Два сердца одна трасса

Глава 1 невидимка

Школьный коридор нужно, как растревоженный улей. Диана Соколова двигалась в этом потоке, стараясь занять как можно меньше места. Спиной к стене, рюкзак прижат к груди, взгляд — на сером линолеуме под ногами. Её мир в эти часы был ограничен шум, суета, взгляды — было угрозой.

Она ненавидела школу. Ненавидела этот запах старых книг, пота и точки. Здесь она была пустым местом. Серой мышкой. «Тихоней Соколовой». И это её устраивало. Быть невидимкой — значит быть свободной. Никто не ждёт от тебя слов, поступков, реакций. Можно просто раствориться.

Её зелено–карие глаза, которые мама называла «загадочными», здесь тускнели, намеренно гасили всякий блеск. Волосы, собранные в тугой, невыразительный хвост. Мешковатая толстовка, скрывающая плечи, линию талии, всё, что могло привлечь внимание. Её оружием было не примечательность.

И он был её полной противоположностью.

Тимур Волков не входил в пространство — он его захватывал. Даже сейчас, просто стоя у окна в дальнем конце коридора, прислонившись плечом к косяку. Он не смеялся громко, как его приятели, не жестикулировал. Он был сосредоточенным, собранным, как пружина. Широкие плечи под простой чёрной футболкой, низкие тёмные брови, тень от которых делала его взгляд ещё тяжелее. Зелёный. Холодный и ясный, как лёд на луже в ноябре.

Он был «Волком». И это было не просто прозвище. Это было звание. Его уважали те, кто разбирался в мотоциклах и уличных правилах. Его боялись все остальные. Даже учителя с ним говорили, выбрав слова. Он был опасностью, которая держала дистанцию, и магнитом, который притягивал взгляды.

Диана ненавидела его. Нет, не так. Он её раздражал. Своей уверенностью, которая граничила с высокомерием. Своим статусом, который он носил, как свою чёрную кожаную куртку. Тем, как его зелёные глаза скользили по людям, будто оценивая их стоимость и находя недостаточной.

Она чувствовала этот взгляд на себе иногда. Не часто. Но достаточно, чтобы по спине пробежали мурашки. Это не был взгляд интереса. Это был взгляд непонимания. Как будто он, привыкший всё вокруг читать с первого раза, натыкался на страницу с незнакомым шрифтом. И это его бесило. Она видела, как его брови чуть сдвигались, когда он смотрел на неё. Краешек раздражения.

Сегодня он снова её поймал. Она несла стопку книг из библиотеки, стараясь обойти основную толпу. И вдруг почувствовала, что поток перед ней расступился. Она подняла глаза и увидела его. Он шёл навстречу, разговаривая с кем-то, и не смотрел под ноги. Они столкнулись бы плечом в плечо, если бы она в последний миг не отпрыгнула к стене, прижав книги к себе. Её учебник по физике упал на пол с глухим стуком.

Она замерла. Он остановился. Его спутник замолчал. Тимур медленно, почти лениво опустил взгляд на книгу, потом поднял его на неё. В его зелёных глазах не было ни извинения, ни злорадства. Была та самая, знакомая ей, лёгкая досада. Как будто она — упавший предмет, о который можно споткнуться.

— Смотри под ноги, Соколова, — сказал он ровным, низким голосом. В нём не было угрозы. Было констатация факта: ты помеха.

Она не ответила. Просто наклонилась, подняла книгу, прижала к груди к остальным и, опустив голову, проскользнула мимо. Она слышала за спиной короткий, невесёлый смешок его приятеля. Её щёки горели, но не от стыда. От ярости. Глухой, немой ярости, которую она научилась запечатывать где-то под рёбрами.

«Смотри под ноги». Да он сам… О, если бы он знал. Если бы он только знал, что та «серая мышка», которую он с такой лёгкостью отталкивает взглядом, может оставить его в пыли на прямой. Что она знает его «Сузуки» не понаслышке, а по рёву мотора у себя за спиной на ночной трассе.

Потому что вечером, когда город зажигает огни и школа остаётся лишь неприятным воспоминанием, Диана Соколова перестаёт существовать.

Гараж на окраине был её храмом. Здесь пахло её миром: маслом, бензином, озоном после сварки и пылью. Здесь стоял её алтарь — «Кавасаки» с дерзкими, ядовито-зелёными полосами на чёрном баке. Полосы, как шрамы. Как когти. Цвет её настоящих глаз, когда она не гасила в них огонь.

Она скинула ненавистную толстовку, под которой оказалась чёрная облегающая термокофта. Стянула резинку с волос — они упали тёмной, тяжёлой волной на плечи. В узком, потёртом зеркале, висящем на гвозде, смотрела на неё уже не Диана. Смотрела Фурия. Лихой, бесстрашный гонщик, призрак ночных трасс, о котором ходили легенды. Говорили, это бывший мотокроссмен, которого выгнали из команды. Говорили, это богатый парень из столицы, ищущий острых ощущений. Никто не знал, что Фурия — это девушка. Девушка, которую в школе все игнорировали.

Она завела мотор. Рев, оглушительный и живой, наполнил гараж, вытеснив все дневные мысли. Этот звук был её настоящим голосом. Она выкатила мотоцикл, вдохнула ночной, прохладный воздух. И поехала.

На пустом шоссе за городом она отпустила себя. Скорость была её наркотиком, её молитвой, её местью всему этому миру, который пытался загнать её в рамки «тихой и примерной». Асфальт сливался в тёмную реку под колёсами, ветер выл в уши, выдувая из головы всё, кроме сосредоточенности на дороге. Она была быстрее всех. Сильнее всех. Свободнее всех.

Именно здесь, в этом мире скорости и честного соперничества, она впервые всерьёз столкнулась с ним.

Она заметила чёрный «Сузуки» в зеркалах заднего вида неделю назад. Узнала его сразу — по манере езды, сдержанной и агрессивной одновременно, по характерному звуку мотора. Это был Волк. Он охотился за Фурией. Её репутация привлекла его.

Сначала это было забавно. Она играла с ним, как кошка с мышкой. Позволяла подобраться поближе, а на вираже уходила, используя свою маневренность и знание трассы. Он был хорош. Очень хорош. Но он ехал с расчётом, с холодной головой. А она ехала с яростью. С отчаянием. С чувством, что на кону — её единственная настоящая жизнь.

В ту ночь он подобрался ближе обычного. Они неслись по извилистой дороге вдоль реки, освещённые только их фарами. Она чувствовала его в полуметре за своим задним колесом, чувствовала его настойчивое давление. Он хотел обгона. Он требовал его.

И тут она совершила ошибку. Небольшую. Крошечный неверный расчёт перед входом в левый поворот. Её «Кавасаки» слегка вильнул. Она инстинктивно, чтобы сохранить равновесие, резко сняла ногу с подножки, на миг коснувшись асфальта голенищем кожаного штана. В свете его фар это движение было отчётливо видно.

Она выровняла байк, сердце бешено колотясь. Но было уже поздно. Когда через несколько километров она свернула на съезд, потеряв его из виду, она поняла — он что-то заметил. Что-то особенное.

