Друг на Рождество

23 декабря, утро, среда, 1914 год.

«Эгертон… Эгертон! Тебе тут письма. Из Лондона.» - разбудил меня рядовой Смит. Он кинул мне в лицо два мятых конверта. Я лихорадочно принялся их распечатывать. Словно вся моя жизнь зависела от содержащейся в них информации… Да, близится рождество. На нашем участке фронта, у города Ипр, пока что тихо. Надеюсь, немцы не начнут обстрел в сочельник. В любом случае, пока другие солдаты получают открытки из дома, еловые ветви и теплые вещи, я тревожно читаю новости служанки Бетти о состоянии моего сына, подогреваясь угощениями старины Брэдли. Сегодня почта пришла раньше (обычно письма доставляли к ужину).

«Без изменений…» - на этом я отложил бумаги в сторону. Написанное далее не представляло для меня никакого интереса. Это прохладное зимнее утро я встретил абсолютно без настроения. Несмотря на то, что около меня вертелся Брэдли, разгоряченный доставленным из Англии элем, как безумный тараторя мне на ухо о рождественских вечерах в пригороде Лондона, я не обращал внимания. В очередной раз я сомкнул веки, без страха думая о смерти, с ужасом вспоминая дни и годы. Сдерживая слезы, я взывал к небу, что казалось беспросветной пеленой над траншеей. Те несколько месяцев пролетели медленно и мучительно, моментами скучно, но какая разница, когда деньги говорят!? Работать на заводе за 20 пенсов в день (едва хватает. На лекарства (на которые я возлагал особые надежды) не было денег и вовсе) или сидеть в составе «армии Китченера» (во 2-ой британской армии), получая больше, чем мог наскрести рабочим? Все не просто так! (Хотя иногда я чувствую, как сильно я ошибаюсь…) Я вспоминал многое, от начала до рокового моему счастливому отцовству дня, пытаясь понять чем я заслужил такое наказание…

«Я Джон Эгертон- уроженец английского города Бат, графства Сомерсет, на реке Эйвон. Мой отец- Уэйн Эгертон, разорившиеся акционер, мать- Молли Эгертон, работала прислугой в доме сэра Баррингтона, банкира компании "Ллойд". Мы ели сводили концы с концами. Весь доход, как это стыдно не звучало, висел на хрупких плечах миссис Эгертон. Отец подыскивал заработок. Баррингтон платил мало. Он и на этом не остановился. Несколько месяцев он не платил от слова совсем. Большая нужда заставила мою мать пойти на кражу. Что ещё больше ухудшило наше положение. Мне пришлось пойти работать в малом возрасте. Я торговал газетами на улице. От скуки сам читал, так пристрастился к общественной жизни. Из прочитанных газет делал оригами, на игрушки денег у нас не было. Так и вырос, а там и по фартингу на институт накопили. Мои родители отпустили меня в Лондон. Там я и выучился на инженера. От работы мало удовольствия, но получка в 250 шиллингов была приемлемой (верно, что была). В свободное время, помню, читал "News of the World" и "Daily Mail", курил, писал стихи (вскоре стал получать еще пару лишних шиллингов, публикуясь издательством). Отдыхал я ближе к вечеру. Самая моя любимая часть дня! Позднее встретил и женщину, что полюбил всем сердцем. Но та оказалась стервой. Прожив 10 лет в браке, она нашла меня скучным и ушла к владельцу предприятия с годовым оборотом в сотни тысяч фунтов стерлингов, оставив на моих руках 5-летнего сына- моего единственного, драгоценного Сэма… Он не был тогда болен. Клянусь перед богом, не был! Но 13 год все изменил… Меня уволили (был неприятный для огласки скандал), а мой маленький ангел упал с райского облака на дно дьявольского котла…» - я тихо шептал, схватившись за стриженную голову. Брэдли вздохнул, сев мне под бок. Я почувствовал тепло от его тела. Мне стало немного спокойнее. Я поднял голову на Брэдли. Тот рассматривал мое письмо.

