел спокойно. Лицо было бесстрастным, как маска, плечи расслаблены, дыхание ровное. Но это спокойствие обманывало. Под поверхностью таилось напряжение, ожидание, предвкушение — как у волка, притаившегося в засаде перед броском.

Его взгляд снова и снова возвращался к дверям — массивным, двустворчатым, резным, украшенным золотом. Не к танцующим парам, не к императору, сидящему на троне в центре зала с короной на седой голове, не к придворным, которые изо всех сил делали вид, будто ничего не происходит. Только к дверям.

Он ждал. Артур Эстар. Герцог, дракон, предатель. Тот, кто слишком долго считал себя неприкасаемым и прятался в своём замке. Но сегодня он должен был прийти. Вызов получен, отказаться невозможно — император приказал. И когда он придёт, всё закончится.

Секунды тянулись медленно и мучительно, словно капли воды, падающие на камень, отсчитывая время до казни. Музыка сменялась — один вальс на другой, темп то ускорялся, то замедлялся. Оркестр старался играть безупречно, музыканты потели от напряжения, но не смели остановиться, боялись тишины.

Гости уставали. Ноги начинали болеть, улыбки застывали на лицах, превращаясь в гримасы, разговоры иссякали и становились натянутыми, неловкими. Кто-то уже начал осторожно переглядываться, намекая на желание уйти, сбежать, пока не поздно.

Вильгельм едва заметно усмехнулся. Неужели они думали, что всё закончится так просто? Что он отпустит их?

Когда стрелки на огромных часах приблизились к полуночи, император поднялся медленно и с трудом, опираясь на трон. За ним встал наследник, молодой и самоуверенный, но сейчас нервничающий — пот блестел на его лбу, руки были сжаты в кулаки. За ними начали подниматься остальные — придворные, дамы, кавалеры. Все хотели уйти, мечтали об этом, но никто не решался сказать вслух. Никто не решался обратиться к нему — к Вильгельму, сидящему в своей ложе, как король, как судья, как палач.

Тогда Вильгельм встал сам. Медленно и спокойно, словно у него была вся вечность впереди. Он спустился по ступеням из своей ложи шаг за шагом, сапоги глухо стучали по мрамору, словно удары сердца. Музыка сама собой стихла — последняя нота повисла в воздухе и оборвалась.

Все замерли, не дыша, не двигаясь. Вильгельм остановился в самом центре зала под огромной люстрой, свет падал на его белые волосы, на бледное лицо, на единственный фиолетовый глаз, горящий холодным огнём. Он развёл руки широко, словно приветствуя дорогих гостей, и улыбнулся.

Улыбка была неправильной — слишком широкой, слишком острой, как у волка, показывающего клыки.

— Куда вы, дорогие гости? — спросил он мягко, почти ласково, голос его был глубоким и бархатным. Он медленно повернул голову и обвёл взглядом весь зал, словно запоминая каждое лицо. — Веселье только начинается.

Он зло ухмыльнулся, и в его единственном глазу блеснуло что-то хищное, почти безумное. Затем громко хлопнул в ладоши — один раз, резко.

Тишина разорвалась.

Из тени колонн, из боковых проходов, из-за тяжёлых портьер, словно из ниоткуда, появились они. Солдаты в чёрных доспехах, без гербов, без знаков отличия, лица скрыты шлемами. В руках мечи, копья, цепи. Они двигались бесшумно, как тени, как призраки.

Началась бойня. Но крови почти не было. Крики — да, пронзительные и отчаянные, женские и мужские, смешались в один вопль ужаса. Паника — да, люди бросились к выходам, толкались, падали, топтали друг друга. Платья рвались, украшения летели на пол. Но убийств не было. Их брали живыми — жёстко, быстро, без права на сопротивление.

Солдаты хватали гостей за руки, за волосы, валили на пол и связывали верёвками, цепями, магическими путами, светящимися зелёным. Сеть сомкнулась. Не было выхода, не было спасения. Двери были заперты магией и тяжёлыми засовами, окна находились слишком высоко.

Через несколько минут всё было кончено. Гости стояли на коленях — все без исключения, дамы в порванных платьях, кавалеры в грязных камзолах, связанные, с опущенными головами. Сломленные. Побеждённые.

Тишина вернулась, но теперь она была другой — мёртвой, давящей, полной страха. Только прерывистое дыхание, тихие всхлипы и густой, почти осязаемый ужас наполняли зал.

Визуализация героев

Глава 2

Ночь была густой и тяжёлой, словно её можно было потрогать. Сад дворца тонул в тенях — редкие огни фонарей едва касались гравийных дорожек, оставляя всё остальное в непроглядном полумраке. Деревья стояли неподвижно, ветви не шелестели, воздух застыл. Тишина здесь была иной, не такой, как в зале — глухой, настороженной, словно сам сад затаил дыхание в ожидании чего-то страшного.

И в этой тишине она появилась. Резко, как разрыв в ткани мира, как вспышка света, оборвавшаяся так же внезапно, как началась.

Инесс пошатнулась. Сделала шаг вперёд и почти сразу опёрлась рукой о холодную каменную колонну, пальцы сжались, ища опору. Дыхание сбилось — слишком тяжёлое, слишком рваное, грудь поднималась и опускалась неровно. Она сжала губы, пытаясь унять приступ, но кашель вырвался внезапно, глухой и влажный.