На её левом голенище была характерная, почти стёршаяся царапина в форме молнии. Она появилась ещё в первую её аварию два года назад. Уникальная, узнаваемая.

И на следующий день в школе, когда она, стараясь быть невидимой, пробиралась по коридору, она почувствовала на себе взгляд. Не мимолётный. Пристальный. Она подняла глаза и встретилась с ним.

Тимур Волков стоял в стороне, прислонившись к шкафчикам. Он не смотрел ей в лицо. Его взгляд был прикован к её ногам. К её обычным, потрёпанным кедам. А точнее — к левой штанине, где на том самом уровне, где у Фурии была царапина на коже, на её джинсах красовалась похожая, старая потёртость.

Он медленно поднял глаза. Зелёный лёд его взгляда столкнулся с её болотной тишиной. И в его глазах что-то щёлкнуло. Озарение. Не полное, нет. Но зёрнышко сомнения было посеяно. Подозрение.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел. А она, провалившись сквозь землю от внутренней паники, заставила себя отвести взгляд и поплелась дальше, чувствуя его взгляд на своей спине, жгучим, как след от фары в ночи.

В тот вечер она не поехала на трассу. Она сидела в гараже, обхватив колени, и смотрела на свой «Кавасаки». Её тайна, её крепость, дала первую трещину. И трещину эту звали Тимур Волков. Раздражение, которое он вызывал в школе, сменилось теперь холодным, липким страхом.
Он что-то знал. Или догадывался. И если он узнает… если он поймёт, что Фурия и Соколова — одно лицо… Всё рухнет. Её двойная жизнь, её свобода, её убежище.

Она не знала, что этот момент — всего лишь начало. Начало игры, где ставки будут расти с каждым днём. Где раздражение сменится интересом, интерес — одержимостью, а одержимость приведёт их обоих на край пропасти, с которой нет возврата. Пока же она только чувствовала, как привычные стены её мира пошатнулись, и в образовавшуюся щель дул ледяной ветер перемен.

Глава 2 загадка в серой толстовке

Меня бесят непроницаемые люди. Те, чьи лица ничего не говорят. В моём мире всё строится на ясности: ты либо сильнее, либо слабее; либо враг, либо нейтрален; либо понимаешь язык моторов, либо нет. Я привык читать людей с первого взгляда — по тому, как они отводят глаза, по дрожи в руках, по фальши в голосе.

А она — Соколова — была белой дырой. Нулевой точкой. Ни страха, ни интереса, ни даже обычной человеческой суеты. Она двигалась по школе как тихий призрак, всегда у края, всегда в тени. Серый комок безликой ткани и потуплённого взгляда.

И это невыносимо меня раздражало.

Я ловил себя на том, что ищу её в коридорах. Не потому что она мне нравилась. Боже упаси. Просто её полная невосприимчивость к моему присутствию была вызовом. Со мной либо считаются, либо меня боятся. Её же я, кажется, просто не существовал. Как будто я был частью пейзажа — скучной школьной мебелью.

В тот день я намеренно пошёл на столкновение. Видел, как она плывёт вдоль стены с этой своей дурацкой стопкой книг. Я направился прямо на неё, глядя в сторону, делая вид, что поглощён разговором с Саньком. Я знал, что она либо шарахнётся, либо врежется. Хотел увидеть на её лице наконец какую-то эмоцию. Испуг. Раздражение. Что угодно.

Она шарахнулась. Ловко, почти не замедляя шага, прижалась к стене, но книга с грохотом упала. Я остановился, глядя сверху вниз. На ту самую невыразительную макушку с тугим хвостиком. Она подняла голову. И в её зелено-карих глазах… не было ничего. Ни капли смущения от неловкости, ни страха передо мной. Пустота. Густая, как болотная вода.

Я сказал что-то резкое. «Смотри под ноги». Глупо. Детски. Она промолчала. Подняла книгу и ушла, словно я был помехой, которую обошли. Как дверной косяк, о который случайно задели.

Я остался стоять, чувствуя странное жжение под кожей. Санёк хихикнул: «Чё, Волк, мышь обидела?» Я не ответил. Это была не обида. Это было что-то другое. Она не просто проигнорировала меня. Она сделала это так мастерски, так абсолютно, будто долго тренировалась. И под этой абсолютной незаметностью… мне почудилось что-то другое. Не слабость. Сдержанная сила.

С того дня я начал наблюдать. Не как маньяк. Просто… стал замечать детали.

Деталь первая: её руки. Когда она писала или перелистывала страницы, я видел тонкие, но чёткие сухожилия на тыльной стороне ладони, небольшие мозоли на указательном и большом пальцах правой руки. Не от ручки. От чего-то более жёсткого. От инструмента.

Деталь вторая: походка. Неуверенная, крадущаяся в школе — и резко меняющаяся, когда она выходила за ворота. Шаг становился шире, увереннее, тело распрямлялось. Я видел это однажды, задержавшись у окна на втором этаже.

Деталь третья, самая странная: царапина. На её левой штанине, чуть выше щиколотки, была длинная, почти стёршаяся потёртость, похожая на молнию. Уникальная форма. Я запомнил её.

А потом была Фурия.

На трассе появился новый игрок. На зелёно-полосатом «Кавасаки». Безумный, рискованный, чертовски быстрый. Его прозвали Фурией. Никто не знал, кто это. Выдвигали кучу версий. Я несколько раз пытался его натянуть, но Фурия была как ртуть — ускользала в последний момент. И ехала не просто быстро. Ехала с какой-то отчаянной, личной яростью. Мне это нравилось. Наконец-то достойный соперник.

Мы сошлись в очередной гонке на той самой извилистой дороге у реки. Я был близок. Я чувствовал, что сегодня догоню. На опасном левом вираже Фурия допустила крошечную ошибку, мотоцикл дрогнул. И чтобы сохранить равновесие, гонщик резко снял левую ногу с подножки, на миг коснувшись асфальта голенищем.

В ярком свете моих фар я это увидел. И застыл.

На голенище, в том самом месте, где у Соколовой была потёртость на джинсах, у Фурии была царапина. Та самая, уникальной формы, как молния.

Мир на секунду замер. Шум мотора, вой ветра — всё пропало. В голове щёлкнуло.

Нет. Не может быть. Это бред. Случайность.

Но мой мозг, обученный собирать детали в картину, уже начал работу. Царапина. Сходство в сложении (Фурия была не крупной, ловкой). Манера ускользать, быть невидимкой после гонок. И главное — абсолютная, непроницаемая тайна вокруг обоих. Соколова в школе. Фурия на трассе.

На следующий день я подстерёг её в коридоре. Не для того чтобы говорить. Просто чтобы посмотреть. Она шла, как обычно, у стены. Мои глаза сами нашли ту самую потёртость на её джинсах. На том же месте. Ту же форму.

Она почувствовала взгляд, подняла глаза. Встретилась со мной взглядом. И в её обычно пустых глазах на долю секунды мелькнуло что-то острое. Настороженное. Почти… паническое. Потом ставни захлопнулись, и она снова стала серой, невидимой, ускользнув за угол.

