Другая Оливия

Глава 1. Он вернулся за тишиной и покоем. Но что-то в безупречной картине его дома было не так

Осень того года обманула ожидания, одарив мир не прощальной хандрой, а щедрым, почти летним теплом. Она была подобна искусной рассказчице, растягивающей самую сладкую часть истории перед неизбежным финалом. Небо, вымытое до кристальной синевы, служило безмятежным фоном для багряно-золотой фрески лесов, а воздух, густой от запаха спелых яблок и теплой земли, пьянил сильнее любого вина.

Даже Лоренц, чья натура была выкована из стали практицизма и суровых реалий поля боя, не мог остаться равнодушным к этой прощальной симфонии. «Оливия наверняка в восторге», — мелькнула у него мысль. Он припомнил, как ее, тихую и меланхоличную, угнетали бесконечные осенние дожди, навевавшие тоску. Как, впрочем, и на многих других женщин, чей дух, казалось, был тоньше и восприимчивее к капризам природы.

Их разлука растянулась на полтора долгих года. Королевский указ, подобно набату, собрал вассалов короны со всех уголков королевства. Поход на южные земли, начатый под предлогом защиты веры, быстро обнажил истинную, ненасытную суть амбиций короля Альрика. Сражения сменялись осадами, победы — горькими потерями, а единственной постоянной величиной была бесконечная дорога под чужими звездами.

Но в конечном итоге, цена, заплаченная кровью и потом, оказалась не напрасной: корона приобрела новые плодородные земли, а Лоренц — баронский титул, тяжелый, как доспех, и столь же почетный. Среди его пожиток, помимо сундуков с трофейным серебром и заморскими диковинками для Годрика и Оливии, лежала усталость, въевшаяся в кости, и тихая, настойчивая жажда покоя, которую он едва ли осмеливался назвать вслух.

Теперь, когда зубчатые стены Дернохольма вырисовывались на горизонте, знакомые и незыблемые, как сама земля Северных долин, что-то давно забытое и теплое шевельнулось в его груди. Это было не лихорадочное нетерпение влюбленного юнца и не сыновья привязанность — Лоренц давно перерос потребность в отцовской опеке, а с Оливией его связывали скорее узы долга и холодного расчета, нежели пылкое чувство.

Нет, это было глубинное, животное ощущение возвращения в свое логово, на свою территорию, где каждый камень знал его шаг. Здесь он был не просто бароном по милости короля, а полновластным хозяином, чье слово — закон.

Оливия… Мысль о супруге вызвала привычный внутренний вздох. Она была безупречна, как парадный портрет: кроткая, благовоспитанная, с лицом, выточенным из холодного мрамора, и фигурой, достойной кисти придворного живописца. Ее темные, словно крыло ворона, волосы, ее пронзительные серо-голубые глаза — всё в ней говорило о благородном происхождении и безукоризненной выдержке.

Но в этой самой безупречности таилась непреодолимая преграда. Их брачная ночь, а затем и редкие, регламентированные долгом свидания напоминали не страстное соединение, а церемониальный ритуал. Оливия принимала его ласки с терпением мученицы, ее тело оставалось прекрасным, но безжизненным изваянием, лишенным естественного огня.

Лишь в редкие дни в ней просыпалась тень иной, более земной женщины, но и тогда между ними висела незримая завеса. После одной из таких встреч, ощущая горечь разочарования, Лоренц, с присущей ему прямолинейностью, предложил соглашение: как только она подарит ему наследника, он оставит ее в покое, удовлетворившись присутствием наложниц. Она молча кивнула, и в ее глазах он прочел не оскорбление, а… облегчение.

Так жили многие в их мире. Так жил его собственный отец, Годрик, с покойной матерью. Порядок вещей, освященный традицией.

— Дернохольм! — Громовой клич его оруженосца вырвал Лоренца из раздумий.

Вид родных стен, освещенных косыми лучами заходящего солнца, ударил в кровь, как крепкое вино. Сердце учащенно забилось в такт копытам его боевого коня. Сдавленный рык вырвался из его груди, и он, пришпорив жеребца, ринулся вперед, оставив позади верную дружину.

Ветер свистел в ушах, смывая пыль дальних дорог. У самых ворот он вновь обрел контроль, заставив коня перейти на гордую, величавую рысь. Теперь он был не просто воином, жаждущим дома, но и триумфатором, возвращающимся к своим владениям.