«Знаешь, что в ночь с 24 по 25 можно в небе услышать завораживающее пение, похоже на завывание ветра? Это ангелы. Они и смеются, и плачут, воспевая Христа. Чем больше горящих глаз снизу будут обращены к небу в эту ночь, тем больше они будут смеяться. Смех ангелов -это счастье. В нем заключается вся наша жизнь… Улыбнись!» - говорил он мне, дергая меня за пуговицы шинели. Его лицо выглядело серьезно и убедительно. Я не сказать, что улыбнулся, покривил уголки рта. Брэдли было этого достаточно, чтобы заключить меня в объятия.

……………………………………………………….

23 декабря, вечер, среда, 1914 год.

Холодно, но яблочный пирог вприкуску с горячим чаем здорово согревает (куда лучше галет. Похвалю привезенную выпечку, однако чай с овощным привкусом подпортил впечатление)! Я уже почти и забыл про письма. Но тревога еще была. Я прислушался. Спокойно. Сверху падали пушистые хлопья снега. Два солдата сипло напевали:

«В середину суровой зимы

Морозный ветер стонал

Земля тверда, как железо,

Вода, как камень…».

Трое в вязанных шарфах, радостные и красные, перечитывали друг другу трогательные сообщения из Беркшир, Северного Йоркшира и Кента (писали и жены и дальние родственники). А мой румяный друг разошелся настолько, что всерьез стал уговаривать меня перекинуть весточку в окопы врага. Его услышал капитан. Поджатые губы и сердитые брови сразу дали понять, что тот недоволен. Только недовольство это изливалось исключительно на моего безмозглого (да простит меня за правдивость) товарища. Меня капитан уважал как «самоотверженного и верного солдата», потому мало сердился (я некогда спас ему жизнь).

«С ума сошел, идиот!? Бога благодари, что эти черти не стреляют! Захотел в руки трибунала? Мистер Эгертон, черт вас дери, следите за этим божьим наказанием! По пьяни, а может и на трезвую голову сплошная дурь!» - кричал Гибсон. Только по Брэдли было видно, что тот от своих мыслей отказываться не собирается. Большой соблазн играл на его лице. Я отпирался, а он настаивал. Я рассердился, но согласился.

«Баран!» - думал про себя. А Брэдли уже что-то увлеченно втихую писал на бумаге. Я немного знал немецкий, поэтому пришлось его поправлять (текст послания в основном был его идеей. Я переводил).

«Все!» - прошептал Брэдли. Он написал: «Вам пишут англичане- Эгертон и Брэдли. Желаем вам счастливого Рождества, фрицы! Как вы там? Живы еще?» Он заложил послание в бутылку от рома. Как вдруг, я увидел капитана. Брэдли сразу спрятал компромат на нас за спину. Гибсон ушел, а мы стали искать способ доставить письмо. Брэдли сказал, что он выползет на бруствер восточнее, обосновывав тем, что там, он редко в дневное время замечал макушки солдат в серых фуражках и нелепых шлемах с пикой. Зато к вечеру немцы совершали обход. (сам он это знал по причине своего давнего интереса: «а что за жизнь по ту сторону?» Признаться, я в этом никогда его не понимал. На мой вопрос: «Зачем?» он отвечал словами Рене Декарта: «Жить, не философствуя, это то же самое, что жить с закрытыми глазами, даже не пытаясь открыть их» Мне кажется, он не осознавал смысла сказанного). С нашей стороны рядом никого не было. Сегодня все вертелись у Мориса, его жена прислала ему сливочный пудинг и коробку имбирного печенья. Как приблизится к траншее оставит бутылку и также вернется.

«Это глупо!» - я удивился. Лицо моего друга было невозмутимо веселым. Я подумал, он шутит, но он действительно вылез на полосу между траншеями и доставил бутылку к месту. Дуракам в самом деле везет. Мы сели ждать. Наступил вечер. Обратного сообщения мы так и не получили, а бутылка все стояла на том месте, куда ее поставил Брэдли. Неудивительно! Чем я занимаюсь?

……………………………………………………….

23 декабря, ночь, среда, 1914 год.