Но этого мгновения мне хватило.

Сердце заколотилось чаще, но не от волнения. От азарта. Как будто я нашёл след зверя, которого все считали мифом. Я не испытывал к «Соколовой» ничего, кроме холодного любопытства и старого раздражения. Но к «Фурии»… к Фурии у меня был спортивный интерес. А теперь выходило, что это один и тот же человек. Девчонка. Та самая серая мышь.

Весь день я ловил себя на том, что смотрю на неё. Не как на пустое место. Как на сложный шифр, который нужно взломать. Её незаметность теперь казалась не слабостью, а искусной маскировкой. Её опущенный взгляд — не страхом, а сосредоточенностью. Что она там планирует? О чём думает, пока все видят лишь верхушку её головы?

Вечером я не поехал на обычную сходку. Я поехал к её дому. Вернее, в тот район гаражей, куда она уходила. И стал ждать. На своём «Сузуки», в стороне, в тени.

И увидел. Она вышла из бокса не в толстовке, а в чёрной облегающей одежде. Волосы распущены. Лицо — сосредоточенное, взрослое, красивое в своей суровой решимости. Она была… другой. Совершенно другой. Я смотрел, как она заводит свой «Кавасаки» (узнал его сразу), и не мог отвести глаз.

Она выкатилась на улицу и исчезла в ночи. Я не поехал следом. Я сидел и курил, переваривая.

Так вот ты какая, Соколова. Вот ты кто, Фурия.

Раздражение моё никуда не делось. Оно смешалось с удивлением, с холодным уважением и с новым, острым чувством — желанием обладать этой тайной. Не ей. Её тайной. Её силой, которую она так тщательно прячет.

Я понял, что игра только начинается. Она не знает, что я её раскусил. И мне нужно решить, что делать с этим знанием. Разоблачить? Начать шантажировать? Или… подождать. Посмотреть, как далеко зайдёт этот спектакль. И в какой момент можно будет в него вмешаться.

Я завёл мотоцикл и медленно поехал домой. В голове крутился один вопрос: почему? Зачем ей это двойное дно? Что она бежит от днём и к чему так яростно стремится ночью?

Ответов не было. Была только загадка в серой толстовке, которая внезапно стала самым интересным явлением в моей унылой, предсказуемой жизни. И я знал — я не оставлю это так. Не теперь, когда я почуял настоящего соперника. И почувствовал, как что-то мёртвое внутри — то самое, что привыкло ко всеобщему страху и покорности, — наконец-то пошевелилось, почуяв охоту.

Глава 3 гаражный пат

Она знала, что я приду. Должна была знать. После того как наш взгляды столкнулись в коридоре — её панический, мой ошалевший от догадки — между нами протянулась невидимая нить. Нить ожидания. Кто сделает первый шаг.

Я сделал. Естественно.

Не стал подходить в школе. Это было бы слишком... публично. И непредсказуемо. Я не знал, как она отреагирует: сделает вид, что не понимает, или впадет в истерику. Я выбрал её территорию. Точнее, нашу.

Её гараж. Вернее, тот, где она прятала свой «Кавасаки». Я приехал на своём «Сузуки», заглушил мотор прямо у ворот и сел на подножку, закурил. Ждал. Я был уверен, что она появится. После школы, после того как отыграет свою роль тихони, ей нужно будет сбросить кожу. Стать собой. Стать Фурией.

Она пришла через сорок минут. Шла не той робкой походкой, а быстрыми, чёткими шагами. Увидела меня. Не остановилась. Не изменилась в лице. Прошла мимо, будто я был частью пейзажа, отперла тяжёлый замок и толкнула скрипучую дверь гаража внутрь.

— Заходи, — бросила она через плечо. Голос был ровным, без тени той школьной шёпотихи. Голос Фурии.

Я вошёл. Гараж пахло так, как должны пахнуть настоящие места — маслом, металлом, бензином. Не было фальши, как в школе или в моём стерильном, холодном доме. Здесь всё было честно. И «Кавасаки» с его зелёными полосами стоял в центре, как идол.

Она скинула рюкзак и повернулась ко мне, скрестив руки на груди. В чём-то чёрном и облегающем она казалась выше, взрослее. И эти глаза... Теперь в них не было ни пустоты, ни паники. Была холодная, отстранённая оценка. Как будто она взвешивала меня на невидимых весах.

— Ну? — спросила она. — Ты всё выяснил. Поздравляю. Что теперь будешь делать с этим знанием, Волк?

Она говорила со мной как с равным. Это было непривычно. И чертовски приятно.

— Не знаю, — честно сказал я, туша о ботинок окурок. — Пока думаю.

— Чтобы шантажировать? Чтобы рассказать всем, какая Соколова на самом деле крутая? — в её голосе прозвучала горькая ирония.

— Зачем мне это? — я фыркнул. — Чтобы лишить себя единственного приличного соперника на трассе? Я не идиот.

Она чуть расслабила плечи. Всего на миллиметр. Но я заметил.

— Тогда чего ты хочешь?
—Понять, — ответил я, подходя ближе к её мотоциклу. Я провёл рукой по бензобаку, по зелёной полосе. — Зачем это? Вся эта... двойная жизнь. Эта игра в ничтожество.

Она молчала так долго, что я уже решил, что не получит ответа. Потом она вздохнула, и этот вздох был усталым, по-настоящему усталым.

— Представь, что ты — это твой мотоцикл, — тихо сказала она. — А все вокруг пытаются загнать тебя в гараж, запереть, поставить на цепь и говорить, куда и как ехать. А ты не можешь. Ты создан для скорости. Для ветра. Так вот школа, родители, весь этот мир... это тот самый гараж. А здесь... — она обвела рукой пространство вокруг, — здесь я могу быть мотором. А не цепью.

Я смотрел на неё. На её серьёзное, сосредоточенное лицо. И понимал. О, как я понимал. Мой дом, мой отец с его вечными придирками, брат-предатель, мать, которая боится собственной тени... Это был мой гараж. А мотоцикл — моя отмычка.

— А почему со мной? — спросил я. — Почему так... презрительно? В школе.

Она наконец посмотрела на меня не как на угрозу, а с лёгким любопытством.

— Потому что ты — часть того мира, который пытается надеть на всех намордник. Ты — их король. Их идеал. Сильный, красивый, опасный. Ты пользуешься теми же правилами, которые они создали. И ты им нравишься. А я эти правила ненавижу.

Её слова ударили в самое нутро. Потому что в них была правда. Я был королём в их дурацком королевстве. И мне это... почти нравилось. Почти.

— Я не пользуюсь их правилами, — хмуро сказал я. — Я их игнорирую.
—Нет, — она покачала головой. — Ты их используешь. Ты строишь из себя волка-одиночку, но при этом наслаждаесь их страхом и обожанием. А я... я просто выпадаю из уравнения. Я для них ноль. И это моя сила.

Она была права. Чёрт возьми, как же она была права. Я никогда не думал об этом так.

— А на трассе ты не ноль, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — На трассе ты — ураган.
Уголок её рта дрогнул.Почти улыбка.

