Души падших

Растворение

Лезвие лунного света прорезало густой, бархатный мрак, жадно поглощающий каждый уголок комнаты. Оно входило сквозь щель меж штор, узкое и холодное, как серебряный клинок, и падало ровным прямоугольником на голый пол. В этом светлом пятне, как на алтаре, девушка разложила все самое необходимое: маленькая фаянсовая чаша, внутри которой предварительно было смешано вино с несколькими капельками крови, короткая восковая свеча, уже оплывшая от предыдущих ночей, и лежащий на лоскутке черного шелка личный предмет избранника – старый стальной нож с костяной рукоятью, который, по словам мужчины, был куплен на одной из ярмарок у причудливого старика.

Ида стояла на коленях в полосе лунного света, но лицо ее тонуло в тени. Волосы, распущенные по плечам, казались не черными, а сизыми в этом призрачном освещении. Руки были холодны, но внутри все горело лихорадочным сухим жаром. Тишина в комнате была не пустой, а густой, словно воздух превратился в тяжелое, зыбкое желе, готовое в любой момент дрогнуть от первого же слова.

Девушка зажгла свечу. Пламя, желтое и неверное, затрепетало, но не победило холодный лунный свет, а лишь добавило к нему двойную тень. Запах горящего воска смешался с запахом пыли и сухих трав. Взяв нож, она поднесла его к губам, пытаясь вдохнуть в холодный металл хоть отзвук его присутствия, хоть тень его голоса. Затем медленно, оставляя на коже белый след, провела тупым острием по внутренней стороне запястья – над той самой «кровяной жилой». Медленно положив нож в чашу, Ида прошептала: «Кровь к крови…» – и это была еще не формула, а лишь мысль, облеченная в звук. И вот она начала. Голос ее был сначала тих, прерывист, будто ржавый механизм, который давно не использовали. Но с каждой строчкой он креп, набирал силу, не громкость, а плотность. Слова падали на лунный прямоугольник, как камни в черную воду.

«Не по воде, не по суху…» - она провела пальцем по краю чаши.

«А по жильной кровяной жиле…» - ладонь легла на собственную грудь, где бешено стучало сердце.

На словах «не есть, не пить» девушка задула свечу. Синий дымок сплетался с лунным светом.

В полной темноте, теперь озаряемая только этим призрачным лезвием луны, Ида произнесла самые важные строки, сжимая мокрую рукоять ножа в кулаке. «Кровь к крови, дух к духу. Стань ко мне, как эхо к звуку…». В этот момент ей показалось, что тень на стене шевельнулась не в такт ее движению. Или это было дыхание?

Дева прошептала последние слова «Тень мою на сердце положи…», выливая содержимое чашки на пол в центр светового прямоугольника, создавая быстро впитывающееся темное пятно. Финальную фразу – «Да будет так. Ключ. Замок. Язык.» - она произнесла уже беззвучно, только губами, смыкая их на последнем слове, словно запирая нем самым невидимую дверь

– Черта с два я дам тебе спокойно дожить свой век. Коль клятву верности не сдержал, ни с кем другим счастья не увидишь. Хоть душу дьяволу продам, но до конца своей несчастной жизни будешь страдать только по мне, – в сердцах произнесла Ида.

Ритуал был окончен. Тишина вернулась, но теперь она была иной – прислушивающейся. Девушка медленно разжала онемевшие пальцы. На ладони отпечатался рельеф рукояти, как клеймо. Лунный свет вдруг казался ей невыносимо холодным, вымораживающим душу. Где-то в груди, на месте воображаемого «ключа», щемила пустота. Заклинание ушло. Оно больше не было ее. Теперь оно работало.

Вязкий, липкий мрак снова начал поглощать комнату. Невинный запах горящего воска переродился. Теперь в нем чувствовалась сладковатая, тягучая нота гниющих трав и мокрого пепла. Лунный свет в прямоугольнике на полу не просто стыл – он мутнел, словно поверхность воды, на которую вылили молоко. Свет не освещал, а засвечивал, стирал детали, делал мир плоским и ненастоящим.

Воздух стал вязким. Ида сделала шаг, и движение потребовало усилия, будто она шла по дну глубокого озера. Ее собственное дыхание вернулось – хриплое, шумное, единственный живой звук в этой внезапной гробнице.

Она посмотрела на нож, лежащий в стороне. Внезапно возникшие крапинки на клинке светились. Тусклым, зеленым свечением, как гнилушки в лесной чаще. Это был не отраженный свет. Это был свет изнутри, из самого металла.

Стены комнаты, казалось, дышали. Не расширялись и сужались, а просто присутствовали как живые мембраны, впитывая последние следы ее воли. Обои в углу, там, где висело сгущение тьмы, потекли. Не намокли от воды, а именно потекли – узор поплыл вниз бесцветной слизью, обнажая штукатурку цвета старой кости.

Комната больше не была местом. Она была состоянием. Состоянием ее души после ритуала. На тот момент девушка еще не понимала, какие последствия вызвали ее действия. Колдовство окончилось, и началось что-то иное.

Ида почувствовала не боль, а пустоту. Ту самую пустоту в груди, где должен был быть «ключ», начало разрастаться. Не физически, а в ощущении. Будто ее внутренности медленно превращались в легкий, сухой пепел, который вот-вот развеется.

Она хотела сделать шаг к двери, но ноги не слушались. Взглянув вниз она увидела, что тени от ее ног не шевельнулись следом. Они остались на месте, прилипшие к полу, и стали гуще, чернее. Из этих неподвижных теней поползли вверх, по ее ногам, тонкие, жилистые щупальца холода. Холода не зимнего, а космического – полного отсутствия тепла, жизни и смысла.

Это было взыскание долга. Ритуал создал канал. Но канал оказался не между ней и ее возлюбленным, а нечто другим. И теперь через этот канал забирали плату. Не саму жизнь в буквальном смысле, а саму возможность быть живой.

Она пыталась крикнуть. Из ее горла вырвался лишь сиплый звук, будто страницы старой книги, которую рвут. Воздух перестал быть для нее воздухом. Он не входил в легкие. Она не задыхалась – ее тело просто перестало признавать дыхание необходимостью. Это было тише и страшнее любой асфиксии. Жизнь уходила не с боем, а с равнодушным выключением.

Ида упала на колени, но не почувствовала удара. Ее взгляд упал на прямоугольник лунного света. Теперь в его мутной матовости явилось отражение. Не ее лица. Другого. Смутного и искаженного. «Он» кивнул.