Дракон и мама для его принцессы

глава 1

Рука у неё дрожит. Не от старания. От ярости. Зелёные глаза, точь-в-точь как у её матери, не следят за пером — они прожигают пергамент ненавистью. И пергамент, чувствительный к чистой силе воли, отвечает ей взаимностью.

Первый завиток руны «Основа» начинает дымиться. Потом трещать по жилкам. Чёрные чернила вскипают пузырями ядовитой зелени.

— Алисия. Контроль!

Мой голос должен звучать как закон, но сегодня он звучит как эхо в пустой пещере. Дочь его не слышит. Её пальцы сжимают перо так, что костяная ручка трещит.

— Не хочу! — её крик не детский визг, это рёв загнанного зверя, отточенный эхом горных ущелий. — Никаких дурацких крючков! Я не буду!

Она швыряет перо, и оно вонзается в дубовую столешницу, замирая и дрожа. Маленький акт неповиновения, который заставляет моё собственное сердце сжаться в комок холодного железа. Не из-за испорченного стола. Из-за её взгляда. В нём — панический, животный ужас. Мой ужас, который я годами в неё вкладывал. И теперь он направлен на меня.

— Академия «Серебряных Врат» — лучшая в предгорьях, — говорю я, и каждое слово даётся с усилием, будто я ворочаю глыбы. — Ты будешь знать то, что знают они. Языки, цифры, основы чёткой магии. Это твоё право по рождению.

— Моё право — жить здесь! — она вскакивает, и стул летит назад, разбиваясь о каменный пол с грохотом, от которого звенят уши. — У меня есть Камнегрыз! И Искринка учит меня танцу пламени лучше любых книг! А Ручеёшек поёт мне истории! Мне не нужны эти дурацкие люди и их тупые буквы!

Она машет рукой, и очаг через весь зал взрывается фонтаном искр. Огненные саламандры, её «друзья», в панике разбегаются по трещинам в камне. Магия в ней бушует, неконтролируемая, как весенний паводок. От страха. От беспомощности. От меня.

— Ты — Рокс, — рычу я, и в голосе прорывается тот самый рокот, от которого дрожат склоны. — Нас не ломает страх. Мы его сжигаем.

— А я НЕ ТЫ! — выкрикивает она, и в её голосе такая бездонная боль, что мне хочется шагнуть назад. — Я не хочу жечь! Я хочу… я хочу…

Моя крошка не знает чего хочет. Знает лишь то, что этого: этой каменной комнаты, этого гневного великана вместо отца, этой бесконечной учёбы силе — она не хочет. Её лицо искажает гримаса, и по щекам катятся слёзы. Настоящие. Горькие. От бессилия.

— Я не понимаю… — она всхлипывает отступая. — Я тупая… У меня не получается… Оставь меня в покое!

Алисия разворачивается и бежит. Не просто из зала. Её босые ноги стучат по камню, разносясь эхом по коридорам. Через мгновение доносится грохот тяжёлой двери её комнаты и щелчок магического засова. Моего засова. Того, что я поставил, чтобы никакая внешняя угроза…

Защита сработала. Угроза оказалась внутри.

Тишина, что опускается после, гуще и тяжелее горного тумана. Я смотрю на дымящийся пергамент. На треснувшее перо. На осколки стула.

Меня окружает беспомощность.

Она обволакивает, холодная и знакомая. Я могу сдвинуть русло реки. Могу остановить лавину. Могу обратить в пепел отряд лучших рыцарей. Но я не могу заставить свою семилетнюю дочь нарисовать ровный завиток. Не могу объяснить, почему мир, который я для неё выстроил — самый безопасный, самый прочный в мире — вдруг стал для неё клеткой.

Завтра я отвезу её туда. Силой. Здесь нет места выбору.

Решительным шагом я прохожу через зал. Дверь её комнаты — не древесина, а щит из спутанной энергии и отчаяния. Она пыталась забаррикадировать её мебелью и своей дикой, неотёсанной магией. Слабая, неумелая преграда. Один резкий удар моей воли — и защита ломается с хрустом. Дверь отскакивает.

Внутри царит хаос. Воздух гудит от нерастраченной силы, пахнет гарью и солью детских слёз.