— На трассе правила честные. Только скорость, только умение. Никаких масок.
—Значит, здесь мы снимаем маски? — я сделал шаг навстречу.
Она не отступила.

— Здесь нет масок, Волк. Здесь только мы. Вернее... ты и Фурия.
—А Диана?
—Диана остаётся за дверью, — её голос стал твёрже. — Здесь её нет.

Я кивнул. Понял. Её способ выжить. Разделить себя на две части, чтобы ни одна не сломалась.

— Ладно, Фурия, — сказал я, и впервые это имя прозвучало не как прозвище, а как настоящее имя. — Что будем делать?

Она задумалась. Потом подошла к верстаку, взяла два гаечных ключа, протянула один мне.

— Поможешь настроить карбюратор? Говорят, у тебя руки золотые.

Это было неожиданно. Мирное предложение. Не вызов на гонку, не угрозы. Работа. Та, в которой мы оба разбирались.

— Говорят правильно, — взял я ключ.

Мы просидели в гараже несколько часов. Говорили мало. В основном о мотоциклах. О настройках, об оборотах, о лучшем масле для зимы. Иногда наши пальцы касались, передавая инструмент. Иногда наши взгляды встречались над двигателем. И в этих взглядах уже не было войны. Было... изучение. Спокойное, постепенное.

Когда стемнело, я встал, вытер руки об тряпку.

— Поедем? — спросил я просто.
—Куда?
—Покатаемся. Без гонки. Просто... покатаемся.

Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнула.

— Без гонки. Договорились.

Мы выкатили мотоциклы. Ночь была ясной, холодной. Мы ехали не спеша, параллельно, соблюдая дистанцию. Не соревнуясь. Просто деля дорогу. И эта тишина между нами, наполненная рёвом двух моторов, была лучше любых слов. В ней не было школьных ролей, не было масок. Была только скорость, ночь и странное, новое понимание, что где-то там, под слоями высокомерия и притворной серости, мы... похожи.

Когда мы вернулись к гаражу, я заглушил мотор и снял шлем.

— Завтра в школе, — сказал я, — я буду делать вид, что не знаю тебя.
—Я и так делаю это постоянно, — парировала она, но в её глазах мелькнула искорка.
—А здесь... — я махнул рукой в сторону гаража, — здесь мы можем быть... собой.
—Фурией и Волком, — уточнила она.
—Фурией и Волком, — согласился я.

Она кивнула. И в этот момент я увидел не ту тихоню, не ту легенду трасс. Я увидел просто девушку. Уставшую, сильную, красивую в своём упрямстве. И понял, что игра только усложнилась. Потому что теперь я хотел не просто разгадать её. Я хотел... узнать её. Настоящую. Ту, что пряталась между Фурией и Соколовой.

Она захлопнула гараж, и мы разъехались в разные стороны. Я ехал домой, и в голове крутились её слова: «Ты пользуешься их правилами». И впервые за долгое время мне стало по-настоящему неловко. Стыдно. Она, со своей двойной жизнью, была честнее меня. Она не притворялась сильной. Она просто была ею, когда это было нужно.

А я притворялся волком, пока не нашёл настоящую Фурию.

Впереди была школа. Снова маски, снова роли. Но теперь у меня был секрет. Общий секрет. И место, где маски были не нужны. И это... меняло всё. Я не знал, к чему это приведёт. Но впервые за много лет я чувствовал не раздражение, а интерес. Живой, колючий, опасный интерес.

И где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и привычного одиночества, что-то шевельнулось. Что-то вроде надежды.

Глава 4 тоньше стекла

Он знает.

Эти два слова стучали в висках всю ночь, как стук поршней в перегруженном моторе. Он знает. Волк. Тот, от чьего взгляда я привыкла прятаться за броней безразличия, теперь видел сквозь все мои стены. Видел Фурию. Видел царапину на коже, которая стала моей печатью позора и гордости.

Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и тело ещё помнило вибрацию мотоцикла, а в ушах стоял не рёв «Кавасаки», а его голос. Низкий, без привычной школьной надменности. Голос, который говорил с Фурией как с равной. Не как с диковинкой, не как с девчонкой, которая полезла не в своё дело. Как с гонщиком.

И это было… страшно.

Потому что ломало все правила. Мои правила. Я делила мир на чёрное и белое: школа — тюрьма, трасса — свобода; они — враги, я — одиночка. Он ворвался в обе половины моей жизни и смешал все карты. Теперь в школе он был не просто раздражающим Волком, а человеком, который носил мой секрет в своих холодных зелёных глазах. А в гараже… в гараже он оказался не тем выскочкой, каким я его считала. Он молча помогал с карбюратором, его движения были точными, знающими. Он не пытался меня перещеголять или показать, кто тут главный. Он просто работал. И этот тихий, сосредоточенный Тимур был куда опаснее громкого школьного кумира.

Утром, надевая ненавистную толстовку, я чувствовала себя голой. Броня больше не работала. Он видел, что под ней. Видел, как я на самом деле двигаюсь, как смотрю. Теперь моя игра в невидимку стала в тысячу раз сложнее. Я должна была не просто быть незаметной. Я должна была убедить его, что вчерашняя Фурия — это не я. Хотя он уже всё знал. Это была игра в четыре руки, где мы оба знали финальный аккорд, но продолжали исполнять сложную, тихую сонату обмана.

В школе я ждала подвоха. Ждала, что он подойдёт с той самодовольной усмешкой и что-нибудь ляпнет. Сломает моё укрытие при всех. Но он этого не сделал.

Он вообще не смотрел на меня.

Впервые. Он проходил мимо, погружённый в разговор, и его взгляд скользил по мне, как по стулу или по таблице Менделеева на стене. Абсолютное, безупречное безразличие. Точь-в-точь как я сама делала все эти месяцы.

И это было гениально. И бесило. Потому что я-то видела разницу. В его безразличии теперь была намеренность. Он не игнорировал меня потому, что я пустое место. Он игнорировал меня, потому что мы так договорились. Это был наш тайный пакт, зашифрованный во взгляде, который мы так и не встретили. И от этого знания по коже бегали мурашки.

На уроке физики я украдкой наблюдала за ним. Он сидел через два ряда, откинувшись на спинку стула, что-то чертя в телефоне. Широкие плечи, резкая линия скулы, тёмные ресницы, опущенные на экран. Он был красивым. Чертовски красивым. И раньше эта красота была для меня просто частью его маски «альфы», которую я презирала. Теперь… теперь я видела в ней что-то человеческое. Усталость в уголках глаз, когда он думал, что никто не видит. Лёгкую нервную привычку теребить цепочку на запястье.

Он был не монолитом. Он был человеком. Со своими трещинами. И это открытие пугало больше, чем если бы он остался картонным злодеем. Со злодеем всё просто: враг. А с человеком, который видел меня насквозь… что делать?

После уроков я почти бежала в гараж. Мне нужно было пространство, запах масла, железная уверенность мотоцикла в руках. Нужно было снова стать Фурией, стереть с себя этот день томительного ожидания и странного напряжения.