Подъемный мост с глухим стуком лег на каменные устои, и тяжелые, окованные железом ворота со скрипом распахнулись, впуская долгожданных гостей во внутренний двор, где уже кипела жизнь: смех, плач радости, лай собак и радостные возгласы челяди.

Лоренц медленно сошел с седла, ощущая под ногами твердь родного камня. И тогда он увидел их.

На широком каменном крыльце главной башни, подобно двум статуям, застыли фигуры. Седовласый и невозмутимый Годрик, его отец, чей проницательный взгляд сразу же принялся выверять в сыне следы прошедшей войны. И рядом с ним… Оливия.

Лоренц почувствовал, как что-то внутри него натянулось, как тетива. Она изменилась. Кардинально. Исчезла хрупкая, почти болезненная субтильность. Ее плечи стали мягче, округлее, фигура обрела сочные, плодоносные формы, которые дорогое платье из темно-синего бархата лишь подчеркивало, а не скрывало.

В ней появилась новая, странная гармония — не отточенная холодная красота статуи, а теплая, живая полнота созревшего плода. Это было притягательно, но также… чуждо.

Однако настоящий удар ждал его впереди. На руках у Оливии, доверчиво обвив ее шею тонкими ручками, сидела маленькая девочка. Ее белокурые, солнечные волосы были заплетены в аккуратные косы, а большие любопытные глаза цвета весеннего неба без страха разглядывали незнакомого могучего воина в запыленных доспехах.

Девочка. Дочь.

Время остановилось. Гул двора отступил куда-то вдаль, оставив Лоренца наедине с этим образом: его жена, расцветшая невероятной, запретной красотой за время его отсутствия, и ребенок. Его ребенок?

Ледяная волна прокатилась по его жилам. Его взгляд, тяжелый и подозрительный, метнулся к лицу Оливии. Она смотрела на него не с радостью, не со слезами облегчения, а с настороженностью. Скрытым, едва уловимым страхом, который она пыталась подавить, но который читался в слишком прямом стане, в легком трепете ресниц.

Глава 2. Всё было на своих местах. Только голос жены звучал иначе, и это резануло сильнее, чем звон клинков

Голос Годрика, сухой и ясный, как осенний воздух, разрезал напряженную тишину, повисшую между тремя взрослыми и ребенком.

— С возвращением, сын мой. Твои стены ждали своего хозяина.

Отец спустился с каменных ступеней с той же неторопливой, почти царственной грацией, что и всегда. Время, казалось, обошло его стороной: всё тот же аскетичный стан, проницательный взгляд из-под седеющих бровей и руки, холодные и легкие, как пергамент. Он обнял Лоренца за плечи, и тот, следуя древнему ритуалу, на миг легко приподнял отца, ощутив под латами призрачную легкость его костей.

Но взгляд барона не отрывался от Оливии.

Женщина сделала шаг вперед, спускаясь с крыльца. Шелк ее платья скользил по камню.

— Мы рады вашему возвращению, милорд, — произнесла она, и в ее всегда тихом, ровном голосе Лоренц уловил новые, низкие обертона. Глубину, которой раньше не было. Голос зрелой женщины, познавшей материнство.

— И я рад, что дома всё в порядке, — отозвался Лоренц, деликатно освобождаясь из отцовских объятий. Его внимание всецело принадлежало теперь тому, кто сидел на руках у его жены. Он склонил голову, и его суровое лицо на мгновение смягчилось. — Ты приберегла для меня самый ценный трофей, супруга. Не ожидал такого приема.

— Мы назвали ее Фрейя, — тихо сказала Оливия, и в ее глазах, когда она взглянула на дочь, промелькнула такая беззащитная нежность, что Лоренц почувствовал неожиданный укол в груди.

— Фрейя… Имя, полное света. Оно ей подходит, — он протянул руки, огромные и грубые в походных перчатках.

Девочка настороженно прижалась к матери, цепкими пальчиками вцепившись в ее бархат. Оливия что-то шепнула ей на ухо, коснувшись губами золотистых волос. И тогда маленькая Фрейя, не сводя с незнакомца широких синих глаз, медленно разжала ручонки.

Лоренц принял легкий, теплый сверточек, удивившись хрупкости этого существа.