— Завтра утром, — мой голос звучит в гробовой тишине комнаты, — мы едем в Академию. Хочешь ты этого или нет. Это не обсуждается.

Я не вижу её. Она — как дух гор, слилась с тенями. Но я чувствую её. Ярость. Страх. Ощущение предательства.

— Только попробуй ослушаться, — добавляю я, и это уже не угроза. Это молитва: «Послушайся. Сделай это для меня. Потому что я больше не знаю, как для тебя лучше».

И тогда камин в дальнем углу комнаты взрывается.

Не огнём. Чёрным дымом, который поглощает свет. Пластины сланца лопаются с оглушительным грохотом. Волна жара и тьмы бьёт мне в лицо, заставляя на миг отшатнуться.

А потом, в центре этого кошмара, на фоне поглощающей всё сажи, я вижу её.

Она стоит, выпрямившись во весь свой крошечный рост, лицо исчерчено сажевыми дорожками, будто слезами тьмы. Но в её зелёных глазах — не слёзы. Там холодная, взрослая, отточенная ярость, которой я её не учил.

— Хорошо, — говорит её голос, сиплый от дыма, но невероятно чёткий, режущий тишину как стекло. — Я поеду.

Во мне что-то отпускает. Слабость. Глупая надежда.

Но дочь не закончила. Она делает шаг вперёд, через чёрный дым, который расступается перед ней, как покорная тень, и замирает в двух шагах от меня. Её взгляд лишён всего детского, всего, что я помню.

— Но ответь мне сначала на один вопрос, отец, — Алисия бросает слова не как вызов, а как приговор, который ждал своего часа. — Тебе нужно, чтобы я научилась их контролировать?

Она делает микроскопическую паузу, достаточную, чтобы я почувствовал лезвие у самого горла.

— Или чтобы я научилась скрывать, что я — такая же чудовищная, как ты?

глава 2

Её вопрос висит в воздухе, острый и холодный, как ледяной осколок.

Чудовищная, как ты?

Он пронзает все мои защиты, все оправдания, добирается до самой сердцевины — до того места, где прячется не ярость дракона, а страх отца, который видит в дочери своё отражение и не знает, радоваться этому или ужасаться.

Я смотрю на свою девочку. На её взъерошенные чёрные волосы, на щёки, грязные от слёз и сажи, на сжатые в кулаки маленькие руки. Она вся — один сплошной вызов. Но под ним — та же трещина, что и во мне. Боль.

Ярость во мне гаснет. Неуклюже с хрипом, как пламя, залитое внезапным дождём. То, что остаётся, — усталость. Глубокая, тянущая вниз, недающая дышать полной грудью.

— Нет, — говорю я, и мой голос звучит тихо, почти хрипло, дочь моргает, не ожидая такого начала. — Мне нужно, чтобы ты научилась выбирать. Контролировать — это выбор. Скрывать — это выбор. Или не скрывать — тоже выбор. Но чтобы выбирать, нужно знать, из чего. Их мир… он даст тебе варианты. Которые я не могу дать.

Она молчит, изучая меня. Ищет подвох. Ложь. Но не находит. Видит только усталость, которая, кажется, наконец-то делает меня понятным.

— Я не хочу их вариантов, — бормочет она, но уже без прежней силы, плечи опускаются, бунт выдохся, оставив после себя пустоту и горечь.

— Знаю, — говорю я. — Но иногда мы делаем то, чего не хотим. Ради того, что нужно.

— А зачем мне нужно? — её голос снова становится тонким, детским.

— Чтобы однажды ты могла сказать «нет» — не потому, что боишься, а потому, что знаешь, чего хочешь. И чтобы сказать «да» — по той же причине.

Она смотрит в пол, шаркая пяткой по обломкам сланца. Великая драконица, разгромившая свою пещеру. Теперь она просто уставший, испачканный ребёнок.

— Я устала, — говорит она просто.

— И я.

Наступает тишина. Не враждебная. Измождённая. Мы стоим среди руин её комнаты, два чудовища, проигравшие эту битву друг другу.

— Ладно. Я… я пойду, — она произносит это так, будто соглашается на казнь. — Но только если…

Она поднимает на меня взгляд, и в нём зажигается крошечная, хитрая искорка. Не ярости. Детского упрямства.

— Только если что? — я чувствую, как углы моих губ против воли дёргаются, это не улыбка. Облегчение. Алисия торгуется. Значит, война окончена, начались переговоры.

— Только если я надену своё любимое платье. Зелёное. Бархатное. И волосы не надо заплетать в эти дурацкие, тугие косы! И… — она делает паузу для кульминации, — я пойду босая.

Я смотрю на её ноги, чёрные от пыли и пепла. Представляю, как она, босая и лохматая, войдёт в сияющие чистотой «Серебряные Врата». Картина настолько абсурдна, что во мне что-то сдаётся.

— Никакой формы?

— Никакой! — она топает босой ногой для убедительности.
— Босая?

— Мне не нужны их туфли! Они жмут!

— И волосы будут развиваться без лент?

— Свободные! Как у горной дикарки!

Она говорит «дикарка» с гордостью. Как высший титул. И в этом есть доля правды. Она дитя камня и огня. Зачем ей туфли?

Я вздыхаю. Глубоко. Это не поражение. Это… стратегическое отступление на более выгодные позиции.

— Хорошо.

— Правда? — в её глазах вспыхивает недоверчивая надежда. Она ожидала нового взрыва. Не капитуляции.

— Правда. Но ты идёшь. Без разговоров. И… — я делаю шаг вперёд, опускаюсь на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. — Ты ведёшь себя. Не как дикарка. Как принцесса. Принцесса Рокс. Поняла?

Она смотрит на меня, потом медленно, очень важно кивает.

— Поняла.

Утром я стою у порога её комнаты. Она выходит. В бархатном платье цвета лесной глубины. Босая. Её чёрные волосы — настоящее гнездо, в котором, я уверен, ещё прячутся вчерашние искры. На лице — выражение величайшего, благороднейшего страдания. Выглядит как миниатюрная, одичавшая королева, которую ведут на эшафот.

Я не говорю ни слова. Просто протягиваю руку.

И моя копия, не глядя, кладёт свою маленькую, холодную ладонь в мою. Её пальцы сжимаются.

Дорога вниз, в Аэлиум, проходит в гробовом молчании. Алисия смотрит в окно кареты, а я смотрю на её отражение в стекле. Вижу, как её гордый вид понемногу тает, сменяясь робким, жадным любопытством к проплывающему миру полей и крыш. Она никогда не видела так близко столько людей, домов, жизни.

Академия «Серебряные Врата» встречает нас ослепительной белизной песчаника и ровными рядами топиариев. У входа суетятся нарядные дети с гладкими причёсками, в одинаковой форме и в блестящей обуви. Наша карета, чёрная и без гербов, останавливается, как чумная повозка.

Я выхожу первым. Шёпот, смешки, затем — внезапная тишина, когда все видят меня. Я привык к этому взгляду — смеси страха и почтения. Помогаю выйти Алисии.

Наступает полная, абсолютная тишина.

Моя дочь стоит на ступенях Академии, босая, в помятом бархате, с растрёпанными волосами и лицом, на котором написано «ненавижу вас всех». Она — самое нелепое и самое величественное существо здесь.

Я кладу руку ей на плечо, чувствую, как она дрожит, и веду её к огромным дубовым дверям. Внутри пахнет воском, старыми книгами и… чем-то цветочным. Директор, суховатый мужчина в строгих одеждах, уже ждёт нас, слегка побледнев при виде нашего вида.

— Лорд Рокс. Мисс Рокс. Добро пожаловать. Ваша наставница уже…

Из-за его спины выходит она.

София Вейт. Она невысокая. Её золотые волосы собраны в мягкий узел, из которого, выбиваются лёгкие пряди. Не в бархате, а в простом платье серо-голубого оттенка, цвета неба перед рассветом. Её глаза тёплого серого цвета скользят по мне без тени того страха, к которому я привык. Они останавливаются на Алисии. Не на её босых ногах. Не на её платье. На её лице.

И в этих глазах нет осуждения. Нет насмешки. Нет даже удивления.

Есть тихое, внимательное изучение. А потом — крошечная, едва заметная искорка понимания.

— Доброе утро, — говорит она. Голос у неё тихий, но чёткий. Он не заглушает тишину, а заполняет её. Учительница обращается не ко мне, к моей дочери. — Ты должно быть Алисия. Я София. Очень рада тебя видеть.