Я ещё не закончила проверку цепи, как услышала рёв знакомого мотора. Он подъехал, но не заглушил двигатель. Просто сидел верхом на своём «Сузуки», сняв шлем. Его волосы были взъерошены ветром.

— Починил карбюратор? — спросил он через шум.
—Ещё ковыряюсь, — ответила я, не отрываясь от дела.
—Помощь нужна?
—Справлюсь.

Я ждала, что он уедет. Но он заглушил мотор, спрыгнул и подошёл. Не к мотоциклу. Ко мне. Стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и запах ветра с дороги.

— В школе сегодня, — начал он, и я замерла, — было невыносимо скучно.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня с лёгкой, едва уловимой усмешкой.

— Что? — не поняла я.
—Раньше я хотя бы злился на тебя. Было хоть какое-то развлечение. Гадать, что у тебя в голове. А теперь я знаю. И притворяться, что не знаю… это тяжело. Скучно.

От его слов стало жарко. Он не просто соблюдал договорённость. Он переживал её. Как и я.

— Привыкай, — огрызнулась я, снова утыкаясь в цепь. — Теперь у нас общая скука.
—Необязательно, — сказал он тихо.

Я перестала ковырять ключом. Ждала продолжения. Он сел на ящик с инструментами рядом.

— Мы можем не притворяться здесь, — он обвёл взглядом гараж. — Но в школе… нам нужно новое правило.
—Какое?
—Иногда смотреть. Ненадолго. Чтобы не сойти с ума от этой… немоты.

Идея была проста и гениальна. Полное игнорирование — это подозрительно. Надо иногда позволять нашим школьным маскам пересекаться. Мельком. Чтобы отвести душу. И чтобы не забыть, с кем на самом деле говоришь в гараже.

— Боюсь, я не умею смотреть на тебя так, как они, — честно сказала я, имея в виду всех этих вздыхающих девчонок.
—Я тоже не умею смотреть на тебя, как на пустое место, — ответил он. — Но мы оба хорошие актёры. Справимся.

Он встал, подошёл к своему мотоциклу.
—Поедешь сегодня?
—Не знаю.
—Если поедешь… я буду на старом шоссе после десяти. Без гонок. Как вчера.

Он не стал ждать ответа. Надел шлем, завёл «Сузуки» и укатил, оставив меня одну в грохочущей тишине после его мотора.

Я осталась сидеть на корточках, держа в руках замасленный ключ. Во мне боролись два чувства. Паническое желание спрятаться, закопаться, отменить всё, что произошло. И другое… тёплое, колючее, опасное любопытство. Он предлагал не просто перемирие. Он предлагал сложный, изощрённый танец, в котором мы оба будем вести и вестись. И где правила будем писать сами.

Это было страшнее любой гонки. Потому что на трассе я рисковала только собой. Здесь я рисковала… чем-то другим. Хрупким, что только начало прорастать сквозь асфальт моего одиночества.

Вечером я всё-таки поехала. И он был там. Мы не говорили. Не соревновались. Ехали рядом, и этого было достаточно. Было больше, чем достаточно. Это было признание. Молчаливое, но от этого ещё более весомое.

Когда я вернулась домой, мама, Екатерина, встретила меня на кухне тревожным взглядом.
—Динок, ты… повеселела что-то? — осторожно спросила она.

Я потрогала своё лицо. Разве? Я не чувствовала. Но, видимо, что-то изменилось. Какая-то скованность ушла из плеч. Возможно, потому что я больше не была одна в своей тайне. Теперь её носил кто-то ещё. И в этом была не только угроза. Была и странная, невероятная облегчение.

Ложась спать, я думала не о мотоцикле, не о завтрашней гонке. Я думала о том, как он теребил цепочку на запястье. О том, как сказал: «Было невыносимо скучно».

И поняла, что стена между Фурией и Соколовой, которую я так тщательно выстраивала годы, теперь стала тоньше стекла. И по ту сторону стекла стоял он. Знал все мои пароли. И я не знала, пускать его внутрь или разбить стекло, чтобы снова остаться одной. Но пока… пока мне нравилось наблюдать, как наша двойная игра усложняется. Как из чёрно-белой она становится цветной. И как в этой новой, опасной реальности моё сердце билось не только от страха, но и от предвкушения.

Глава 5 неправильные мысли

Правило номер один: не думать о нём в школе.
Правило номер два:не искать его взгляд, даже если чувствуешь его на себе.
Правило номер три:в гараже говорить только о мотоциклах, трассе и технике. Ничего личного.

Я сама придумала эти правила. После той первой встречи, после того как мы установили шаткое перемирие. Они должны были оградить меня. Сохранить контроль. Потому что контроль — это всё, что у меня есть.

Но правила начали трещать по швам. И хуже всего — я сама их нарушала.

Сегодня на алгебре, пока учитель выводил на доске формулы, я поймала себя на том, что не слежу за ходом решения. Я смотрела в окно, на двор, где он обычно стоит со своей бандой. Его там не было. И вместо облегчения я почувствовала… беспокойство. Глупое, нелогичное. «Может, он не пришёл? А если заболел? А если что-то случилось на трассе вчера, когда мы разъехались?»

Я резко встряхнула головой, заставляя себя сфокусироваться на графике синусоиды. Что со мной? Какая разница, где Волк? Он не мой друг. Он — соперник. Обладатель моего секрета. Угроза. Не больше.

Но мысли, неправильные и навязчивые, возвращались. Как та мелодия, которую не выкинешь из головы.

Я помнила, как вчера в гараже он, отвернувшись, поправлял тросик сцепления. Как мышцы на его предплечье играли под кожей при каждом движении. Как он, концентрируясь, слегка прикусывал нижнюю губу. Эту деталь я раньше никогда не замечала. Потому что раньше не смотрела. А теперь смотрела. И замечала.

Он уронил гаечный ключ, и он звякнул о бетонный пол. Мы оба одновременно наклонились, чтобы поднять, и наши пальцы едва коснулись. Я отдернула руку, будто обожглась. Он поднял ключ, посмотрел на меня. Не улыбался. Просто смотрел. И в его зелёных глазах было что-то… сложное. Не та привычная надменность или холодный интерес. Что-то мягче. Усталее.

— У тебя чёрное масло на щеке, — сказала я, чтобы разрядить тишину, которая вдруг стала густой и неловкой.
—Где? — он провёл тыльной стороной ладони по лицу, размазав пятно.
—Не там.
Я,недолго думая, потянулась и стёрла пятно большим пальцем, проведя им по его скуле. Кожа под пальцами была тёплой, немного шероховатой от ветра.

Мы оба замерли. Это было слишком. Слишком просто. Слишно по-домашнему. Я отдернула руку, чувствуя, как горит всё лицо. Он не отвёл глаз. Смотрел так пристально, что мне хотелось провалиться.

— Спасибо, — тихо сказал он. И добавил, уже почти шёпотом: — Фурия.

Моё имя-прозвище в его устах звучало иначе. Не как вызов. Как признание. Как нечто… своё.

