Дуб Кирхнера

Глава 1

Всем тем, кто пережил этот ужас, и тем,
в чьих руках не повторить его снова

 

У войны не женское лицо. Так говорят. Говорят, что мы – женщины – не предназначены для этого. Что мы нужнее, когда рожаем и воспитываем детей, когда готовим обед на всю семью или получаем хорошее образование, но только не тогда, когда держим в руках оружие.

Говорят, что мы нужнее там – дома.

Но где же нам быть нужными, если дом заберут? Кому, для чего и будем ли рожать детей, если немец отберет у нас все то, чем мы дорожим? Какой тогда будет толк в том, что мы не умерли? Жить ведь нужно для чего-то, а не просто так.

Я так сказала маме, и она меня простила. Надеюсь, что простила. И надеюсь, что она простит мне, если я не вернусь домой.

К тому же, ее теперь должно было успокаивать, что я больше не одна здесь. Со мной Саша, мой жених.

Кроме меня в отряде еще семь женщин. Не могу сказать, что это мне помогает. Нет, мне это не мешает, просто мне все равно. Думаю, ни одна из нас уже давно не чувствует себя женщиной.

Я восхищаюсь каждой из них, если задумываюсь о том, чего от нас ожидали, но со временем подобные мысли в моей голове возникают все реже и реже, я уже не вижу разницы. С каждым прожитым днем я все меньше женщина и все больше – солдат. Здесь, на войне, границы стираются, и ты забываешь о том, в чем различия между тем, чтобы быть мужчиной или женщиной.

Мужчины, однако, все равно видят разницу, хоть мы уже и не такие женщины, какими были до войны. Мы уже не такие нежные и трогательные, как нам хотелось бы быть, но им все так же приятен наш голос, наши лица. От войны мы загрубели, но они все равно видят в нас молоденьких девочек, стараются нас опекать и заботятся, как только могут.

Я не считаю, что они должны, но понимаю, почему они это делают. Они иначе просто не могут. Они здесь – ради нас, ради нас они рискуют своими жизнями и проливают кровь. Они для этого взяли в руки оружие – чтобы нам не пришлось этого делать. Потому-то им и больно видеть, что мы все-таки оказались здесь.

Да, мы уже здесь, уже стрелянные, а они все равно хотят защитить нас, не дать нам обвалять руки в порохе. Они чувствуют в этом свою вину – за то, что позволили врагу зайти так далеко, и теперь их женам, их сестрам, их дочерям приходится воевать вместе с мужчинами и против мужчин.

«Неправильно это, — высказал как-то в очередной раз наш комиссар вслух мысли многих. — Не должны вы быть здесь...»

Но разве что-то в этой войне – правильно? Разве кто-то – хоть кто-то – должен быть здесь?

Война неправильна сама по себе. Ни женщины, ни мужчины не должны здесь погибать. Ни я не должна, ни комиссар, ни Сашка. Но выбора нам фрицы не дали. Оставив Родину без защиты и спрятавшись в своих домах под одеялом, все равно не спасемся. А так у нас хотя бы есть шанс.

Кто-то вернется. Кто-то – нет. Знаем. Главное, чтобы было куда возвращаться.

Мы стоим в расположении, в лесу, верстах в семнадцати от Веретенино. Ночи в октябре холодные, на поляне уже не переночуешь, поэтому неделю назад мы закончили строительство землянки: вырыли в земле котлован, изнутри обложили бревнами, сверху установили деревянный остов из опор и перекрытий, замаскировали природными материалами.

Из досок мы сбили стол, табуретки и нары. Вместо матрасов и одеял у нас только сено, зато имеется буржуйка для обогрева.

Внутри наша землянка выглядит как обычная изба, а снаружи – как холмик, поросший травой. Такая маскировка нам необходима, потому что для обнаружения партизанских отрядов фашисты используют авиацию.

Их самолеты медленно и низко летают над местностью, тщательно просматривая ее, поэтому мы никогда не разводим открытый огонь, не допускаем большого дыма и тщательно маскируем свое движение растительностью, темнотой ночи и складками рельефа. Порой, чтобы ввести немцев в заблуждение, мы открыто жжем костры в стороне от расположения.

Погода сегодня тревожная и навевает дурные ощущения. Облака, которые обыкновенно лениво и бесцельно ходят по небу, нынче, кажется, куда-то спешат, беспокоятся.

Я сижу на улице, чищу винтовку. Утром мы нарвались на группу диверсантов; сразу после стрельбы я вычистила канал ствола от нагара, теперь произвожу полную очистку.