— Пойдемте. Пора бы уже вернуться к своим пенатам, а не на пороге нюни разводить.

Он повернулся к замку, держа дочь с непривычной осторожностью, словно боялся сломать.

***

Величественные залы Дернохольма гудели, как потревоженный улей. Возвращение барона с войны было не просто событием — это был возврат к нормальной жизни, к порядку. В огромных каминах уже плясали языки пламени, отгоняя вечерний холод, который, несмотря на теплую осень, настойчиво пробирался сквозь толстые стены.

Из кухни, царства почтенной Марты, неслись бодрящие ароматы жареного мяса, пряностей и свежеиспеченного хлеба. Сама хозяйка кухни, краснолицая и громогласная, парила среди помощников, подобно фрегату на всех парусах, и ее крики были музыкой возрождающейся жизни.

Каждый встречный — оруженосец, конюх, служанка — считал долгом поклониться милорду, произнести слова благодарности за возвращение сыновей и мужей. Лоренц кивал, отшучивался суховато, но доброжелательно, однако его постоянно отвлекали: требовалось распорядиться о трофеях, выслушать донесения управителя, отдать приказы по размещению воинов.

Сотня неотложных дел набросилась на него, как голодные псы. Даже Фрейю вскоре пришлось вернуть Оливии — барон не мог вести дела, держа на руках наследницу. Он лишь мельком видел, как его жена, склонив голову к дочери, удалялась в покои по винтовой лестнице, и чувствовал, как желание поговорить с ней наедине становится всё острее.

Глава 3. Её вели под руку под одобрительный смех гостей. С каждым шагом по знакомым коридорам комок тревоги на сердце сжимался всё туже

Пир, зажженный вечером в главном зале, был поистине королевским. Длинные дубовые столы гнулись под тяжестью окороков, запеченных павлинов, пирогов с дичью и ягодами, золотистых караваев. В кубках искрилось вино, густое, как рубины.

Лоренц восседал на своем резном кресле во главе стола. Справа от него, в лучах сотен свечей, сидела Оливия, тихо разговаривая с Фрейей, которая с важным видом уплетала пюре из печеных яблок. Слева, подобно мудрому ворону, наблюдал за всем Годрик.

Зал гудел от смеха, песен и звонких рассказов о походных подвигах. Лоренц поднимал кубок, отвечал на тосты, но часть его внимания была прикована к жене. Он наблюдал, как она улыбается дочери, и в этих улыбках появились легкие, едва заметные ямочки на щеках.

Их раньше не было, — с уверенностью подумал он. Эти ямочки меняли все ее лицо, делая его мягче, доступнее, лишая былой холодной отстраненности. В ее движениях, когда она вытирала дочери ротик салфеткой или поправляла белокурый локон, была какая-то новая, умиротворенная грация.

Когда музыканты заиграли живую, ритмичную мелодию и пары устремились в центр зала, Лоренц увидел, как Оливия откинулась на спинку стула, сделав небольшой глоток вина. Ее взгляд, скользнувший в его сторону, был быстрым и нечитаемым.

Она, в свою очередь, тоже разглядывала его. За полтора года он почти не изменился внешне. Солнце и ветер лишь оттенили скулы и покрыли кожу темным загаром, от которого еще ярче горели его светлые, с медным отливом волосы, собранные у шеи в небрежный хвост.

Но глаза… Эти пронзительные карие глаза с золотистыми искорками, которые всегда смотрели прямо и властно, — они остались прежними. В них по-прежнему жила сталь, закаленная в битвах. Это пугало. Больше всего сейчас она боялась неизбежного разговора, который ждал их за стенами этого шумного зала.

— Пойдем, — его голос, низкий и не терпящий возражений, прозвучал прямо над ее ухом.

Лоренц встал, отодвинув тяжелое кресло, и протянул ей руку. Не было смысла сопротивляться. Ее пальцы легли на его широкую ладонь, ощутив шершавые мозоли и силу.

Он вывел ее в круг танцующих, крепко обнял за талию. Мелодия была быстрой, плясовой. Оливия, отвыкшая от такого, быстро запыхалась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Лоренцу же, чья выносливость была легендарной, это было нипочем.

Ему нравилось это ощущение: ее гибкий стан в его руках, учащенное дыхание, тепло, исходящее от ее тела через тонкую ткань платья. Он не собирался отпускать.