Сейчас, на алгебре, я снова почувствовала то же тепло на кончиках пальцев. Я сжала руки в кулаки, вдавливая ногти в ладони. Боль должна была вернуть меня в реальность. Школа. Урок. Я — Соколова. Он — Волк. Всё просто.

Но ничего уже не было просто.

На большой перемене я увидела его. Он стоял у окна в коридоре на третьем этаже, один. Смотрел куда-то вдаль, на городские крыши. Выражение лица у него было такое отстранённое, почти потерянное. Таким я его никогда не видела. В его позе не было привычной собранности и силы. Была усталость. Одиночество, которое я узнавала с первого взгляда, потому что носила такое же в себе.

Я замедлила шаг. Нарушила правило номер два. Смотрела. И он, будто почувствовав взгляд, медленно повернул голову. Наши глаза встретились через толпу бегающих одноклассников.

Раньше в таких взглядах была война. Потом — договорённость. Сейчас… сейчас было просто молчаливое понимание. Я видела его усталость. Он, наверное, видел моё смятение. Мы стояли так несколько секунд, разделённые метрами коридора и сотней людей, но связанные этим странным, новым знанием друг о друге.

Потом он чуть кивнул, едва заметно. И отвернулся к окну, словно давая мне отступить. Я прошла дальше, к кабинету литературы, и всё внутри дрожало, как струна.

«О чём он думает? Что у него дома? Почему он выглядит таким… сломленным?»

Эти вопросы не давали покоя. Они были личными. Они нарушали правило номер три самым грубым образом. Но я не могла их отключить.

После уроков я почти бежала в гараж. Мне нужно было железо, масло, конкретные задачи. Нужно было вернуть себе твёрдую почву под ногами.

Я возилась с цепью уже час, когда он приехал. Не на мотоцикле. Пешком. В школьной куртке, с рюкзаком за плечом. Он выглядел… обычным. Не Волком, не гонщиком. Просто парнем. Усталым парнем.

— Привет, — сказал он, прислонившись к косяку.
—Что случилось? — спросила я сразу, отложив ключ. — С «Сузуки»?
—С «Сузуки» всё в порядке, — он вошёл, сбросил рюкзак на пол. — Просто… не хотелось ехать. Хотелось пройтись.

Он сел на старый ящик из-под покрышек, опустил голову в ладони. Это было так на него не похоже, что у меня внутри всё сжалось.

— Тимур? — осторожно произнесла я его имя. Впервые. Не «Волк». Тимур.

Он вздрогнул, поднял на меня глаза. В них было что-то ранимое, что он тут же попытался скрыть, но было поздно. Я уже увидела.

— Всё нормально, — буркнул он. — Просто семейный день сегодня выдался тяжёлый.

Он не стал распространяться. Но этих слов было достаточно. Я поняла. Поняла, что его дом — не крепость. А может, и крепость, но в которой он — пленник. Как и я в своём, только иначе.

Я молча подошла к мини-холодильнику, достала две банки холодного чая, протянула ему одну. Он взял, кивнул в благодарность. Мы сидели в тишине, попивая чай, и эта тишина уже не была неловкой. Она была… общей.

— Знаешь, — сказал он вдруг, не глядя на меня, — иногда я завидую тебе.
Меня это ошарашило.
—Чему? Моей гениальной способности быть серым пятном?
—Нет, — он покачал головой. — Твоей… цельности. Ты там, в школе, — это маска. Но ты её не ненавидишь. Ты её используешь. Как инструмент. А я… — он замолчал, сжав банку так, что алюминий хрустнул. — Я иногда не понимаю, где маска, а где я. Волк в школе, Волк на трассе… А где просто Тимур?

От его слов в горле встал ком. Потому что я задавала себе тот же вопрос. Где просто Диана? Не Соколова, не Фурия. А я?

— Может, его и нет, просто Тимура, — тихо сказала я. — Может, мы все — просто набор масок, которые надеваем в зависимости от обстоятельств.
—Мрачная теория, — он хмыкнул.
—Зато честная.

Он посмотрел на меня. Долго.
—А здесь? В гараже? Какая у тебя тут маска, Фурия?

Я задумалась. Раньше бы ответила сразу: здесь я настоящая. Но теперь…
—Не знаю, — призналась я. — Раньше я думала, что здесь я снимаю все маски. А теперь… теперь я думаю, что, может, Фурия — это тоже маска. Просто самая удобная. Та, в которой мне дышится легче всего.

Он кивнул, как будто понял. Понял без лишних слов.
—Тогда, может, давай в этом гараже попробуем быть… без масок? Хоть иногда. Не Фурия и Волк. Просто… Диана и Тимур.

Сердце упало, потом подпрыгнуло где-то в районе горла. Это было страшнее, чем любая гонка. Страшнее, чем раскрытие тайны. Это было приглашение в неизвестность. Туда, где нет готовых ролей и прописанных правил.

— Я не знаю, как это, — прошептала я.
—Я тоже, — он улыбнулся, и это была усталая, но настоящая улыбка. — Но можем попробовать. Если захочешь.

Он встал, взял рюкзак.
—Подумай. Мне… мне нужно идти.
—Тимур, — снова позвала я его по имени, останавливая в дверях. Он обернулся. — Завтра. В школе. Урок химии. Я… я посмотрю на тебя. Ненадолго. По нашему правилу.

Уголки его губ дрогнули.
—Я буду ждать.

Он ушёл. А я осталась сидеть в гараже, обхватив руками колени. Правила были окончательно порваны в клочья. Я думала о нём. Не как о противнике или союзнике. Я думала о нём как о Тимуре. Парне с тяжёлым взглядом и усталой улыбкой. Парне, который, как и я, искал себя среди масок.

И самое ужасное, самое неправильное было в том, что мне… хотелось его искать. Вместе. И это желание было страшнее всего, что я знала. Потому что оно было живым. Настоящим. И принадлежало не Фурии и не Соколовой. А мне. Той, что где-то посередине.

Глава 6 слабое место

Я ненавижу зависимости. Бензин, масло, запчасти — да, это необходимо. Но люди? Чувства? Это слабость. Уязвимость. Волк-одиночка не может позволить себе слабых мест. Их используют. В них бьют.

А теперь у меня появилось слабое место. И оно было ростом примерно метр шестьдесят пять, с зелено-карими глазами и двумя лицами.

Она, чёрт возьми, влезла в мою голову как вирус. Раньше мои мысли в школе крутились вокруг мотора, гонок, того, как поставить на место очередного выскочку. Теперь я ловил себя на том, что ищу в толпе её серую толстовку. Не потому что хотел её дразнить или пугать. Просто… чтобы знать, где она. Чтобы убедиться, что она здесь. Цела.

Это было идиотски. По-детски.

И ещё хуже было то, что я начал её понимать. Раньше её тихость бесила, казалась слабостью. Теперь я видел в этом железную дисциплину. Видел, как она, отвечая у доски, сжимает пальцы в кулак, чтобы они не дрожали. Видел, как её взгляд на секунду загорается азартом, когда на физике речь заходит о скорости и трении, и как она тут же гасит этот свет, опуская глаза. Она не боялась. Она контролировала. Каждое движение, каждое слово. И это… вызывало дикое уважение.