Не знаю который час… Но очень темно. Я проснулся посреди глубокой ночи. Мне приснилось что-то довольно странное... Теперь тени взрывов, заполненные трупами ямы сверкают перед моими глазами, как та мерзкая черная перчатка с руки бездыханного немецкого солдата. Начало как обычный вечер, ужин, разносят почту. Я взял письмо. Бетти пишет: "Без изменений..." Я отвожу глаза к небу. Оно темнеет…Начинают доноситься грохот, дым, крики! Все громче и громче! Я не помню точно, но я упал на землю, прикрываясь руками. Сверху стали падать трупы солдат. Смешано, немцы, англичане, французы! Появляется Сэм. Я пытаюсь взять его за руку, но он убегает от меня. Его кудрявая голова начинает растворяться в клубах какого-то зеленого дыма. Я вижу его расплывчато. Я спешу за ним. Один за другим раздаются удары снарядов. Все вокруг как в Судный день! Я отчаянно кричу, но он убегает все быстрее и быстрее. Окопы извилистые и бесконечные, под ногами отвратительная каша из размокшей почвы и кусков плоти, в которой беспорядочно вьются стаи крыс. Наконец я нахожу его. Он сидит на корточках, рассматривая кожаные перчатки на руках мертвого немца. Он стягивает одну с онемевших пальцев солдата. Затем обращает на меня тяжелый взгляд… Тогда он спросил меня: «Папа, дядя не придет к нам обедать? Он болен?» За моей спиной звучит громкий хлопок. Немецкий револьвер выпустил пулю… Ни звука. На этом сон обрывается. Около двух минут я задумчиво вглядывался в мрак. Для меня тогда было очевидно, что больше я не усну. И действительно. Глухим шагом ко мне подошел сержант Мартин. Он с интересом рассматривал игрушечный биплан пурпурного цвета. В другой руке он держал сложенный в четверть лист бумаги. Я сразу подскочил. Сержант попросил меня сесть. В его глазах блестело только легкое недоумение.

«Темно-розовый фюзеляж с бабочками и цветочками. Летает как-то косо. Это какая-то шутка или тактический ход нашего противника? Кстати, адресовано вам. Я прочитал. Вы извините, послание как ответ. С немцами общаетесь?» - он нахмурился. Я молчал. Мысли в голове путались, сплетался язык. Я предположил, что сержант непременно доложит капитану. Но Мартин выдал мне на руки и биплан, и письмо. Достав из кармана портсигар, он абсолютно ровным, спокойным голосом сказал: «Понятно. Раз спать не будете, замените Мориса. Бедняга почти на ногах не стоит. Спит прям на посту. Один вы привыкаете к новому распорядку дня.» - сержант закурил. После чего вальяжно ушел. Я стал разворачивать бумагу. Встав на ноги, я внимательно всматривался в написанное. Я прочитал: «И вас с рождеством! Спасибо, Эгертон и Брэдли, все хорошо. Как получите письмо, верните биплан обратно! Иначе меня убьет офицер Хоффманн. Очень захотелось опробовать его в полете после ремонта! (Отправьте в ту сторону, где увидите красные перчатки сверху на бруствере. Заранее благодарен.)» - я смутился. Посмотрел на биплан. Искусная работа! Только почему такой фюзеляж? Приглядевшись, я заметил, что правое крыло слегка искривлено.

«Понятно, почему косо летает. Плохой у вас ганс-инженер!» - я аккуратно поставил биплан на дно. Нашел лампу и достал из кармана спички. Без света работать было бы неудобно. Я зажег лампу и принялся кусачками выпрямлять нижнее правое крыло. Закончив, я достал бумагу. Написал я следующее: «Летает косо, нижнее правое крыло стояло криво. Я исправил, чтобы плавно долетел. Фюзеляж, как фантазия Льюиса Кэрролла, безумный. – Эгертон.» - я сложил клочок бумаги надвое. Затушив лампу, я стал искать взглядом на бруствере красный цвет. Я нашел. Прикрепив к воздушному судну послание покрепче, я запустил его в воздух. Он благополучно долетел до места, ровно и красиво. Я довольный своей работой (в частности, что утер нос немцу недоучке) отошел к Морису, сопровождая яркий пурпурный глазами. Мне отчего-то стало жутко смешно…

……………………………………………………….