По залу прокатился сдержанный, одобрительный смех — воины и друзья подтрунивали над своим господином. Лоренц лишь бросил короткий, выразительный взгляд через плечо, и смешки мгновенно смолкли. Он управлял не только замком, но и атмосферой в этой комнате.

Спустя несколько танцев, когда музыка сменилась на более лиричную, а Фрейю уже унесла наверх старая нянька, Лоренц, не говоря ни слова, вновь взял Оливию за руку и повёл её из зала.

Его шаги были уверенными в полумраке коридоров — он не забыл ни одного поворота за время долгой разлуки. Она шла за ним, и с каждым шагом тихая тревога внутри нее сжималась в тугой, холодный комок.

Глава 4. «Ты изменилась, Оливия». Это было и обвинением, и признанием. И началом разговора, где каждое слово могло стать последним

В их общих покоях горел только камин. Дрожащие тени плясали на стенах, обтянутых темными гобеленами с охотничьими сценами, скользили по двум массивным сундукам у окна и огромной резной кровати под балдахином. В воздухе пахло древесным дымом, воском и едва уловимым, забытым ароматом — ароматом их прошлой, короткой совместной жизни.

Лоренц закрыл за собой тяжелую дубовую дверь и повернулся к жене. Она стояла посреди комнаты, освещенная сзади огнем, и ее силуэт в тонком ночном одеянии казался одновременно хрупким и исполненным новой, зрелой красоты.

— Почему ты ничего не написала? О ребенке, — его вопрос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он отозвался, как удар по струне.

Оливия опустила глаза, ее пальцы сплелись в замок.

— Беременность была… трудной, милорд. Фрейя родилась раньше срока, очень слабенькой. Я… Я боялась сглазить. Боялась, что если возликовать слишком рано, судьба отнимет у меня ее. А сообщить вам только о потере… — Ее голос дрогнул. — Это было бы непосильно.

— Ты боялась потерять ее и потому скрыла от меня? — он сделал шаг ближе, и его голос неожиданно утратил привычную твердость, в нем появились нотки чего-то, похожего на понимание. — Сколько ей?

— Одиннадцать месяцев. Лекарь Обители Сестер, который навещал нас, вел все записи, — ответила она, все еще не поднимая глаз.

Теперь, стоя так близко, он наконец смог различить ее запах. Раньше от нее почти не пахло — лишь легкий аромат мыла и льна. Теперь же это был сложный, волнующий букет: теплые сливки, терпкая дикая мята и что-то глубокое, сладкое, как мед, собранный с лесных цветов.

Этот аромат бил в голову, кружил сознание. В нем была жизнь, плодородие, запретная притягательность. Лоренц почувствовал, как по всему телу пробегает знакомый, долго сдерживаемый голод. Ему было все равно, вызвано ли это долгим воздержанием или тем, что эта женщина перед ним стала совершенно иной.

— Ты слишком горда и честна, чтобы солгать о таком, — проговорил он хрипло, делая еще шаг. Его рука сама потянулась к ее талии, нащупав изгиб под тонкой тканью. Он притянул ее к себе, заставив наконец поднять глаза.

В ее широких зрачках, отражавших огонь камина, он прочел немой вопрос, страх и… ожидание? Она была слишком воспитана, чтобы спросить.

— Ты изменилась, Оливия.

— Я знаю, милорд, — она произнесла это чуть слышно, и в голосе ее прозвучала стыдливая дрожь, будто ее новые формы были неким изъяном. — Иногда я сама не узнаю себя.

— Мне это нравится, — его слова прозвучали как приговор и как приглашение одновременно. Он взял ее руки, закинул себе на шею, почувствовал легкое сопротивление в ее мышцах, которое тут же сменилось податливостью.

— Но вы же говорили… о соглашении… — она не договорила, отведя взгляд.

— Я помню каждое свое слово, — его губы оказались в сантиметре от ее виска. — Но соглашение было о наследнике. У меня до сих пор нет наследника, Оливия.

Он не мог признаться, что хочет ее до потери рассудка, прямо сейчас, не из-за долга, а из-за этого пьянящего запаха, из-за ее новой мягкости, из-за той тайны, что он прочитал в ее глазах. Она никогда не поверила бы.