В гараже правила игры снова сместились. «Попробуем быть без масок», — сказал я ей. Самый тупой мой поступок за последние годы. Потому что быть без масок — это страшно. Это значит показать шрамы, которые не видны под кожей.

И она… она смотрела на эти шрамы. И не отводила глаз.

Вчера мы сидели на старых покрышках, пили газировку, и я рассказал ей про отца. Не всё, конечно. Не про его холодные расчёты, не про то, что я для него — неудачная инвестиция. Я сказал только: «Он ждёт, что я буду как старший брат. А я не могу. И не хочу».

Она слушала, не перебивая. И потом тихо спросила:
—А кто ты хочешь быть, Тимур?
Не«Волк». Тимур.

У меня не было ответа. Никто никогда не спрашивал меня об этом. От меня ждали. Требовали. А она — спросила.

— Не знаю, — пробормотал я, и это была самая честная, самая жалкая фраза в моей жизни.
—Я тоже, — сказала она. И её признание не сделало меня слабее. Наоборот. Оно стало мостом между нами. Хрупким, шатким, но настоящим.

А сегодня в школе случилось то, что окончательно перевернуло всё.

Роман Козлов, туповатый качок из одиннадцатого, решил, что после моей «ссоры» с Соколовой (которую мы изображали первую неделю) она стала законной добычей. Он начал с глупых «случайных» толчков в столовой. Я видел, как она вжимается в плечи, но не отстраняется, не огрызается. Её лицо было каменным. Она терпела. Потому что реакция — это внимание. А внимание — крах её маски.

И это зрелище — её тихое, гордое терпение — вогнало в меня красную пелену ярости. Не справедливости. Не рыцарства. Собственнической ярости. Он смел трогать то, что… что стало моим. Моей тайной. Моим слабым местом.

Я подошёл, когда он «случайно» пролил на неё компот. Липкая красная жидкость растеклась по её серой толстовке. Она стояла, сжавшись, глядя на пятно, а Козлов хихикал.

Я не кричал. Не задирался. Я просто встал между ним и ею. Близко. Очень близко.
—Извинись, — сказал я тихо. Так тихо, что вокруг сразу замолчали.
—Да ладно, Волк, это же просто Соко…
Я не дал договорить.Моя рука схватила его за галстук (дурацкая школьная форма) и притянула так, что наши носы почти соприкоснулись.
—Извинись. Перед ней. — каждое слово было отчеканено из льда.

В его глазах мелькнул страх. Настоящий. Он буркнул что-то вроде «извините» и ретировался. Толпа рассеялась. Мы остались одни — я, она и это дурацкое красное пятно на её груди.

Она подняла на меня глаза. И в них не было благодарности. Была паника.
—Зачем ты это сделал? — прошептала она. — Теперь все будут говорить…
—Пусть говорят, — отрезал я, всё ещё кипя. — Он не имеет права.
—Ты не имеешь права решать, что он имеет! — в её голосе впервые зазвучали эмоции в школе. Гнев. Испуг. — Ты всё испортил!

Она развернулась и почти побежала прочь, к выходу. Я остался стоять, сжимая кулаки, с горьким привкусом во рту. Она была права. Я всё испортил. Наш хрупкий, молчаливый договор. Теперь о нас будут сплетничать. Теперь связь будет заметна.

Но я не мог иначе. Видеть, как её унижают… это было всё равно что видеть, как царапают мой «Сузуки». Нет. Хуже.

Весь день я метался. Злился на себя. На неё. На Козлова. На весь этот цирк. После уроков я не поехал в гараж. Я поехал на трассу и гонял до тех пор, пока в ушах не застучала кровь, а мышцы не горели огнём. Но даже скорость не выдула из головы её испуганное лицо.

Она была там, в гараже. Сидела на полу, спиной к своему «Кавасаки», и что-то чертила мелом на бетоне. Толстовка была снята, под ней чёрная футболка. Пятно от компота, наверное, отстирывала.

Я заглушил мотор, но не слез. Сидел на мотоцикле и смотрел на неё.
—Приехал выяснять отношения? — спросила она, не глядя.
—Приехал извиниться.
Она подняла голову.Удивлённая.
—Я накосячил, — сказал я, снимая шлем. — Полез, куда не просили. Испортил твой план.
Она вздохнула,отложила мел.
—Да. Испортил.
—Но я не жалею, — добавил я честно. — Увидел бы это снова — накосячил бы ещё раз.

Она посмотрела на меня, и в её глазах плескалась целая буря: злость, понимание, усталость и что-то ещё… что-то похожее на ту же зависимость, которая мучила меня.
—Я знаю, — тихо сказала она. — В этом вся проблема. Я тоже… не жалею, что ты это сделал.

Мы смотрели друг на друга через полутьму гаража. И в этот момент что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Мы перешли какую-то черту. Больше не было «Фурии и Волка». Не было «Соколовой и того парня». Были мы. Двое идиотов, которые вляпались во что-то гораздо большее, чем секрет или гонки.

— Что теперь? — спросил я.
—Не знаю. Но скрывать это… будет ещё сложнее.
—А надо скрывать?

Она замерла. Это был главный вопрос. Самый опасный.
—Я не готова, — призналась она. — К их взглядам. К вопросам. К тому, что эту часть моей жизни… — она махнула рукой между нами, — будут разглядывать, обсуждать и пачкать.
—Тогда не будем, — сказал я. — Не будем ничего объявлять. Пусть думают что хотят. А мы… мы будем знать.

Она медленно кивнула. Это было компромиссом. Шатким, как и всё между нами.
—Ладно, Волк, — сказала она, и в её голосе снова появились нотки лёгкой, знакомой иронии.
—Ладно, Фурия.

Я слез с мотоцикла, подошёл, сел рядом на пол. Плечом к плечу. Мы молчали. И в этой тишине не было нужды в словах. Всё было понятно.

Теперь у меня было слабое место. И это слабое место умело гонять на мотоцикле лучше многих, смотрело на мир умными, усталыми глазами и сидело сейчас рядом, разделяя со мной тишину гаража. И я понял страшную правду: я не хотел от этого слабого места избавляться. Даже если оно когда-нибудь станет причиной падения.

Потому что впервые за долгие годы я чувствовал не тяжесть одиночества, а его вес. И этот вес был… живым. Настоящим. И он назывался Дианой.

Глава 7 точка кипения

Это был обычный вторник. День, который должен был раствориться в серости, как и все остальные. Но вселенная, видимо, решила, что наша хрупкая договорённость о тишине и тайне — это слишком скучно.

Ко мне подошёл Илья. Тот самый спокойный, умный парень с нашего потока, который сидит на первой парте и действительно разбирается в химии. Мы иногда обсуждали задачи, потому что я молчала, а он объяснял понятно, без снисходительности. Он не был частью той шумной стаи, что крутилась вокруг Волка. Он был… безопасным.

— Диана, привет, — он улыбнулся, поправляя очки. — Ты не смотрела задачу номер семь? У меня какой-то ступор.