Это на войне священный ритуал, почти как молитва. Своевременная чистка и правильная смазка делают оружие безотказным. Это одно из наших основных правил: в любых условиях содержи свою винтовку в чистоте, исправности и боевой готовности.

Всему этому я научилась не сразу. Первое время перебарщивала с ружейной смазкой, и это влекло за собой задержки в работе винтовки. Позже я приноровилась не расходовать слишком много смазки и паклей, пропитанной керосином, подтирать излишки, если уж они есть.

— У тебя чистой пакли не осталось? — спрашивает Саша, только что вышедший из землянки.

— Все имеется, боец Пономарев, — весело отвечаю я и не глядя протягиваю ему чистую тряпку.

Саша усаживается рядом и принимается сосредоточенно удалять пороховой нагар со своей винтовки, пока я приступаю к смазке своей.

Мы сидим на поваленном стволе под большим вязом, раскидистая крона которого прячет нас от воздушного наблюдения. В дозоре поодаль нас с разных сторон стоят Андрей и Григорий Валентинович, но мы все равно не расслабляемся.

— Знаешь, Ярослава, а я ведь злюсь на тебя, — вдруг говорит Саша, — очень уж сильно злюсь.

Я поворачиваюсь к нему и выдержанно спрашиваю:

— В чем дело?

Вид у Саши мрачный, голос его звучит немного даже обиженно.

— Ты обещала мне, что будешь держаться от войны как можно дальше, — только и отвечает он.

Ну разве у меня был выбор! Как же я могла держать от нее дальше, когда она пришла в мой дом! Папа ушел, Лёша ушел, и ты тоже ушел! Все, кто еще может держать в руках оружие, взяли его! Все, Саша! Какой же ты все-таки глупый!

Глава 2

Мы выходим до рассвета. Вражеские дозорные к этому времени утомлены больше всего, наблюдать им труднее. Их внимание уже притупилось, а утренние патрули еще не вышли – отличная возможность пройти незамеченными.

В четыре часа утра мы можем идти к дороге ближе, чем днем – днем их мотоциклы захватывают довольно широкую полосу, по нескольку километров в обе стороны, а ночью только дороги непосредственно – оставляют нам фрицы все-таки немного воздуху. Несмотря на это, мы всегда начеку, держимся в стороне и пребываем в полной боевой готовности. 

Мы достигаем Михайловского уже через два часа, но на пропускном посту я стою только в восемь утра. Если бы пришла раньше – немцы бы поняли, что я партизанка.

Все дело в том, что на оккупированных территориях они ввели комендантский час, по которому с семи часов вечера и до семи часов утра хождение по улице запрещено. К семи утра гражданские не успели бы дойти до соседней деревни, они бы могли успеть только выйти за порог своего дома.

Кроме того, по законам немецкой оккупации покидать деревню без особого на то разрешения запрещено. Это правило – очередная попытка фрицев бороться с партизанами. Мы заставляем гитлеровских мерзавцев быть все время настороже.

Разрешение выдается местной венгерской комендатурой. Разумеется, никто никакого разрешения мне не выдавал. Мне его нарисовали.

Сделал это Андрей Пургасов, партизан из нашего отряда, один из бойцов-окруженцев, наш ровесник. Как и я, он замечательно владеет немецким, – в разведку мы не раз ходили вместе – но помимо этого Андрей еще и превосходно рисует. Его талант здесь пригодился: Андрею доверено подделывать аусвайсы – персональные пропуски для передвижения, удостоверения личности.

Мы достаем ему бланки, а он подделывает подписи, печати и текст. Без этих пропусков выполнить задачи нам было бы невозможно, но, благодаря способностям Андрея, мы можем беспрепятственно проходить охранные пункты и притворяться простыми мирными жителями.

Именно это я делаю прямо сейчас.

На мне платье и старая телогрейка. На ногах – потрепанные ботинки, на голове – берет. Волосы, отросшие до лопаток, заплетены в косу.

Я протягиваю немцу поддельный аусвайс. Он зевает, принимает удостоверение из моих рук и бегло его просматривает. Будто нехотя, на ломанном русском, с очень сильным немецким акцентом спрашивает:

— Из Погорельцево?

— Да, — бодро отвечаю я. — Из Погорельцево.

Погорельцево находится с юго-западной стороны от Михайловского, а шли мы сюда с севера. Я специально обошла село и захожу через южный пропускной пункт, чтобы все выглядело так, будто я действительно пришла из Погорельцево.

— Зачем? — интересуется немец целью моего визита, хотя на пропуске и так все написано.

— К тете. Нужно помочь с работами. Она сама не справляется.

— Как зовут тетю?

— Варвара Гавриловна. Хивук. Она аптекой заведует. Вы наверняка ее видели.