Тёплая кровь коснулась ладони. Она подняла руку и посмотрела на алые капли, стекающие по пальцам. Несколько капель упали на ткань плаща — тяжёлого, того, что Вердан накинул на неё мгновение назад, — медленно впитываясь в тёмную материю и оставляя почти незаметные пятна.

Инесс посмотрела на это спокойно, без эмоций, лишь короткая пауза, словно она оценивала ущерб.

— Какая жалость, — произнесла она тихо, почти лениво, голос был монотонным и безразличным. Взгляд скользнул по испачканной ткани. — Придётся выбросить.

Она в спешки сняла плащ. Ткань соскользнула с плеч, тяжело упала к её ногам и легла складками на траве. Холод ночного воздуха коснулся обнажённой кожи — но Инесс даже не вздрогнула, не поёжилась, словно не чувствовала температуры вообще. Она просто стояла в своём белом белье, босая, с распущенными волосами, и это выглядело странно и не к месту в ночном саду дворца.

Она подняла взгляд в сторону дворца, туда, где ещё секунду назад происходило то, что не должно было случиться. Её серо-голубые глаза сузились едва заметно, в них мелькнуло что-то — раздражение, осуждение, усталость, но всё это быстро погасло, вернув лицу привычное безразличие.

Потом её взгляд опустился вниз, на траву рядом. Там лежали люди — гости бала, императорская семья, придворные, дети. Все без сознания, дышали ровно и спокойно, словно просто спали. Лица расслаблены, никакого страха, никаких следов недавнего ужаса.

— Еле успела, — пробормотала Инесс себе под нос, голос был таким же ровным и бесцветным.

Она подняла руку и щёлкнула пальцами. Один раз, легко и небрежно.

Мир снова сломался. Пространство дрогнуло, свет вспыхнул и погас, и она исчезла, словно её никогда здесь не было.

Она появилась рядом с ним. В том же зале, где всё началось, но теперь он был пуст — ни гостей, ни солдат, ни детей. Только огромные люстры, отбрасывающие мягкий золотистый свет, и мёртвая тишина.

Вильгельм стоял неподвижно, словно статуя, словно всё, что произошло, не имело для него значения. Он смотрел на неё, не моргая, не двигаясь, как на призрак, как на видение, которое может исчезнуть в любую секунду.

Инесс склонила голову чуть в сторону, изучая его лицо с тем же холодным любопытством, с каким энтомолог разглядывает редкий экземпляр. Голос её был ровным и монотонным, без тепла, без осуждения, просто констатация факта:

— В кого же ты превратился, Виллы?

Небольшая пауза, во время которой она продолжала смотреть на него пристально.

— Ты не был таким монстром.

Она смотрела прямо на него, холодно и отстранённо, словно видела насквозь.

— Куда делся тот мальчик, который верил во всё доброе и святое? — Её голос не изменился, оставался таким же ровным, но в словах чувствовалась какая-то давняя боль, похороненная глубоко. — Разве ты был таким? Разве ты не ненавидел насилие, а теперь сам стал тираном?

Она сделала шаг ближе, и её взгляд стал жёстче, острее, словно лезвие.

— Какого чёрта ты трогаешь детей? Используешь их, чтобы наказать других? — В её голосе впервые за всё время появилось что-то похожее на эмоцию — не гнев, скорее разочарование, горькое и холодное. — И вообще… провинились ли они хоть в чём?

Тишина повисла между ними, тяжёлая и напряжённая.

Но он не слушал. Совсем. Вильгельм сделал шаг вперёд медленно, словно его тянуло невидимой силой, словно он не мог сопротивляться. Его единственный фиолетовый глаз скользнул по её лицу, потом ниже — по плечам, по открытой коже, по линии шеи. Он смотрел так, словно проверял, реальна ли она, существует ли на самом деле или это всё ещё галлюцинация, морок, обман его разума.

Он сделал ещё шаг. Ближе. Слишком близко. Дыхание участилось, пальцы дрожали, словно он сдерживал себя изо всех сил, чтобы не протянуть руку и не коснуться её, не убедиться окончательно.

И вдруг он резко мотнул головой, словно очнулся от транса, и оглянулся вокруг. Никого. Ничего. Пустой зал, тишина, только они двое. Он резко сорвал с плеч свой плащ — тяжёлый, красный, королевский, расшитый золотом — и почти грубо накинул на неё, закрывая обнажённые плечи, пряча её тело от невидимых чужих глаз.

А затем притянул к себе. Слишком резко, слишком крепко, руки обхватили её, прижали к груди, словно он боялся, что она снова исчезнет, растворится в воздухе, как дым.

Его голос сорвался, стал глухим и почти отчаянным:

— Неужели ты жива?..

Дыхание сбилось, он прижался ближе, уткнулся лицом в её волосы, вдохнул запах — знакомый, забытый, невозможный.

— Моя Исс… — голос стал тише, почти шёпотом. — Мой трофей… — Ещё тише, едва слышно: — Мой Драгоценный трофей..

Инесс замерла на мгновение в его объятиях, не сопротивляясь, но и не отвечая на прикосновение. Затем спокойно упёрлась ладонями в его грудь и оттолкнула. Не резко, не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы он отступил на шаг.

Она посмотрела на него с тем же холодом, что и раньше, словно этих объятий не было вовсе.

— Я приду, — сказала она ровно и без эмоций. Небольшая пауза. — Чтобы поговорить с тобой серьёзно.

Её голос стал чуть жёстче, в нём появилась твёрдость, не допускающая возражений: