Дракула Колосажатель

Пролог: Кровавый князь

Глава I. Тень над Трансильванией

1456 год. Замок Поэнати, Валахия.

Туман, густой и липкий, как запёкшаяся кровь, обволакивал холмы Валахии с наступлением сумерек. Он не рассеивался даже под утренним солнцем — словно земля сама дышала страхом. В этом краю, где горы смыкались с небом, а реки несли в своих водах пепел сожжённых деревень, даже вороны молчали. Их крики, казалось, были поглощены чем-то большим — чем-то древним, что проснулось вновь.

В полуразрушенной сторожевой башне замка Поэнати, затерянной среди лесов и болот, дрожащими пальцами старый монах выводил на пергаменте слова, которые, по его убеждению, могли спасти души будущих поколений. Его имя — брат Мирча — давно стёрлось из памяти братства. Он бежал из монастыря Скиту, спасая не только свою жизнь, но и правду. Правду, которую церковь предпочла бы сжечь, а народ — забыть. Но он знал: если не запечатлеть это сейчас, то легенда поглотит реальность, и из чудовища сделают героя. А из героя — святого.

Перо скрипело по пергаменту, как крик осуждённого на колу. Каждое слово давалось с болью. Не от холода — хотя в башне было ледяно, — а от воспоминаний. Он видел то, что не должен был видеть. Слышал то, что не должен был слышать. И теперь, в одиночестве, среди гниющих балок и крыс, он пытался вырвать из своей души ту тень, что преследовала его с тех пор, как он впервые увидел его.

«Его зовут Влад. Влад III, сын Влада Дракулы, князь Валахии. Но это лишь оболочка. За ней — не человек. Не зверь. Не демон, как полагают простолюдины. Нет. Это нечто иное. Сила, рождённая из боли, крови и клятвы, что была дана не Богу и не дьяволу, а чему-то… старше их обоих.»

Мирча сделал паузу, вытирая пот со лба. Его руки тряслись не от старости — ему едва перевалило за сорок, — а от ужаса, что не покидал его ни днём, ни ночью. Он слышал шаги. Не за дверью. Не снаружи. Внутри головы. Тихие, мерные, как будто кто-то шёл по коридорам его разума, проверяя, насколько глубоко проник страх.

Он снова взял перо.

«Я видел его в Тырговиште. Город, что стал кладбищем под открытым небом. Тысячи колов — лес из плоти и костей. На каждом — живой или умирающий. Некоторые кричали. Некоторые молились. Большинство просто смотрели в небо, ожидая, когда боль станет милосердием. А он… он ехал верхом между ними, как пастырь среди стада. Без гнева. Без жалости. С холодной улыбкой на губах. И в его глазах… там не было души. Только голод. Голод, что не утоляется ни кровью, ни властью, ни местью.»

Ветер ударил в ставни с такой силой, что одна из них сорвалась с петель и с грохотом распахнулась. Ледяной воздух ворвался в комнату, задув свечу. Мирча вскрикнул, инстинктивно прикрывая пергамент рукой, будто защищая его от невидимого врага. В темноте он услышал — не воображение, не шелест крыльев летучей мыши, а дыхание. Медленное. Глубокое. Ритмичное, как прибой у берегов ада.

Он не обернулся. Не мог. Знал: если посмотрит — увидит его. А тот, кого видят однажды в темноте, уже никогда не остаётся один.

«Говорят, он убил собственную жену, когда она бросилась с башни, поверив ложному слуху о его смерти. Говорят, он проклял Бога за то, что тот допустил падение его отца и позор его брата. Но я знаю больше. Я видел, как он стоял в руинах древнего капища, что скрыто под замком Поэнати. Там, где ещё до римлян приносили жертвы богу, чьё имя нельзя произносить. Там он заключил сделку. Не с дьяволом. С Тьмой. С Той, что ждёт под землёй, пока мир не истечёт кровью.»

Мирча почувствовал, как по шее стекает капля — не пот, не дождь. Кровь. Он не знал, откуда она взялась. Возможно, из носа. Возможно, из глаз. Возможно, это была кровь его — того, кто стоял за спиной.

Он писал быстрее, почти судорожно.

«Он больше не человек. Он — воплощение страха, что правит Валахией. Он не спит. Он не ест. Он не молится. Он пьёт. И когда он пьёт, земля дрожит. Даже турки, что не боятся смерти, шепчутся в палатках, что лучше умереть от меча, чем попасть в руки Кровавого Князя. Потому что смерть от меча — это конец. А смерть от него… это начало чего-то худшего.»

Внезапно перо выскользнуло из его пальцев и упало на пол. Мирча почувствовал, как его тело сковывает ледяной паралич. Он не мог пошевелиться. Не мог кричать. Мог только дышать — коротко, прерывисто, как загнанная в угол жертва.

И тогда он услышал голос.

Тихий. Мягкий. Почти ласковый.

— Ты пишешь обо мне, брат Мирча?

Монах не ответил. Не мог. Но в темноте раздался смех — тихий, как шелест черепов в ветру.

— Пиши. Пусть мир узнает. Пусть боятся. Страх — единственная молитва, которую я принимаю.

Свеча вспыхнула сама собой. Пламя было не жёлтым, а тёмно-алым, почти чёрным. В его свете на стене отразилась тень — высокая, с острыми плечами, с глазами, горящими, как угли из преисподней. Но когда Мирча обернулся, за его спиной никого не было.

Только открытая дверь. И следы на пыльном полу — босые, глубокие, как будто шагал не человек, а нечто, чей вес превосходит плоть.

Мирча опустил голову на пергамент. Слёзы смешались с чернилами. Он знал: его хроника будет найдена. Возможно, через столетия. Возможно, завтра. Но тот, о ком он пишет, уже не нуждается в тайне. Он хочет, чтобы его боялись. Чтобы его помнили. Чтобы его звали.

Ибо имя его — Дракула.

А дракон, как известно, не умирает. Он лишь засыпает… чтобы проснуться голоднее.

Монах поднял перо. Его рука больше не дрожала. Страх уступил место отчаянию — а в отчаянии рождается последняя смелость.

«Если ты читаешь эти строки — беги. Не ищи его замок. Не повторяй его имя. Не верь легендам, что он мёртв. Он жив. Он всегда жив. И он ждёт… тех, кто осмелится заглянуть в бездну его глаз.»

За окном ветер стих.

Глава II. Дитя Дракона

1431 год. Замок Сигишоара, Трансильвания.

Ночь над Сигишоарой была необычной. Не от холода — хотя февраль в Карпатах всегда приходил с ледяным дыханием, — а от тишины. Даже волки замолкли. Даже ветер, что обычно выл в узких улочках города, будто пытаясь вырвать камни из стен, теперь лишь шелестел по черепичным крышам, как крадущийся шпион. Над замком нависла луна — полная, но странно тусклая, будто её свет поглощала невидимая пелена.

В башне Ордена Дракона, где герб с крылатым змеем вился над входом, как живой, раздавался крик женщины. Не от боли — хотя роды были тяжёлыми, — а от ужаса. Княгиня Евдокия, жена Влада II, чувствовала: то, что рождается в эту ночь, не от мира сего. Она видела сны — недели напролёт. В них младенец не плакал, а смеялся. Его глаза были чёрными, как бездна. А из его пуповины сочилась не кровь, а тень.

Внизу, в зале совета, Влад II Дракул стоял перед алтарём, на котором лежал меч и пергамент с клятвой. Его лицо было сурово, но в глазах — тревога. Сегодня он официально вступал в Орден Дракона, тайное братство рыцарей, созданных папой для защиты христианства от османской угрозы. Знак дракона — змей, обвивающий крест, — будет вышит на его плаще, вырезан на его мече, запечатлён в его имени. Отныне его будут звать Дракул — Дракон. А его сыновья унаследуют это имя как проклятие… или как судьбу.

— Он родился, — прошептал капеллан, входя в зал. — Мальчик. Здоров. Громко кричит.

Влад II кивнул, но не двинулся с места. Что-то в его сердце сжалось. Не радость. Предчувствие.

— А мать? — спросил он.

— Жива. Но… странная. Говорит, что ребёнок слушает.

В ту же ночь, когда первый крик младенца пронёсся над Сигишоарой, в лесах Карпат, за рекой Тырнава, старая женщина подняла голову от костра. Её лицо было изборождено морщинами, как кора древнего дуба. Волосы — седые, спутанные, украшены косточками птиц и засушенными корнями. Её звали Мара из Быстрицы, и народ боялся её больше, чем турецких рейдов. Говорили, она помнила времена, когда римляне строили дороги через эти горы, и даже раньше — когда здесь шептались боги, чьи имена стёрлись из памяти людей.

Она встала, подошла к краю обрыва и посмотрела на замок вдалеке. Ветер принёс ей запах — не дыма, не снега, а крови новорождённого. Но не простой. Эта кровь пела. Пела песню, что слышали лишь те, кто стоял на границе миров.

— Пришёл, — прошептала она. — Сын Дракона… и сына Тьмы.

Через три дня после рождения младенца Мара пришла в Сигишоару. Никто не остановил её. Стражники, увидев её, отступили, будто перед ней стояла не старуха, а сама смерть. Она вошла в покои княгини без стука, без поклона. Подошла к колыбели, где спал ребёнок, и склонилась над ним.

Малыш не плакал. Он смотрел на неё. Глаза его были серыми, как утренний туман, но в глубине — что-то двигалось. Что-то древнее.

— Ты слышишь их, да? — прошептала ведьма. — Те голоса под землёй. Те, что ждали тебя.

Ребёнок не ответил. Но его пальчики сжались в кулачок, и на губах мелькнула тень улыбки.

Мара подняла руку и провела по лбу младенца. На коже остался след — не царапина, а символ: перевёрнутый крест, обвитый змеей.

— Кровь его станет рекой, — произнесла она, глядя в глаза княгине, которая стояла в дверях, бледная как снег. — А тень — вечной. Он будет править не мечом, а страхом. Не законом, а болью. И когда придет его час, он выберет между Богом и Бездной… и отвергнет обоих.

— Кто ты?! — выдохнула Евдокия, дрожа.

— Тень твоего рода, — ответила Мара. — Та, что хранит память о тех, кто был до вас. И о тех, кто придёт после.

Она повернулась и вышла. Никто не последовал за ней. В замке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием младенца.

Годы шли. Влад рос молчаливым, проницательным ребёнком. Он не играл с другими детьми. Не смеялся. Но часто исчезал в лесу, возвращаясь с пеплом на ладонях и странными словами на губах — на языке, которого не знал никто в замке. Его отец, ставший всё более озабоченным политикой и войной с Османами, не замечал странностей сына. Или не хотел замечать.

Но однажды ночью, когда Владу было семь, он подошёл к отцу и спросил:

— Отец… кто говорит со мной, когда я сплю?

Влад II замер. Взглянул на сына — и впервые почувствовал страх. Не перед врагом. Перед собственным ребёнком.

— Никто, сын мой. Это лишь сны.

— Нет, — тихо сказал мальчик. — Они зовут меня. Говорят, что я их князь.

В ту ночь Влад II велел запереть сына в комнате с иконами и святой водой. Но наутро дверь была открыта. А на стене, написанное пальцем в пепле, стояло одно слово:

«Жди».

Время шло. Орден Дракона слабел. Османы наступали. А в душе мальчика, рождённого под знаком дракона, всё громче звучал шёпот из глубин земли. Он не знал, кто он — защитник христианства или наследник древней тьмы. Но однажды он выберет. И в этот день мир узнает, что Дракон не защищает.

Он пожирает.