Я кивнула, достала тетрадь. Мы стояли у окна на пустом после уроков этаже. Я показывала ему своё решение, он внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы. Это было просто. Нормально. Никаких двойных смыслов, никакого напряжения. Просто химия.

И тут я почувствовала взгляд. Тот самый, острый, колкий, который я научилась узнавать даже спиной. Я медленно подняла голову.

В конце коридора, в полумраке у лестницы, стоял Тимур. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Его лицо было скрыто тенью, но поза… поза была как у хищника, замершего перед прыжком. Вся его привычная расслабленность исчезла. Он был напряжён, как тетива.

Моё сердце ёкнуло. Илья что-то говорил, но я уже не слышала. Я смотрела на Тимура, пытаясь понять, что происходит. Мы же договорились. «Пусть думают что хотят». Почему он смотрит так, будто я совершила предательство?

Илья, заметив, что я отвлеклась, повернулся, следуя за моим взглядом. Увидел Тимура. Слегка поморщился.
—О, Волк. Ну ладно, не буду отвлекать. Спасибо за помощь, Диана.
—Не за что, — автоматически ответила я, всё ещё не отрываясь от Тимура.

Илья, бросив на него ещё один осторожный взгляд, быстро удалился. Мы остались одни в пустом коридоре. Тишина повисла тяжёлой, звенящей пеленой.

Тимур двинулся с места. Не быстро. Медленно, почти небрежно, но каждый его шаг отдавался в моих рёбрах глухим стуком. Он подошёл так близко, что я почувствовала запах ветра и чего-то металлически-горького — его злости.
—Интересная консультация, — произнёс он. Голос был ровным, слишком ровным, будто выточенным изо льда. — Не знал, что ты так… общительна.

В его тоне не было ни капли прежнего понимания или той странной нежности, что иногда проскальзывала в гараже. Была холодная, ядовитая насмешка.
—Это Илья. Мы решали задачу, — сказала я, пытаясь сохранить спокойствие. Почему я оправдываюсь? Я не сделала ничего плохого.
—Вижу, что решали, — он кивнул, его зелёные глаза пробежались по мне, будто оценивая товар. — Очень увлечённо.

Во мне что-то ёкнуло и перегорело. От несправедливости. От его тона.
—Ты что, ревнуешь? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Его лицо исказила гримаса, будто он почувствовал отвратительный запах.
—Ревную? — он фыркнул, но в его глазах мелькнула искра чистейшей ярости. — К этому очкарику? Ты серьёзно? Мне просто… интересно. Ты со всеми так, или только с теми, кто не представляет угрозы для твоего хрупкого мирка тихони?

Удар пришёлся точно в цель. Больно. Унизительно.
—Убирайся к чёрту, Волк, — прошипела я, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не тряслись. — Ты не имеешь права…

— Я не имею права? — он перебил меня, сделав шаг вперёд, и я инстинктивно отпрянула к стене. — Я, который покрывает твою дурацкую тайну? Который играет в твои немые игры? Я не имею права интересоваться, с кем ты тут строишь глазки?

Это было уже совсем не то. Это была атака. Грязная, несправедливая, сметающая всё, что мы по крупицам строили эти недели.
—Ты с ума сошёл, — выдавила я. — Никаких глазков не было. Это ты сейчас ведёшь себя как придурок.

Он замер, его взгляд стал тяжёлым, непроницаемым. Вся ярость словно схлынула, оставив после себя пустоту и что-то тяжёлое, похожее на разочарование.
—Знаешь что, Соколова? — сказал он тихо, почти шёпотом. — Играй дальше в свою безопасную жизнь. С очкариками и учебниками. Это явно больше твоего уровня.

Он развернулся и ушёл. Не быстро, не сгоряча. Спокойно, размеренно, как уходят навсегда.

И он действительно ушёл. На три дня.

На следующий день его не было в школе. Его «Сузуки» не было на привычном месте. Тишина, которая осталась после него, была оглушительной. Я ловила себя на том, что в каждой толпе ищу его затылок, в каждом звуке мотора на улице — узнаю рёв его двигателя. Но ничего.

Я злилась. Я была в ярости на него за его несправедливые слова, за его внезапный уход. Но под слоями злости клокотал страх. А что если он… расколет? Что если ему надоела наша сложная игра, и он решил всё разрушить?

После уроков я неслась в гараж, глупо надеясь, что он будет там. Что это был просто его дурацкий спектакль.

Гараж был пуст. Только мой «Кавасаки» да его «Сузуки» под брезентом, немое напоминание. Воздух был неподвижным и мёртвым. Я села на пол, обхватила колени и уткнулась лбом в джинсы. Внутри была пустота, хуже любой ярости.

На второй день его отсутствия я уже не злилась. Я боялась. Что-то случилось. Не мог же он просто так исчезнуть из-за дурацкой сцены. Может, с ним что-то? Может, отец? Может, авария? Глупые, панические мысли крутились в голове, не давая сосредоточиться ни на чём.

Вечером второго дня я не выдержала. Я взяла телефон и написала ему. Коротко: «Ты где?»
Сообщение осталось непрочитанным.Через час я написала ещё: «Извини. За всё».
Тишина.

На третий день я перестала искать его в школе. Я просто существовала на автопилоте. Илья снова попытался заговорить со мной о задаче, но я просто покачала головой и ушла. Я видела, как он недоумённо пожал плечами. Мне было всё равно. Мне было безразлично всё, кроме этого гнетущего чувства потери, которое я даже не могла назвать.

После школы я снова пришла в гараж. Я не стала переодеваться. Я села рядом с его зачехлённым мотоциклом, положила ладонь на холодный брезент.
—Где ты, придурок? — прошептала я в тишину. — Приезжай. Объясни. Поругайся ещё раз, если хочешь. Только… вернись.

Тишина в ответ была издевательской. Я осталась одна со своим страхом, своей обидой и с горьким осознанием: что-то сломалось. Что-то важное и хрупкое. И я не знала, можно ли это починить. И больше всего я боялась, что он уже не захочет это чинить. Что эта точка кипения, до которой мы себя довели, испарила всё, что было между нами, без остатка.

А ночью, когда я уже почти проваливалась в сон, на телефон пришло уведомление. Одно. От него.
Я вскинулась,сердце заколотилось.
На экране было только два слова,сухих и безличных:
«Всё в порядке.»

И всё. Ни объяснений. Ни «вернусь». Ни «извини». Просто констатация факта: он жив. И этого, видимо, с его точки зрения, было достаточно.

Я отбросила телефон на одеяло и сжалась калачиком. Слёз не было. Была только усталость и каменная тяжесть в груди. Он был в порядке. А я — нет. И в этой диспропорции была вся суть нашей странной, исковерканной связи. Он мог уйти и вернуться, когда захочет. А я оставалась здесь. Ждать. И гадать, на каком мы теперь свете.

И впервые за всё время мне захотелось не быть Фурией. Мне захотелось быть просто девушкой, которая может позвонить парню и накричать на него. Или разрыдаться. Или сказать, что скучает. Но я не могла. Потому что я была Фурией. А Фурия не плачет. Она просто ждёт следующей гонки. Даже если не знает, приедет ли на неё её главный соперник.