Его взгляд бродит по мне, вглядывается в мое лицо, прикидывая, нет ли во мне чего подозрительного.

Он отдает мне аусвайс и говорит:

— Хорошо.

И пропускает меня.

В его голосе нет и тени враждебности. В моем тоже, когда я с улыбкой отвечаю ему:

— Спасибо, удачного дня.

Его тонкие губы тоже растягиваются в слабой улыбке, он благодарит меня на русском, а потом закуривает сигарету.

Я иду дальше. После этого приторного разговора с немцем мне хочется прополоскать рот мыльной водой. Ненавижу улыбаться им в лицо и делать вид, будто я – одна из тех, кто верит в немецкие сказки о том, что Гитлер несет в СССР прогресс и спасение от большевизма.

Ненавижу каждую минуту этого. Когда я улыбаюсь этим подонкам, весь яд, вся желчь во мне, впиваются мне в горло и душат изнутри. За год в партизанском отряде я научилась скрывать это.

Опускаю глаза на свое удостоверение, которое еще держу в руках. Сколько немецких лап к нему прикасались! Мне противна даже эта маленькая мысль.

На обложке написано:

Vorläufiger

Временное

Personalausweis

Удостоверениеличности

Это не опечатка. У них «удостоверение личности» пишется слитно. Видимо, кто-то им сказал, что и у нас тоже. Расстрелять бы этого переводчика. Уж им-то не привыкать это делать.

Даже если бы на охранном пункте не было немцев, сразу видно, что Михайловское занято врагом: перед селом открыты окопы, поставлены проволочные заграждения, подвешены телефонно-телеграфные провода.

Зайдя в Михайловское, я первым делом отмечаю, что плакатов и вывесок на стенах стало больше. Я останавливаюсь перед одной из увешанных ими стен.

«ОБ"ЯВЛЕНИЕ НАСЕЛЕНИЮ

Кто укроет у себя красноармейца или партизана, или снабдит его продуктами или чем либо ему поможет / сообщив ему, например, какие нибудь сведения/, тот карается смертной казнью через повешение. 

В случае, если будет произведено нападение, взрыв или иное повреждение каких нибудь сооружений германских войск, то виновные будут в назидание другим повешены на месте преступления. В случае, если виновных не удастся немедленно обнаружить, то из населения будут взяты заложники. Заложников этих повесят, если в течении 24 часов не удастся захватить виновных.

Если преступное деяние повторится на том же месте или вблизи его, то будет взято и повешено  двойное число заложников.»

Ниже – печать вермахта с черным немецким орлом и подпись главнокомандующего армией.

Вот почему мы не можем устраивать диверсии по своему разумению и действовать вне четко поставленной задачи. За порыв убить немца можно заплатить десятками жизней невинных людей.

Глава 3

В засаде редко бывает время на раздумья.

Нам повезло – мы не раз уже стреляные бойцы. Реакция у нас механическая, как инстинкт. Благодаря ей мы убиваем обоих немцев, стрелявших по нам из кустов, раньше, чем успеваем подумать о том, что нужно делать.

Огонь прекращается почти так же быстро, как и начался.

Шумно выдыхаю, перекатываюсь на спину, чтобы отдышаться, и нервно смеюсь.

Нехороший это смех. Вовсе не от радости он. От облегчения.

Над лесом уже стоит тишина, а у меня в ушах еще отдается эхом звук ружейных выстрелов. В носу стоит тяжелый запах свинца.

И терпкий... терпкий запах горячей крови.

Запах смерти, запах страха.

Меня вдруг охватывает неведомый, парализующий ужас. Становится трудно дышать.

Саша не издал ни звука с тех пор, как стрельба прекратилась.

Я не хочу поворачивать голову в его сторону. Мне страшно.

А он все так же молчит.

Дрожащим голосом я зову:

— Саш.

Он не отвечает. Мои глаза начинает печь от подступающих слез.

— Саша! — повторяю я.

С каждой секундой мне становится все страшнее. Надежда застревает в моем горле, встает поперек его и душит меня, потому что я крепко сжимаю губы, чтобы не позволить ей выпорхнуть из меня.

Нет... Только не он, только не он...

— Саша! — вновь проговариваю я и затыкаю свой рот руками, заглушая вырывающийся стон.

Слезы застилают мои глаза. Я даю себе последний шанс:

— Саша, ответь мне! — почти выкрикиваю я.

Но он снова не отвечает.

Из меня вырывается глубокий сдавленный взрыд. Я не могу его удержать.

Поворачиваю голову к Саше.

Его неподвижные зеленые глаза смотрят сквозь меня. Бледные губы чуть приоткрыты. С них на землю стекает ярко-красная кровь.

Его широкая грудь – словно решето. Гимнастерка черна от крови.

— Саша, милый, — плачу я, обхватив его белое лицо ладонями. — Как же так, Саша...

Содрогаясь от слез, я прижимаюсь к его еще теплому лбу.

— Как же я без тебя теперь буду, Саш? Как же ты мог уйти без меня...

Мне хочется остаться здесь. Хочется лежать здесь, обнимая бездыханное тело Саши, греть его, чтобы уговорить его душу не покидать меня. Поделиться с ним своим дыханием.

Мне хочется умереть здесь, прямо здесь, рядом с ним, до того, как его тело успеет похолодеть; до того, как я поверю, что он мертв.

Но почему, почему смерть не забрала меня к себе тоже?!

Почему, Саша, почему ты не оставил хотя бы одной пули для меня? Мне бы хватило всего одной...

Как я могу встать и пойти дальше без сердца?

В первые дни войны, когда братья, папа и Саша ушли на фронт, мне казалось, что я познала весь ужас этого мира.

Через месяц в партизанском отряде я думала – ну вот теперь-то я уж наверняка повидала все мыслимое и немыслимое.

Еще через год я считала, что теперь у войны точно не осталось для меня никаких сюрпризов.

Но вот оно — снова, снова я задыхаюсь от ужаса и надеюсь на то, что хуже уже не будет. Снова я чувствую, как обрывается нить — одна из тех нитей, по которым я плела дорогу к мечтам о том, что однажды мы снова станем самими собой.

Когда остановилось сердце Саши, последние мои грезы, которые я еще носила в себе, — то единственное, что еще делало меня юной девушкой, — потонули в этой луже алой крови.

В голове звучит голос Саши:

А для меня – кусок свинца,
Он в тело белое вопьется,
И кровь горячая польется.
Такая жизнь, брат, ждет меня.

Я прижимаюсь к его коченеющим губам своими и целую его в последний раз.

Вкус его крови отрезвляет меня и убивает мою последнюю надежду на то, что мне все это снится.

Год назад я дала клятву партизана — не останавливаться никогда и ни перед чем. Бороться с фашистом до самого конца.

Путь Саши окончен. Но мой – еще нет. И мне придется пройти его без него.

Я хочу остаться здесь, с ним, я ждала бы, пока смерть не заберет меня, но не имею на это права. Это было бы предательством. Клятва не позволяет мне этого. Нарушив ее, я подведу свой отряд, свой народ... и Сашу тоже.

В последний раз я смотрю в его глаза. В его прекрасные зеленые, но уже мёртвые глаза.

На долю секунды мне удаётся улыбнуться, но скоро новая волна боли вновь скручивает меня.

Трясущимися пальцами я опускаю его веки. Теперь он как будто спит.

Может быть, теперь ты отдохнёшь, мой милый.

А я ещё повоюю.

Горячие слезы градом сыпятся из моих глаз, иногда из моей груди вырываются рыдания, пока я тащу его к оврагу. Я пытаюсь осторожно спустить его на дно, но поскальзываюсь на гниющей листве и вместе с телом Саши кубарем качусь вниз. Встаю, оттаскиваю Сашу под кусты и с разрывающимся на части сердцем забрасываю его листьями.

Он заслуживает настоящих похорон. Не этого.

Забираю с собой винтовку, гранату и солдатскую пилотку Саши, но оставляю ему наган. Так мне спокойнее.

Прежде чем уйти, я проверяю, на месте ли его жетон*, чтобы однажды, возможно уже даже после победы, его смогли опознать.

Мы не забудем. Никогда не забудем подвиги героев, сложивших головы, чтобы жили мы. И наши дети, и дети их детей, и внуки, и правнуки...

Я оборачиваюсь в последний раз, вытираю слезы и, взяв волю в кулак, ухожу.

Поднимаюсь наверх и иду к кустарнику, под которым лежат два мертвых немца.

На обоих – форма вермахта. Судя по шевронам, один из них – ефрейтор, другой – рядовой. Оба молодые, ненамного старше Саши. Его убийцы.

Чувство радости и чувство мести охватывают меня, когда я вижу их скошенные нашими пулями трупы.

Что же, сытна вам рыба в русских реках? Просторна вам русская земля?

Непобедимые немецкие зольдаты. Теперь вы – просто дохлые фрицы.

Они пришли убивать. Они несли нам смерть, но смерть поднялась на них.

Так и надо. Так им и надо.

Эти двое не слишком похожи на разведчиков. Нам известно, что немцы не очень-то любят отправляться в разведку, потому что боятся предупредить нас о своих планах.